Отметки Зеркала

…

Периметр частично открыт. Опытные месье сидят вразнобой, в составе которых и Фарук, едут: их ждёт неизвестное, поэтому все пьяные. В хлам. Кто-то, явно бисексуальный (бурно рассказывающий о похождениях с девушками) лазит у него под одеждой. Гладит. Мнёт, тренированные годами хорошей службы, ягодицы. Аккуратно, почти невинно и делает вид, что ничего такого не было. Жуёт губы. — Посвящённый! — вчерашний стажёр смотрит огромным глазами. — Иди сюда, посвящённый! Неопытные жмутся друг к другу, вжимая голову в плечи. Событие масштабное, опытных не хватит. Фарук смеётся по-доброму, пьяно рассматривая «ухажёра»: лупоглазый, явно только после училища и подготовительных курсов, в нелепой, явно не по размеру одежде. Сам таким, что ль был? — Месье… — Давай по имени, — тренированная рука на колене, — бреешь? — голос на ухо, ещё ниже. — А там бреешь? Странный посвящённый, тут же сжался. — Месье… — лицо, с пробивающейся щетиной, кривилось. — Я-я-я-я…. — Тише, прости. Завозился, чуть дальше Ришар, снявший инквизиторскую форму: то мала, то привычка держать руки за спиной кривила, а может и жара уже? — Ой...чего? Сам ж полез….хи-хи… — Да, — парень сделал это снова, но испуганно отдёрнул руку, — с девушками оно...само-собой, а...это...ОГО! — Члены не видел? — Харэ, явно би, но не знал, — Фарук потянулся за поцелуем, впился и застонал: извращенец ли он, кайфовать, пусть и от (сколько ему там?) двадцатилетней гомонеопытности? — Как звать? — Оруэлл. Джордж Оруэлл, — запротестовал, — не надо...ненавижу эту херню, раз двести читал, находил в се-е-е-ети, ах! — У меня хоть и девушка на горизонте, можно просто… «Просто» вылилось в Ришаровскую дрочку и втягивании воздуха. Целовали оба, и сами. — Жаль, что мне...ладно, Фарук, я тебя обожаю. Оруэлл, который больше представлялся так, вырубился, откинувшись на плечо и спину случайных любовников, одного и другого. Машина зашла в крутой поворот. Мост, тот же, восстановили, поставили дорожные знаки, посты. Играла доштормовая музыка Старой Франции, её вальсы, танго и кабаре. Клонило в сон. А Фарук лишь думал о странно напрягшемся парне, когда приняли определённую позу. И браслетике с текстом романа. «Ненавидит...а-ха-ха!»

…

Прибыли. Послышали восхищённые: «Вау!», «О-о-о», «ОГО», «Вот это ДА-А-А-А...интересно, а там есть акулы?», Фарук пробудился не каждый день от опытных, да, матёрых. Открыл глаза. Кажется, его огрели по голове. Кажется, забрали весь воздух с лёгких. Кажется...он умер? Фарук увидел океан. Огромный. Какой же он огромный, словами не описать, боялся даже представить сколько денег уйдёт на смски, но...напишет. Не скоращая по привычке. Сокращать преступление! МЫСЛЕПРЕСТУПЛЕНИЕ... — Ни-ху-я… — Рандо, — у Ришара болит голова, кроме развлечений общался с девушкой в чате всю ночь. — Тебя какого сюда прислали?! Иди… Фарук молча встал у разрушенного временем парапета, опираясь, смотрел на волны. Тень неясного бродила. Чего испугался Оруэлл? Бухта ответа не давала: острые, как перемороженный сыр, скалы хищно-охристо смотрели из-под опасной обрывистой зоны. Летали чайки. Вот и он сам. Тоже стоял, в фиалковых грозлах плескалось отражённое небо, до уреза не доходило. Часто-часто моргал, кривя губы. Больше в нём...внезапно в нём не осталось той неловкости мальчишки: надлом, и над стольным послом у костра над столом...чертыхнулся священник в, а быть может, в а мы были юны, а вы были милы и страдали по Греции Древней, и страдали вот зря. — Заря...зарница, всегда путаю эти понятия, месье...Фарук...хм… — парень ещё постоял-постоял и… «...и умер, — внезапно подумал Фарук, — всегда путаю эти понятия, — ничто ни в тоне, ни в голосе и тембре-наклоне головы, ничто не нравилось, — это как-то...жутко!» «Заря, как любовь, а зарница — что? Секс, грубый секс, секс без согласия?», приходили только такие сравнения и никакие другие.

…

Огромные валуны не скроют попыток самоубийства. Успели. Потный Ришар ругался. —...всё настроение портишь, — в глазах-огурцах, букетах и изумрудах поочерёдно сменялись эмоции, как овощи, цветы или драгоценные камни, волнение, — Оруэлл? Фарук не стал ругать коллега или, всё-таки, товарища, приятеля? Не стал: за нападки из-за волнения. Всё же, что победило? В итоге? Где занос? Куда? Напиться бы. Желательно до пробуждения в Нью-Пари. — Я бы предпочёл остаться здесь, — бормочет Оруэлл, — среди камней...как-то спокойнее. Немногословному и вечно не задающему лишних вопросов с трудом удалось подавить драку. Разбивались огромные, двух-трёх-четырёх-пятиметровые волны, оборащиваясь вдруг монстрами, выпрыгивая наберег-на берег рыба. Костры. — О, пожрём. — Рандо, тебе бы жрать… Что-то между Рандо и Оруэллом не нравилось: взгляд, оговорки, жесты, напряжённость. Южный ветер приходил в мысли и налетал. Сумерки. Плита из камня. Палка, омытая. Палка. С зарубками и зазубринами. Тонкий-тонкий свист. — Назад! НАЗАД!!! — кажется, они тут не одни. — К бою, только не убивайте, по ногам и не приближайтесь: сами подохнуть, и их...того…

…

Два грёбанных часа отбивали атаку неизвестно откуда взявшихся аборигенов. Позабыло выжившее человечество про оружие древнего, древнее-первое, где в тумане… — Опять романсы, месье… — Сотни раз уже: Фарук! — Месье Фарук, — парень всё равно настаивал на некоторой дистанции, — извините, — опять вылез юнец и неопытный, лжец? — Проехали. Потерь нет? — Никак нет, товарищ, — Оруэлл подражал армейке прошлого, выструнился, — раненые есть. В обеих сторон. По вашему приказу: не приближаемся, но медика, в маскхалате отправили, вроде жив...пока. Фарук «всёкнул» жестом, небрежно, ничегонезначаще и уже уходил, когда вдруг зацепился за… — Маскхалат? Зачем. — У тех какой-то культ...там… — У всех них какой-то, не можем мы без, — немногословный вспомнил о своей немногословности и накинул ветровку, она была огромной, явно на жирного мужика с термитной базы, бывшей когда-то с приставкой тур-, правда странный вид отдыха, только потом там нашли наркобизнес и проституцию, с...о, блять...нет, сколько лет служит эта тема не для него. — Как Рандо без приставки? Ветровка какого-то его не то брата, не то отчима...не… — и Оруэлл, улыбнувшись, ушёл. Под канонаду капель, солёных. Брызгливых. Метких, в кидании пеной, исчезательных и растаянных. — Бывает. Вот тебе и простой Огюст? Может он и не знае...о может «зна», но «нихрена» «не дела». Это разные вещи. Выдерживает ли это всё сослагательное наклонение или срок давности? Назовите, пожалуйста, границу моря. Всё скажут, отличники, что это берег, течение, река и всё что угодно и такое материальное, щупательное, реально, Фарук же думал о МОРЕ, внутри, где утонуть гораздо проще, и быстрее и «смерти» нет. Или есть? Хуже быть и умереть. Это ли имела в виду, по-настоящему, Роулинг Джон (Джан, Джоан, все источники врали? Нормальных переводов нет). Дементоры. Рандо? Да-Нет...не так, Рандо-Да или Рандо-Нет? Обычный человек-невидимка, как типичные памятники свере — скорее, изобрести новое слово: от веры сферы, от сферы и современности, от верности и фокала, фатала и множества-многества таких же странных, неявных, неверных пригодных-слов, эрзацев, обслуживания (дворники, разнорабочие, уборщики, курьеры). Вспомнилась песня: «Как эрзацы страниц...и сквозь множество лиц, я пошёл по тему, и темну, и срёдь томных нот отыскал я тот — том люблю, я любви! Любви дарю-ю-ю-ю...», когда-то она казалась безумно красивой, в четырнадцать, в двадцать пять: хренью без смыла, в тридцать: хорошим воспоминанием, а сейчас: ГЕНИАЛЬНО! —...моментами сами себе дементоры, мы...тонем в огни, мы решаем за-да-чи и нас, сжигают, нас убивают, нас ненавидят: закоулки бляди! ПОД-СО-ЗНА-НИЯ! — ещё один хит путём со школьной скамьи… Подошёл Рандо. — Вы знаете? — Фарук понял: оболочка, но есть проблески. — Мало просто знать. Все мы церковный этикет...хм...знаем, и эти...пустомельные слова, с нядежьдёй ня искюпленеи? Кому надо? — выставил руку. — Чего отвлекаться, на море смотрите, на море...я своё отживу, отжил, где бы я ни был!!!

...