Отметки Зеркала

…

Арлет, встретив ту самую Лу, широко улыбалась. Каникулы кончились, но каково было их вспоминать? Споры до хрипов, драки, ругательства.

Июнь.

Едва закончилось всё, школу отправили в отпуск. Заканчивали на дистиационке: учиться, когда, казалось, плавились даже арматуры в бетоне, невыносимо. Арлет, сейчас сидевшая и царапавшая на компьютере математику, откровенно скучала. Как на повторе смотрела видео с площади. Внутренне её трясло: манифестанты, закрыть глаза, уши, случайно выцепленные в коридорах и столовых фразы...как? Могла ли она оказаться среди тех, кто был готов идти убивать? Могла. — Двенадцать лет…мне… — с монитора смотрела недоделанная история, с докладом о героях-подростках, во времена всяких там войн. — А им меньше, чем мне...что-то можно сделать, — отложив осточертевший урок и достав из ящика набор, стала думать. Стоит ли вообще? Мама стала высказывать. Много нервов выжгла Арлет, теперь предоставленная сама себе и бродившая возле школы, раньше там летом была продлёнка, но в связи с обстоятельствами: всё закрыли. Пока. Допросы. Дознания. Как по кругу. Двенадцать лет. Среди арестованных несколько девочек по девять: террористки, никто, конечно, вешать их не собирался, однако. — ДОЧЬ, ЭТО ЧТО?! — Это я сделала. — Ты сдурела, — июнь подходил к концу, — надо молчат… Напала апатия. Каникулы впервые в жизни не приносили должного удовольствия: компания распалась, слишком многие, оказывается, держались за генетический статус, пусть, и «средних людей». Арлет заставила себя писать доклад на тему концлагерей и чем заканчивается подобная...политика… — Спасибо, мама, — двенадцать лет, скоро тринадцать, она холодно взглянула, — от молчания подобное и...посмотри, моя работа. Так хочешь? Мама стояла на кухне, потрясённая и ошарашенная. Зашёл отец, смотрел одновременно и с гордостью, и страхом, и болью. Любитель истории: вынужденный, еврей (на какой там процент), успел столкнуться с...молчал. Отмер. — Дочь, любой спор считается проигранным, если всё скатывается, — а смех вышел нервным, — дорогая...вообще, она права, ничем хорошим подобное молчание...никогда…

…

Одноклассники говорили то же самое. Пришлось, внезапно почувствовавшей себя на краю пропасти, Арлет: край был переломным, когда что-то неуловимо и неумолимо идёт, меняется, осознание и… — Да? Посмотрите сюда? — директор школы, когда Полиция с Корпусом ушла оттуда, позволил вести пару вечеров. — Чем всё это закончилось и...СКОЛЬКО, — говорить было трудно, — мир тогда потерял, напомнить? Другие замерли. — Не ожидал, — пробасил старшеклассник, потирающий синяки, — ты всегда...комфортная была. — Такая и есть...времена меняются. Старшеклассник, едва не попавший к манифестантам, кивнул. Некоторые, привычные для всех места, пустовали. Замдиректора. Завхоз. Дворник. Несколько выпускников. Казнены.

Июль.

Каникулы. Эти каникулы: будто выходные у Смерти, выторгованные напоследок, апатия. Арлет продолжала создавать кулончики. Зачем? Сама не знала, видимо, мозг цепляется за что-то. Бунтовать не хотелось. Время, поставленное на паузу, сорвалось. Захотелось жить, и не в переносном смысле, в прямом, не закончить в петле. — Пусть лучше с кулончиками. Пусть...смотрят как на странную, сбрендившую, но не решают, что у неё пусто в душе; ничего. Что она читает дополнительную литературу, сидит за занятиями: механически, даже с подружками ходит механически.

Август.

Скоро кончатся. Директор объявил о поездке на турбазу: целый год, у моря, выторгованного и отбитого, отвоёванного у природы. — Цена? Малая ли цена? — Арлет, ты сама не своя, девочка. Она отмахнулась. Каникулы продлены.

Сентябрь.

Поездка откладывается на месяц. Кулончики расходятся со страшной силой: становятся своеобразным символом, ключом, сигналом. Настроения нет. На остатках каникул Арлет встречает Лу и, жизнь, почему-то подстёгивается, бурлит, кипит, бунтует, плещет. Короткий разговор возвращает силу мысли, наивность, убирает хандру.

Ноябрь.

Новые каникулы на турбазе, у моря принесли новые размышления: о вечном, Арлет пишет стихи, обнаруживая у себя страсть и способности изображать события; в планшет отправляются описания, зарисовки, забавные диалоги, пейзажи. Тень неясного (будто бы снова) готова вернуться, но вспоминаются глаза мадмуазель Рид: чистые и светлые. Улыбаться. Океан в ноябре. Беспокоен. Беспокоен: а в веки-то в кои, на камни обрушиваясь падает вал.

Январь.

Директор школы в мрачной задумчивости. Начинает пить. Ему грозит отставка. Постоянно гипнотизирует взглядом бухту и волны и, будто бы ища ответа на вопросы, смотрит на отдалённый странный остров. Там вроде бы аборигены живут. С ними договорились. — Здравствуйте, что-то не так? Он дёрнулся, слова заглушала двенадцатиметровая, большущая, пенная, с оттягом. Волна. Такие ворочают камни, вполне раздробят ноги, превратив в кашу. — Не ходила бы тут...одна… — А что? Словно бы заозирался, мелко, затравленно, боясь быть услышанным. — Честно, сам не знаю, — директор понизил голос, — но туда, — взгляд чуть левее и севернее (ориентирование на открытой местности теперь рядовой урок), — лучше не ходить… Любой другой бы человек, особенно воспитанный на детективах, услышав подобное от взрослого мужчины, уже бы удрал, но не Арлет. Её само гложило что-то. Неясное. Кивнула, на всякий случай держась от него подальше. Он грустно усмехнулся. — Беги, тссс, а то.

Март

Был ли параноиком, но на следующих каникулах узнала, что директор тогда едва не утонул. Совпадения? Не после того, что услышала. Двенадцать лет, как жаль, что ей только!!! Раздумья сводили с ума. Дома. В Нью-Пари, пусть в Термитнике и маленькой квартирке, Арлет почувствовала себя лучше. Выспалась. — Дочь, — это был отец, — на тебе лица нет. Рассказала. — То есть, он предупредил тебя, а потом...потом что? — Потом сам едва не утонул, место гиблое, но я у местных узнавала: от нашей турбазы добраться можно… Добраться можно до другого оазиса, построенного так же невероятно быстро, там, в основном, отдыхали советники, чистые, служители Церкви. Небедный райончик. И там совершались преступления. — Ты думаешь: пропавшие у вас и, твою мать, убитые, что ты делаешь? — Устройство...взяла… — ТЫ ЧТО ОГРАБИЛА ИНКВИЗИТОРОВ? — Не их...а бойца одного, выпил слишком много, да. Но мне действительно только. Тринадцать.

Июнь.

Дело о сколопендрах застало Арлет именно в тот момент, когда она отчаянно собирала полученные знания. Директора, в целом неплохого человека, надо было спасать. Что-то он недоговаривал, молчал. — А это ещё что? — освоившись в компьютере, Арлет хмурилась. — Несколько смертей...ого, случайность? Каникулы. Вновь лето. Вновь, но отдых уже вряд ли принесёт ей столько удовольствия как раньше: что-то неумолимо треснуло, разбилось на мельчайшие осколки. Она одна. Одна. Подросток против системы. Страшно, в случае её провала: повесят, и отмыться не сможет. В версию полицейских около отеля она не верила, но была рада, что ей удалось помочь следствию. Наркоман точно по этапу пойдёт. Взглянула в зеркало. Божечки.

…

Определённо Арлет с каникулами не везёт: скоро её стало передёргивать от одного только упоминания о них. Школа вернулась в город. Шло лето, а ей опять было нечего делать, только природа подобного сильно отличалась в базе. Снова собирались и обсуждали, спорили, ругали учителей, однако...однако… — Что с тобой? Тебе плохо? — Нет, Оруэлл, приемлемо, как в Корпусе служится? — Приемлемо, ты сама не своя… — И ты. И словно невозможно поставить точку, внятную, нормальную, не давящую, логичную напротив КАНИКУЛЫ. Словно она туда не ставилась, противилась, упиралась. Силы иссякали, становилось всё равно, хотелось спать. Всё время. Лето. Жара. Пчелы. Мёд, разрешили делать и продавать. Родниковая вода. Лозунги! Лозунги! Лозунги! Плакаты, буквы, пламенные речи, подписи, слоганы, а Арлет не знает, куда девать себя. Как бы не наступили каникулы от жизни. В разгар лета в городе выжившего человечества Нью-Пари.

...