Отметки Зеркала

…

Проигнорировав замечания Ганса и мамы, Мила, нацепив нелепые (по мнению подружек) серьги конца 20-х годов ХХ века и плотно накрасившись — побежала к единственной в городе ветке общественного транспорта, связывающего два не совсем приятных района. Было холодно. Телефон не ловил. Нависли низко-взороограниченные и давящие, чёрно-мрачно-задыхательные, тучи, их завитки и клубки терялись за антеннами многочисленных, вездесущих домов, что окружали взор неровным полукругом, не жилища-здания: зубы кота переростка, укусившего консерву и сломавшего их. Автобус дрожал, подскакивая козлом на камнях и кочках, заносило и на залитых участках калдобинного асфальта, травы. Вывески надоели. Тошнило от запаха дешёвого топлива: удивительно не электрический, откуда извлекали тот вопрос, скорее всего, сливали мазут, масло, бензин и прочие продукты переработки. — Крик, — объявил хриплым басом водитель, потирая повязку на глазу: всклокоченные патлы, кожа в пятнах, страшная улыбка оптимизма не добавляли, — девочка, какая красивая и одна в Олдскул дистрикт? Не хочешь… Мила, испугавшись, вылетела из двери и припустила по…гравийке. Домашняя девочка, комнатная. Куда попала? Крик кого? Увидела вывеску. Выдохнула. Хлынул ливень. Заскочила, автобус проехал мимо, мигнув фарами, бар странный и немного пугающий. Поездок только красивый. О, музыка! Поезд. ЧТО?! «Фу-у-у-, что они там… — хотелось блевать, выбежала обратно, одежда намокла тут же. — Мама убьёт, Ганс наругает!» — видеть настолько откровенное она не привыкла, заплакала, ей четырнадцать, это как-то слишком. Или это…возвращался и ехал К НЕЙ! Чёрт! Бегом! Она удалялась вглубь Термитника, не особо понимая куда бежит, страшно. Ошиблась или он нарочно? — Садись, — подъехала с виду дорогая машина без номеров, человек не внушающий доверия с татуировкой голой женщины на груди, его неровная чёлка качалась в такт зигаговским движениям, — Грег, гони! Вжимай! Погнали! Когда ж уже эти суки остановятся, не страшно вот так к незнакомому?.. — Но вы ж…спасли? Незнакомец усмехнулся, ехидно качая головой. — А, если бы мы в сговоре? — Мила, вжавшись в кресло, разрыдалась. — Тише-тише, извини…живёшь где? — Не пугай, была бы беременной, хэ! — Я?! ДА ЧТО ВЫ СЕБ… — Лет-то сколько? — услышав ответ, кивнули оба. — Вполне, райончик такой, пешеход прав, пока жив, там, откуда ты: по-другому всё…эх…Грег, вон, знает. Тот болезненно вздохнул, мрачно полосанув взглядом по заднему сидению. — Да…всё когда-то было, но…да, какого хера! Какого хера снова, девку какую-то спасаем, Шаза, оно нам надо? Вдруг… Шаза (у Милы были глаза круглые-круглые, от ужаса, удивления и восхищения; известный бандит, которого уважали и спрашивали совета даже многие силовики). — Не буду при ребёнке… — Не ребёнок!!! Они зааплодировали, смеясь. — Короче, не делай вид, крашенный, что тебе всё равно, — Шаза вздохнул, открывал дверь, сделал приглашающий жест, — ваша остановка, мадмуазель? — Мила…Мила Гюлер, — она решила, что молчать будет невежливым, — Спасибо. — А это не ваш… — но её уже след простыл, хотя слышала улыбки в голосах спасителей. — Посмотрите, да, да, босс, ты прав. Никогда его не забуду и то, как он умер!!!

…

Айвенон ждал её с букетом цветов около здания оперы. Маргаритки. С запахом. — Где стырил? — Нормальная, Гюлер? — он улыбался, краснея и пряча щёки в среди лепестков. — Я работаю вообще-то. — Ой, работает он… Айвенон погрустнел, опустил руку, которую хотел протянуть. — Спасибо, — снова чихнул, пробурчав, — понацепила хламьё всякое и думает, что красивая… Мила застыла. Это что зря? В смысле? — Ты!!! — И ты тоже, неприятно, — лицо, заливавшееся уже соплями, стало неприятно красным, — флористом я…имя цветочное… Слёзы. — Прости, ты плачешь, чтоль? — Аллергия у меня! Дура! Сели на лавочку. — Кто-то будет извиниться? — Нет. Ты не извинилась. — Не буду, я девочка, а ты… — Вам можно плакать, а мы вечно прикрываться должны!!! Забирай. Я: ДОМОЙ!!! Она так и осталась стоять с букетом, не понимая, что происходит и только на перекрёстке дошло, что это было как-то некрасиво и неправильно. — Айвенон!

…

Всю неделю Айви не писал и не звонил ей, как и она ему. Дулись друг на друга и маялись друг без друга. Пришла мысль что-то вытворить: напиться, знала, что у дади (это секретное прозвище его близнецами) хранилась выпивка. Где-то у Корпуса, в гараже, в загашнике. План подойти и «спиздить» (слово-то какое, взрослое, ха-ха; и явно НЕБЛАГОПОЛУЧНОЕ, е-е-е) казался идеальным. Подкралась, предварительно тщательно накрасившись (ресницы клеила, конечно), нарастив экспресс ногти максимального размера, запихнув, едва ли не всю, хранившуюся в доме, вату, вместо груди, напялив очень короткую юбку и прабабушкины туфли на высоченном каблуке, а сверху какой-то безумно дорогой наряд, красивую рубашку с длинными рукавами, плащ холщовый, парик, огромное пенсне и какую-то приблуду, значение которой толком не знала. Здание охранялось. Стоял брат, странно разговаривающий с Нарсисом, Миле стало противно, вспомнился «Крик» и эти обсуждения одноклассниц. Неужели Ганс такой же, фу! Бе-е-е. — Мадмуазель? Игнорировать. Говорила в специальный микрофон и устройство. Во-кор-дёр с неройсетями. Голос, внезапно, громовой бас, напоминающий трубной вой слона, окатил в ухо. Отходняк долгий. — Где у вас тут моро-о-оженное, месьё-о-о-о, — укротить получилось, — я хочу пива и ры-ы-ы-ыбы. «Транс или дебилка? — слышалось с разных сторон. — Курица, фрик какой-то, документики проверить бы…» На «документиках» Мила ускорилась, едва не падая лицом, но ловко, по её мнению, выруливала из ситуации, зеркало сбила на чьём-то байке, пнула кошку (откуда, их же гоняют?), едва не упала на старушку. «Страшный он, этот алкоголь, я трезвая ещё, а уже фигово, — думала, добираясь до заначки, — вот, пароль дадя Нарси разболтал случайно, а-ха-ха, думал, что я выключила мобильник, хи-хи, Ганс туповат в телефонах, или?». Спрятанное нашлось. Схватила. Отпила, выдохнув сперва, сразу две трети и обмаралась, слёзы градом текли по лицу, кашель, под ногами образовалась лужа. Пришлось сглатывать. Встала, опёрлась на какой-то столб и…о-о-о-о-о, она ничего, ничегошеньки не видела. Лишь какие-то дурацкие силуэты, ноги подкашивались, тошнило, шатало. БЕЖАТЬ! И почему так смешно? Кто назвал её по имени? Её? — Мила? МИЛА-А-А-А-А-А-А-А!!! — кажется, это Ганс, улыбнулась ему. — Бра-а-а-а-а-а-атик! Я так тебя…люблю-у-у-у-у-у-у-у! — бутылка осталась в руках. Всё.

…

Проснулась от дичайшей головной боли, тело болело, мучила жажда и голова пустая. Её, что сбила машина? — Нет, — сочувственно, но с долей веселья, ответил Ганс, — сейчас-сейчас, лоб протру…не-е-ет, мама запретила давать тебе лекарства, неизвестно какая реакция, кстати, — он заржал, не сдерживаясь, — нафига ты смирительную рубашку напялила, ходули бабы Гермионы, парик с анатомички, ногти с дела маньяков и хомут с кобылы? Её стошнило. — ЧТО?! С АНАТОМИЧКИ?! — глаза полны ужаса. — Ногти? Фу-у-у-у, Ганс, смирительную? Я дура, да? Инквизитор, в редкие моменты жизни, снявший форму, вытирал слёзы из глаз. Покачал головой. — Нет, ребёнок ещё? А… — он побледнел, принюхался. — Это…откуда? Мила! — захват. — От тебя травой пахнет!!! ПОЧЕМУ?! Она плакала. Разжал пальцы. — Это Шаза… — Что? Ты с ума сошла! — Не. Кричи. На. Меня…спас вообще-то…один, теперь другой. Ганс, всё же, улыбнулся. — Ладно, докладывай…а-а-а, — протянул недобро, — с этим общаешься? Так и знал. Пришлось всё рассказывать, объясняя. — И он не поинтересовался, где ты была столько?! Обиделся, блять! Цветочек ёбанный…я ему ещё!!! — НЕ НАДО!!! Я сама, оскорбила, я-я-я-я… Всхлипывая, проквакала и это. Стыдно. — Всё равно дурак! И ты…кинулась в машину первого… — Предупреждали сами, да, кажется, — к Миле вернулось привычное ехидство, — вашей инквизиторской заднице стоит наведаться в Термитник и всё…всех пошугать там, чтоб знали, как малину портить, постойте на стрёме, устройте шмон… — Мила, — голос Ганса стал угрожающим, — я проверю твои слова, но, если…это ЧТО ЗА ВЫРАЖЕНИЯ, чёрт дери, с кем ты связалась? — Все так говорят, у нас… Он сел, вперившись в стену. — Ты: не все! — и внезапно сам всхлипнул, закрывая лицо руками. — У меня никого…никого, кроме тебя и Сабри, не осталось, даже…отнош…не клеятся…и ты. Почему не позвони-и-и-ила? Ей всегда было и грустно, и весло наблюдать за ним, когда он такой. Странный. — С Нарсисом?! Ты что: из этих, да? Ганс затравленно отвернулся, стало жаль. — Мила…не надо, не бросайте, если вас не станет…нет, даже думать боюсь. Опять стыд и чего прицепилась?

…

Айвенон позвонил попозже, смеялся, но внезапно вдруг извинился. — Айви, ты чего? — Брат твой…Ганс, выругал, потом дадя и мама и…бабушка, короче, пойдём в оперу? Дадя выторговал у одного стажёра: круто быть капелланом у двоечника в автошколе… — Ага, и меня обругали. В этот раз собирала её мама, кстати, она специально не дала ей антипохмельное (жизни ничего не угрожало), урок. Мила думала целоваться весь этот дурацкий вечер, что может быть интересного в месте, где странные взрослые воют, но лишь увидев, завороженно пялилась на сцену. И держала Айви за руку. Рядом смотрели представление Нарсис и Ганс, периодически сталкиваясь взглядами и будто ошпариваясь, отворачивались. Круто. Кстати, тогда кто-то звал собаку: у кого-то они, всё же были, мелкую такую, вредную. Утром в документах Ганса Гюлера, отданных на подпись Приору: «И всё-таки, ШМОН, МАЛИНА, СТРЁМ!!! ШУГАТЬ! приписка: говно, залупа, пенис, хер, давалка, хуй, блядина…головка, шлюха, жопа, член, еблан, петух…МУДИЛА», а дальше у неё чернила кончились да, и стыдно стало.

…