Отметки Зеркала

…

Дача. Анна ненавидела ли свою? В лингве существовало слово, обычное, своё-собственное-интересное-ординарное, но прижился панслявянизм. Пить бозу, сидя в кресле-качалке, или смотреть на рассвет-закат-ночь-день-утро-вечер, или танцевать на порожке, или любить...жизнь. Глядит на тебя своим облезлым кратерным оком: полная Луна, чьи края теряются во...мраке ли? Цепляются за ветки облака или только так кажется? Июнь. Кружка греет-нет, огород, гораздо больше, чем тот, что у квартиры или то скорее клумба, кусок земли, огрызок на бетонном поле в яду каменного мешка, в сердце… — Проблемы? Боец. — Фарук. Тот усмехнулся, ставя локоть на забор: смотрел одновременно странно-неприлично и, в то же время, деланно-нормально, но не отражённое, второе светило, чей календарь так накручивает года...накручивает ли, или это люди приписывают ему, календарь не может сам ничего...его придумали! — Когда? Когда стал главной вашей проблемой? Анне смешно, скашивает глаза набок: всё то же, небо, растительность, урабанизация (старая правда)...старая? Границы старого? Где? — Урабанизация? — стало понятно: выпил, обычно молчалив. — Придумываете новые слова? Давайте, кроме дачи, ха-ха... Смерила взглядом. Покивала-качала-соглашала-отрицала, всё равно. Пофиг (так отвечает Старк, иногда). — Секса...хотите? Фарук позволил себе, снисходительно-ядовитую и превосходящую, ухмылку, но ответил с предельной честностью (возможно, возвращая и входя в образ, за что и получил прозывание за глаза). — Нет, — тень, — вы сами не хотите...Анна, — приложился губами к фляге, — мадмуазель Лефевр, извините. И нет слёз, истерик, обид, обзываний. — Ненавижу пьяных, — хрупкость, тонкие губы в усмешку, пальчики дрожат, — чёрт пюпитр! Луна скрылось. Тень: уарбнизция съела...сожрала...убрала свет окончательно. Темно. Только окрестные дальние фонари выцепляют своими длинными пальцами-лучами одинокие объекты. Фигуры людей объекты? Люди: не объекты, но их тени субъектами быть не могут, тень человека всегда бродит где-то рядом. Анна боялась. — А, что, если хочу?.. — Хи-хи-хи, — мелодичный голос с надломом и расплавленной (она всё-таки выпила противной жидкости) сталью, — вы определитесь уже, месье. Фарук смотрел с откровенностью паров, та черта личности, как стойкость ещё не ушла, оставляя серую дымку. Сам ограждался. Думал. — Воспитание… — Мне клещами тянуть, — закашлялась, из глаз текли слёзы, — странный вы. Боец. Мужчина. Человек. Личность. Контур чужой фигуры на даче. Тень. Человек. —...должны интересоваться, хотеть секса, — слова вылетели против воли, — инициативничать, даже, если не надо и вообще не по женщинам...не оправдание, как вас заставляют искать мужа, наряжаться. Старо как мир. Задумчивость. На секудну. В небе пролетела комета. — В генетике? — Вряд ли, удобство. Видели? — Ага… — всё же хорошо сложенный и ей нравился, но, нет так нет. — Я даже думаю или не думаю, как не я, а-ха-ха, уже неправильно..секудны у меня, месье. Всё ваш...этот… — Вам же кто-то нравится? — Фарук попытался забрать, но не смог, пальцы хрупкие, боль причинит. — Нарсис… Дача, теперь скрывшаяся во тьме, из бежево-белой стала иссиня-чёрной. Автоматики не было. Дымил камин. — А вам Марк… Фарук отрицать не стал. Поцеловал ей пальцы. Анна дёрнула и впилась в губы, пропахшие вкусным табаком, мятным порошком (многие силовики предпочитали именного его) и большим процентом градусов; он опустил руки её на талию, и ниже, будто бы боясь, смял ягодицы, погладил живот. Двадцать минут. Именно столько нужно было для того, чтобы успокоиться в объятиях друг друга. Именно столько, чтобы понять и пойти досиживать отдых в полнейшем, больше не казавшимся тотальным, одиночестве.

…

Анна спала хорошо, аккуратно примяв под себя подушку, ей снился пьяный поцелуй с бойцом. — Луна, — улыбка озарила несколько уставшее лицо, — привет, ой...чёрт пюпитр! Стук в дверь. Бух-бох-бо-брох. Да-а-а-. — А? — зевнуть бы и снова. — Да, кто там? Сейчас. На пороге стоял Фарук с какой-то жидкостью в руках. По запаху рассол. — У меня: лекарстве, не буду. Пожал плечами, качая головой. — Ладно. О-о-о-о-о. — Все вы...женщины, вредные, хи, — говорил тоже, потому что так положено-написано, — ой!.. Не осталась в долгу, смотря за убегающей с небосвода опоздалой Луной. Просыпались куры, петухи, утки, прочий скот. Здесь время шло по-другому: будто картинка с доштормовых учебников о сёлах и быте, застрявшем. — А мужики: козы...козлы! — Ха-ха-ха, бе-е-е, не, козами никак! — боец, теперь в форме, видно, уезжает, почесал бровь, не зная, что сказать, как продолжить. — Вы, мадмуазель, восхитительно целуетесь, даже обидно будет, если… — опять прозвище-привычка-мнение мешала ему. Она поняла. —...вы восхитительно улыбаетесь и...разговариваете, почаще б так, с вами интересно, но...мешать вам? Нет. Видите, наши разговоры, вы привлекаете меня как мужчина, я, скорее всего, нет. Опять отрицать не стал. — Проницательная. — Неясница: аудио-визуал, — присвистнул, — визуал больше. — А-а-а-а. И что… — Давайте без буквенных завываний, не знаю ваше звание, — Анна зевнула, прикрывая рот рукой и потягиваясь; немного дразнила, в рамках игры и флирта, — ни вы, ни я заменой быть не хотите. Это нормально. Мне стереотипы неинтересны. Фарук тряхнул головой, будто вовсе не был лысым, усмехнулся. Подошёл ближе, взял её руки в свои и поцеловал: нежно, медленно, чувственно, ярко (с нотками танго), открыто. Не как она вчера. Ей нравился Нарсис Уэйн, ему Марк Жонсьер, оба стояли, целуясь, каждый со своим одиночеством и неразделёнными чувствами. Это не горе, а личная ответственность. — Один. Раз. — Мы, всё равно, будем чувствовать одиночество, боец, — нежные пальчики уже обхватывали ремень брюк, щёлкнула пряжка, — трусы красивые, и...бреешься? Везде? — Ну, я же...по мальчикам, практики там всякие, м-м-м, — Фарук сдался напору, рассматривая дачный участок, — нравится фантазировать, о...повезёт же кому-то… — Заткнись! — Анна заглянула в глаза, обхватила член (внушительного размера), не разрывая зрительного контакта. — Большой...хм… — закусила губу. — Не приму, смазка есть?

...

Фарук, как был, чуть там не упал, но...хрупкая секретарша, влюблённая в Нарсиса Уэйна, оказалась полна сюрпризов: это при начальнике оборащивалась мышкой, а с ним… — Бля-я-я-я, ты же боишься, — чувствовать пальцы в заднем проходе, ради этого срезала маникюр, необычно, — ты же… Смех. — Но это не значит, ха-х, что не люблю что-то пожёстче или брать, особенно таких как ты, — глаза его были завязаны, — и подкаченные попки...не все это понимают, — сигаретный дым. Всё равно трудно избавиться от тотального одиночества, проявляющегося в таких местах особенно сильно. Почти невозможно. — Грубят? — Да. — Не хочу опра-а-а-вдывать, но это они от, стеснения, Анна! Как же сладко рассматривать мощную мускулатуру...под ней, массировать, мять, гладить и, тем не менее, быть хрупкой женщиной; не Рид в конце концов. — Поменяемся? — Но… — Чем не мазохизм? Отдаваться Фаруку не менее приятнее, чем принимать его. Другой. Не замена. Подготовила себя...к размеру… — Страшно, нет, так...ногу сведёт, никакого удовольствия, ага...мазохизм, но мне нравится, да-а-а-а. И Анне.

…

Уехал. Разнеженный и довольный. Отдохнувший. Она снова сидела на пороге, курила (иногда, да), думая, что дача отличное место подобным экспериментам. Да, без любви, однако: спокойно, хоть и одиноко, но спокойно. — Любовь. Я буду к Нарсису чувствовать любовь, а не желание, ибо она сильнее его...должна быть. Классического отдыха на даче не вышло. Да, и чёрт пюпитр с ним!

...