Конец всему, моя любовь

С самого утра Гарри чувствовал себя оглушённым. Мир вокруг вертелся, поражая своей обыденностью даже больше, чем в тот день, когда стало известно о смерти Драко. Стучали ложки и вилки за завтраком, болтали Симус и Дин, где-то за дальним концом гриффиндорского стола смеялась Джинни, тихонько переговаривались между собой Рон с Гермионой, чьи опасливые взгляды Гарри игнорировал, не находя сил обсуждать своё решение. Лондон тоже был обычным. И Лондон, и район Бермондси, и Саутварк, полнящийся маглами в этот на редкость погожий для ноября день, и улочка магического квартала, на которой громко зазывал в свою лавку торговец жующей капустой. Даже морг показался Гарри слишком простым, совершенно не поражённым тенью горя — небольшой холл с мраморными колоннами, наёмные рабочие, заносящие гроб из чёрного дерева в огромный камин, чтобы переместиться через него на кладбище, навязчивый цветочный запах освежающих воздух чар, солнечный свет, падающий в окна… И ничего. Больше — ничего. Мир не останавливается, когда кто-то умирает — так говорил себе Гарри каждый раз, оказываясь на похоронах, что вереницей шли в начале мая, но эта мысль никогда не помогала ему. Кладбище под Касл Комбом, куда, разобравшись со всеми юридическими вопросами, аппарировали Гарри и Андромеда, оказалось в несколько раз больше, чем в Годриковой Впадине. Расположенное неподалёку от магловской часовни на окраине города, оно по виду занимало добрых полмили; могилы стояли вплотную друг к другу, то и дело выделяясь фигурными памятниками из белого мрамора — в основном в виде печальных ангелов, но Гарри, стоя на мощёной подъездной дорожке, сумел также разглядеть силуэты тестрала и русалки. Неподалёку покачивали голыми ветвями деревья, и Гарри отстранённо подумал о том, что Малфою бы тут понравилось — сразу за кладбищем начинались поля и холмы, в летнюю пору наверняка покрывавшиеся зеленью свежей травы и яркими пятнами цветов. Может быть, здесь даже рос рапс. Андромеда сделала шаг вперёд, направляясь к открытым кованым воротам, и тихо вздохнула, когда маглоотталкивающие чары скользнули по ней прохладной волной. Гарри, идущий рядом, обернулся, чтобы взглянуть на её лицо. Она казалась ужасно уставшей, и он в который раз подумал о том, как это, наверное, страшно — провести столько похорон подряд и быть вынужденной оказаться на них снова, несмотря на то, что война закончилась. Он даже предлагал ей остаться дома, но она только покачала головой, собирая свои пышные волосы, теперь на треть покрытые сединой, в высокую причёску. Аллея, на которой хоронили поколения семьи Малфоев, оказалась одной из самых длинных. Символично, что её конец упирался в заострённый кованый забор, огибавший кладбище по периметру — три надгробных камня последних из рода — три даты, обозначенные одним и тем же годом. Только теперь, отупевши глядя на имена Люциуса и Нарциссы, Гарри понял, что Малфоев больше нет. Многие чистокровные ветви прервались после окончания войны, и обычно Гарри не испытывал по этому поводу никаких сожалений, но сейчас эта мысль вгрызлась в него длинными острыми зубами. Сглотнув, он перевёл взгляд на белый мраморный камень, где уже высекли имя Драко — тонкими острыми завитушками, пугающе напоминавшими его почерк. Гроб стоял внизу, погружённый в вырытую яму. Справа от неё с откровенно скучающим видом томился один из рабочих, одетый в серую мантию, на подол которой налипли несколько комьев земли. Опущенной вниз волшебной палочкой он постукивал себя по бедру, и этот жест тоже казался каким-то невероятно, отвратительно будничным. Гарри подошёл к краю могилы и уставился на крышку гроба, почти терявшуюся среди чёрной влажной земельной массы. Он так и не увидел Малфоя — не было смысла устраивать церемонию прощания для двоих человек, — и теперь в Гарри проснулось болезненное желание ещё раз взглянуть в его лицо. Как бы это ощущалось? Он бы почувствовал себя лучше, окончательно осознавая всё и смиряясь, или напротив смутная, с утра сжимающая грудную клетку боль, разрослась бы? — Хочешь что-нибудь сказать? — негромкий голос Андромеды вывел Гарри из оцепенения. Он медленно покачал головой. Какие слова Гарри мог произнести? Рассказать о том, как пять лет подряд ненавидел человека, лежащего сейчас в шести футах под землёй? Или о том, как этот человек, уходя, оставил ему восемь странных писем, содержание каждого из которых перетряхивало что-то внутри Гарри, заставляя думать об их авторе снова и снова? Рассказать о том, как ему на самом деле жаль, что всё закончилось именно так? Если только последнее — и как же куце и жалко будет звучать эта пара слов. — Нет, — тихо, но твёрдо сказал Гарри. Андромеда кивнула и молча наклонилась, беря горсть земли в свою изящную узкую ладонь. Гарри отстранённо подумал о том, что у Сириуса и Малфоя были похожие руки — Блэковская черта. Земля ударилась о деревянную крышку с глухим и каким-то влажным стуком. Гарри сглотнул и наклонился, чтобы тоже набрать в ладонь чёрную горсть. Отправляя её вниз, он понял, что боль, ворочавшаяся в грудной клетке, разрослась, всё больше принимая очертания давящего на сердце камня. Скучающий работник, получив разрешающий кивок от Андромеды, с явным облегчением взмахнул палочкой, отправляя поднятую наверх землю обратно. Глядя на быстро исчезающую под тёмным потоком крышку гроба, Гарри подумал о том, как ему жаль, что он так и не успел за вчерашний вечер найти адреса уехавших из страны слизеринцев. Головой он понимал, что Малфою было уже всё равно, но сердце болело — хотелось больше, хотелось громче, хотелось, мать его, пышнее. Не два броска червивой земли и один кивок. Но это всё, что он мог предложить Малфою. Когда работник исчез за воротами кладбища, Гарри опустился на корточки возле свежей могилы и взмахнул палочкой, наколдовывая венок из белых нарциссов. В памяти слабо зашевелилось воспоминание о прошлом Рождестве — Годрикова Впадина, маленькая ладошка Гермионы и то же самое чувство жжения в уголках глаз, что и сейчас. Распрямившись, он отошёл назад и вновь встал рядом с Андромедой. Она взяла его за руку, словно это ему была нужна её поддержка, а не наоборот, и они молча простояли бок о бок ещё добрых десять минут. Камень в грудной клетке рос и рос, и полностью раздавил Гарри к тому моменту, как он переступил порог дома Андромеды. — Чёртова война, — пробормотала Андромеда, доставая из маленького бара запечатанную бутылку огневиски. — Закончилась полгода назад, но смерти всё длятся и длятся. — Возможно, это была последняя, — тихо ответил ей Гарри. Мыслями он уже находился далеко, в гриффиндорской спальне, где его ждали ещё шесть посланий.

***

«Здравствуй, Гарри. Иногда я немного жалею о том, что в своём положении могу лишь задавать тебе вопросы, не получая ответов. Мне искренне интересно, как всё проходит. Ты не стал открывать письма или всё-таки поддался любопытству и решил прочесть первое? А второе? А это? Если да, то читаешь ли ты их залпом или откладываешь на потом? Нужно ли тебе осмысливать мои откровения или ты проглатываешь их, не морщась, а порой даже усмехаясь? Что со мной сейчас? Меня уже похоронили? Если да, то где? Полагаю, на кладбище Литтл Дроппинга. Мне не очень нравится идея лежать возле Руквуда и Макнейра (я ещё расскажу тебе некоторые примечательные факты об этих двоих), но, в конце концов, мёртвому телу нет никакой разницы. Я подумывал передать тётушке Андромеде ту жалкую сумму денег, что осталась на счетах Малфоев после выплаты репараций, чтобы она захоронила меня возле родителей, но потом отмёл эту идею. Анди прошла через смерть слишком многих людей, и я бы не хотел заставлять её заниматься ещё и мной. Тем более что мы и общались-то всего ничего. Ладно, довольно вопросов, которым суждено остаться без ответа. Перейдём к делу. Изначально я подумывал о том, чтобы каждое письмо было посвящено одному году нашей с тобой истории, потому что мне, видишь ли, нравится всё систематизировать. Пункты, таблицы, схемы — я обожаю их, и принцип «один год — одно письмо» идеально подходит для этого дела. Но потом я понял, что нет смысла разделять третий и четвёртый курсы, потому что причина, история, заключённая в том времени, одна и та же. Это история о тебе. Заметь, я не говорю, что ты сам по себе являешься причиной. Гарри, я знаю, как ты любишь брать на себя ответственность за всё подряд, поэтому заклинаю — вслушайся в формулировку, которую я выбрал. Дело не в тебе как таковом, дело в моих чувствах, а за них ты не можешь нести ответственность. В конце концов, я сам сделал всё возможное для того, чтобы оттолкнуть тебя, поэтому если и искать виноватых, то все стрелки стоит перевести на меня. Не считая некоторых обстоятельств, те годы можно назвать последними гаванями спокойствия и юношеских проблем, никак не связанных с войной. Думаю, для тебя это тоже верно — ну, в какой-то степени, если учитывать, что каждый год ты чудом избегал смерти. К третьему курсу я уже отрастил некоторую броню, которая защищала меня от поджатых в недовольстве губ отца. Я научился обращаться к безусловной любви моей милой матери, находя в ней успокоение даже тогда, когда моя самооценка оказывалась, в очередной раз, растоптана и уничтожена. С учётом этого, конец 1993 года имел все шансы стать приятным, если бы не одно огромное «но». Мои гормоны подняли голову, моё сознание начало работать немного по-другому, и вот тогда, в один позднесентябрьский день, когда усталый солнечный свет лился сквозь окна большого зала, я взглянул на тебя, взъерошенного и сонного, и понял, что всё это время был влюблён. Тогдашний мой ужас не передать словами. Мне казалось, что всё рухнуло — целый мир, строившийся на искусственно разгоняемой мною ненависти к тебе, оказался ложью. Я и раньше подспудно знал, что вру всем вокруг и самому себе (взять хотя бы ту историю с бесконечными сонными мечтами и дурацкими пирожными), но от жажды дружбы отмахнуться было куда проще, чем от замирания сердца. О, это предательское сердце! Я так уставал от него — все эти гулкие перестуки при виде тебя, все эти сладкие сжатия в грудной клетке. И бабочки, дурацкие бабочки прямо посредине живота — прямо как в идиотских романах, что так любила раскидывать по всей гостиной Милли Булстроуд. Я ненавидел этих бабочек. Я хотел вырвать из себя невидимых созданий, блевать ими, распотрошив все свои внутренние органы. Всё было бы чуть проще, будь ты девушкой. Я, несомненно, пребывал бы в ужасе и отчаянии от того факта, что ни за что не смогу добиться взаимности, но хотя бы не умирал от чувства разочарования в самом себе. Не подумай, я не имел предубеждений относительно других людей; мы отлично общались с Теодором Ноттом, который потратил весь пятый год, бегая с высунутым языком за Блейзом, но речь ведь шла обо мне. Я боялся даже представить лицо отца, узнай он мою страшную тайну. Но сильнее, чем эта мысль, меня добивала следующая — уже тогда я понимал, что вляпался прочно и надолго, и все надежды на семейную жизнь с какой-нибудь очаровательной чистокровной девушкой, что непременно родит мне ребёнка, рушились на глазах. С того дня я представлял, как это будет — как каждый день я буду смотреть на неё и понимать, что во мне никогда не возникнет и толики любви столь же сильной, как та, что я испытываю к тебе. Вероятно, ты посчитаешь меня излишне драматичным, но, знаешь, я пребывал в абсолютном ужасе. К тому же, годы показали, что я не ошибся — моя дорогая болезненная любовь не угасла, а лишь стала крепче. Я никогда не мог выкинуть тебя из головы, Гарри. Ты жил в моём сердце тогда и живёшь сейчас, когда я пишу это за неделю до того, как моё существование закончится. Итак, после того, как я всё осознал, у меня оставался один-единственный вариант — я должен был бить сильнее, жалить острее и перекраивать любовь в ненависть всеми доступными мне средствами. Отчасти, полагаю, я занимался не только этим — мне хотелось привлечь как можно больше твоего внимания, хоть я и не совсем понимал это в те годы. Здесь самое время извиниться за мою выходку с дементором на квиддичном поле — тогда мне казалось невероятно забавным переодеться в балахон и немного тебя попугать. Как мы уже выяснили ранее, я был тем ещё идиотом. А помнишь историю с гиппогрифом? Я бы ни за что не полез к нему, если бы не ты, Мерлин, у меня всё-таки есть мозги, и я являюсь крайне осторожным человеком. Но в то мгновение, как ты спустился на землю, облетев на нём половину территории замка, мои глаза затмила красная пелена. Я не думал ни о чём, не чувствовал ничего, кроме потребности впечатлить тебя. Ну, что ж, это было полным провалом, как впрочем и всё, что я делал. Знал бы ты, в какое бешенство пришёл мой отец. Ему было плевать на мою руку — имидж Малфоев, вот что его заботило. Он провёл целую кампанию, чтобы убедить всех, что это не моя дурная ошибка, а недосмотр преподавателей. Честно говоря, не то чтобы я с ним не согласен… Казнь — это перебор, но правда, Гарри, разве можно свободно подпускать школьников к такому опасному созданию? Хотя, конечно, даже гиппогриф был лучше, чем соплохвосты. Можешь не соглашаться со мной — я готов стоять на своём. В целом, на этом историю третьего курса можно заканчивать. Если не считать происшествия с этим чудовищем, вечным подспудным страхом за твою жизнь (дело привычное, не правда ли?), очередным разочарованием отца и моим тотальным ужасом от осознания своих чувств, год прошёл довольно спокойно, а местами даже весело. Кстати, передай Грейнджер, что у неё отлично поставлен удар. В то время это унизило меня, но сейчас я нахожу ту историю крайне уморительной. Что касается четвёртого года… Ну, всё стало только хуже. Лето выдалось нервным. Я видел, как мечется отец — слухи о Волдеморте медленно ползли в узких кругах Пожирателей. Метки то и дело подёргивало: в то время я не знал об этом, но порою замечал, как отец хватается за своё предплечье. История, произошедшая на чемпионате по квиддичу, имеет под собой довольно мрачные корни. Тогда я полагал, что отец вместе со старыми друзьями хочет хорошенько повеселиться, издеваясь над маглами (в очередной раз прошу тебя помнить о том, что в те годы я, юный и жестокий, не знал, что такое сочувствие к ним), но теперь мне кристально ясно, что он пытался показать свою преданность Волдеморту. Он прекрасно понимал, что тот узнает об этом небольшом перфомансе, и делал всё для того, чтобы подстелить себе перину помягче. Это не спасло его в конечном итоге, но ход, надо признать, вполне достойный. В конечном итоге чемпионат обернулся для меня полным кошмаром. На каникулах мне почти удалось убедить себя в том, что мои чувства к тебе прошли, словно долгая изнурительная болезнь, но достаточно было одного взгляда на твоё глупое лицо, чтобы понять, что это неправда. Всё внутри меня засияло и забилось трепетом, когда мы встретились на трибунах. Я был абсолютно раздавлен, а потому при первой же возможности наговорил откровенных гадостей тебе и твоим друзьям. Очередное извинение в твою копилку, да? Надеюсь, ты ещё не устал от них, увы, они неотъемлемая часть этой исповеди. Возвращаясь в школу, я многого ожидал от турнира. Я плавал в слепой надежде на то, что уж он-то сможет отвлечь меня от мыслей о тебе — зрелище, которое можно наблюдать раз в столетие, и то если повезёт. Также я вяло мечтал о том, что кто-нибудь из приезжих студентов меня увлечёт. Видит Мерлин, к тому моменту я был согласен влюбиться даже в парня, лишь бы он был не тобой. Естественно, этого не случилось. Честно говоря, сейчас, четыре года спустя, я практически уверен в том, что никто и ничто не смогло бы выбить тебя из моей чёртовой головы. Всё пошло прахом. Твоё имя вылетело из кубка огня, и я понял сразу две вещи. Во-первых, я знал, что буду умирать от ужаса, глядя на тебя, проходящего испытания. Во-вторых, даже законченный тупица понял бы, что теперь ты не выйдешь из центра моего внимания ещё целый год. Ты будешь везде — на каждом шагу, каждом плакате, в каждой кричалке и самой захудалой газетной статье. Так и вышло — твоё имя догоняло меня днём и ночью; твоё лицо хмурилось с множества фотографий. Я так старался тогда — все эти глупые речи, плакаты, значки. Особенно значки! Вообще-то, это довольно сложное колдовство, постарайся оценить мои усилия хотя бы сейчас. Я сидел над ними двое суток и заработал просто невероятное количество насмешек от Панси, которая к тому времени уже обо всём догадалась. Ужас же не оставлял меня ни днём, ни ночью. Я смотрел на тебя, уклоняющегося от огня дракона, и умирал от страха; даже мои губы не могли выдать дежурную порцию гадостей. Я видел, как ты выныриваешь из воды, задыхаясь, и думал о том, что никто, никто, чёрт побери, не должен жить так — не в таком возрасте, не с таким ограниченным набором знаний. Всё это казалось мне жестокой насмешкой над тобой, провалом Дамблдора, который считался таким всемогущим, и всё равно оказался не способен спасти тебя от возможной мучительной смерти. А потом я увидел, как ты смотришь на Чжоу Чанг, и всё внутри меня воспламенилось с новой силой. Я ненавидел её — яро, бешено, до красных вспышек перед глазами. Наблюдая за тобой, я хотел только одного — подойти к тебе, встряхнуть за плечи и прокричать мольбу увидеть меня. В моей голове постоянно бились одни и те же мысли: я ведь лучше, я умнее, я красивее, я, в конце концов, люблю тебя, а не отворачиваю лицо, растекаясь по плечу Седрика Диггори. Тот год был настоящим испытанием для меня — сначала Чанг, потом Патил на Святочном балу. Я почти умирал, глядя на тебя; ты выглядел так чертовски хорошо, даже когда путался в полах своей мантии. А твои волосы, твои ужасные волосы! Я так хотел прикоснуться к ним, взъерошить их ещё больше, пройтись пальцами сквозь пряди, может быть, даже немного потянуть за них, если бы тебе это понравилось. Как я хотел тебя, Гарри, как я тебя хотел, и к огромному моему сожалению речь шла не только о твоём теле. За это я ненавидел себя ежедневно. Я был жалким, сопливым, ревнивым и до одури несчастным от осознания того, что ты никогда не взглянешь в мою сторону. Сейчас я так не думаю. Как я и говорил раньше, многое меняется на пороге смерти. Сегодня я люблю свою любовь к тебе. Она — самое светлое, что только во мне было. Самое лучшее, что смогло прорасти в моём мрачном сердце. На этом пора закончить мучить тебя рассуждениями о моей безнадёжной влюблённости. Вместо этого я расскажу тебе о моменте, когда последние спокойные (да, даже при условии всех своих больных чувств я считаю их таковыми) дни закончились. Они закончились на тебе, перемазанном в крови и бьющемся в истерике посреди квиддичного поля. На твоём диком взгляде, на твоих безудержных рыданиях, что чуть не заставили меня кинуться к тебе, наплевав на все маски и ложь. Я жаждал прижать тебя к себе и сделать так, чтобы больше никогда, никогда этот страшный вой сокрушённого горем и ужасом человека не исходил из твоего рта. Затем я увидел тело Диггори. И понял всё ещё до того, как твоё «он вернулся» облетело поле, замолкшее в гробовой тишине осознания. Так всё и закончилось. Наша с тобою юность, как и юность многих других, оборвалась возле зелёного лабиринта, среди ярких плакатов и заглохшего оркестра; в твоём полном отчаяния крике и слезах, мешавшихся с грязью. Мне так жаль, Гарри. Так жаль, что всё это случилось с тобой. Я не горюю о себе — лишь о тебе. ДЛМ».

***

Терпение Рона и Гермионы лопнуло на следующий день после похорон. Вернувшись от Андромеды поздно вечером (они провели остаток дня, медленно потягивая огневиски, поедая приготовленный ею пастуший пирог и отвлекая друг друга разговорами ни о чём), Гарри прочитал третье письмо и даже не вышел из спальни, чтобы поговорить с друзьями. Задёрнув полог, он свернулся калачиком, набросил на себя одеяло и всю ночь плавал в мутных снах, постоянно просыпаясь с отпечатавшимся на внутренней стороне век образом Драко. Конечно, прочитав первое письмо, он подозревал, к чему приведёт рассказ Драко о своих чувствах к нему. Это было довольно очевидно ещё после слов «я всегда хотел тебя», но узнать обо всём в лоб, шокировано споткнувшись о слово «любовь», было совсем другим делом. Откровения прошили Гарри насквозь, стуча набатом в сердце, сдавленном со всех сторон. Как он мог не замечать? Драко так хорошо скрывался за ненавистью, или это Гарри был слеп и не видел ни одного неоднозначного взгляда, ни одного потерянного вздоха? Он попытался вспомнить, каким был Драко на третьем и четвёртом курсе, и не смог — в памяти застряли лишь насмешки, дурацкие шутки и записки с карикатурами, которые, если так подумать, были тем ещё сигнальным флагом. Конечно же, на утро он выглядел хуже прежнего. Его сон был беспокойным ещё с первого письма, и теперь, после похорон, Гарри казался совершенно потерянным. Из зеркала в душевых на него взглянуло собственное бледное лицо с запавшими глазами, тени под которыми всё разрастались. Избегать разговора дальше было невозможно, хотя, видит Мерлин, Гарри пытался, сбежав с завтрака ещё до того, как Гермиона успела пожелать ему доброго утра. Друзья поймали его после урока зельеварения, на котором Гарри едва не взорвал свой котёл, перепутав лепестки белой лилии с лепестками красной. Гарри попытался вырваться, когда Рон с Гермионой подхватили его под руки с обеих сторон, но быстро сдался, пока те тащили его на улицу, подальше от любопытных глаз и ушей. Они выбрали место у озера — погода стояла поганая, мелкий дождь накрапывал, стуча по макушкам, так что большинство студентов предпочло провести большой перерыв в замке. Гарри мрачно уставился на водную гладь, когда Гермиона и Рон расцепили руки, наконец отпустив его. Небольшое желание трусливо сбежать подзуживало где-то в затылке, но Гарри понимал, что это бесполезно — он не сможет отмалчиваться вечность. — Гарри, — осторожно начала Гермиона. — Какого чёрта с тобой творится? — одновременно с ней воскликнул Рон. Гарри поджал губы, пряча руки в карманах мантии. Крупная капля упала на его макушку, но он даже не поёжился — все чувства были притуплены, неприветливый мир казался далёким. — Всё нормально, — произнёс он. — Я просто… немного переживаю, ладно? Это нормально — человек ведь умер. — Умер Малфой, — тут же вмешался Рон. Гнев вспыхнул в Гарри одномоментно. Он вскинул глаза на мнущегося рядом друга и выпалил: — И что? Он не человек, по-твоему? — Я не… — Рон отшатнулся, примирительно выставляя ладони перед собой. — Я не это имел в виду. Конечно, он человек, но, Гарри, почему это тебя настолько задело? В смысле, не то чтобы вы были друзьями. Гарри не знал, что на это ответить. Он мог сказать столь многое, но не хотел говорить ничего. Это было личным. — Гарри, — вмешалась Гермиона, тронув его за плечо. Он рывком обернулся и тут же почувствовал прилив стыда — такой обеспокоенной она выглядела, — мы просто волнуемся за тебя. Это из-за тех писем, да? О чём они? Он на секунду прикрыл глаза, пытаясь выбрать слова. Это было тяжело — они наслаивались друг на друга, не желая сложиться в единую линию. — Я не могу рассказать, — наконец, решился ответить Гарри. — Это не мои секреты. — Хочешь сказать, что даже мы не должны об этом знать? — спросил Рон, вновь подходя ближе. — Даже вы. Это только между мной и Драко, ладно? — Между тобой и Драко? — Рон выглядел окончательно сбитым с толку. — С каких пор он стал «Драко»? Гарри осёкся, не зная, что на это ответить. Он сам не понял, в какой момент это произошло — просто проснулся утром с чужим именем на губах. Это казалось правильным. Поняв, что Гарри больше ничего не скажет, Гермиона мягко произнесла: — Пожалуйста, Гарри, объясни нам. Пойми, как странно это выглядит — я понимаю, что известие о смерти Малфоя могло тебя подкосить, но не настолько же. Ты почти не ешь, выглядишь ужасно, постоянно где-то витаешь. На письмах точно не было никакого заклятия? Гарри слабо усмехнулся. Лучше бы, конечно, оно действительно было там. Пережить это казалось куда более простой задачей, чем осознать, что человек, которого ты столько лет считал омерзительным, на самом деле не был таким. Осознать, что человек, которому ты дарил лишь ненависть и презрение, любил тебя большую часть своей осознанной жизни. — Точно, — устало ответил он. — Там… Он просто рассказывает о себе. О том, почему он… сделал это с собой. Рон недовольно запыхтел, явно давя в себе поток неприятных слов, но Гермиона обнадёжила Гарри — на её лице мелькнуло какое-то тонкое понимание. На мгновение он обрадовался этому, но потом она заговорила, и всё разрушилось: — Ты же не винишь себя? …Он винил. Драко просил его не делать этого, но как он мог не? Воспоминание об их последней встрече билось в голове Гарри ежечасно. Теперь он был уверен в том, что мог предотвратить смерть Драко. Если бы только в тот вечер он послушался своей интуиции, если бы остался с ним, узнал, что у него на душе… Огромное, давящее понимание собственной ошибки убийственно мешалось с сожалением и тем, что откровенно начинало напоминать горе. — Я мог помочь ему, — выдохнул Гарри, вновь оборачиваясь к озеру. Вода всколыхнулась, потревоженная то ли кальмаром, то ли всплывшей к поверхности русалкой. — Гарри, нет, — Гермиона замотала головой, вновь тронув его за плечо. — Ты не мог, он бы тебя не послушал. Вы не были близки… — В том и дело, — Гарри как-то судорожно, болезненно усмехнулся, — что только я и мог это сделать. Я… он… всё было совсем не так, хорошо? Теперь я знаю это. — Он мог тебе наврать! — не выдержав, воскликнул Рон, заработав ещё один ощетинившийся взгляд Гарри. — Ну правда, приятель, целью его жизни было тебя доставать, и он, видимо, решил напоследок добить… — Хватит, — перебил его Гарри. — Пожалуйста, Рон, перестань. Ему не было смысла лгать — не в том, что он мне написал. Ты не понимаешь. — Так объясни нам! — Я не могу! Это не мои тайны, я же сказал! В отчаянии, он обернулся к Гермионе, ища поддержки. Но та лишь молчала, обхватив себя руками за плечи и тревожно глядя на него. Гарри медленно выдохнул через нос, успокаивая себя — он не хотел ссориться с друзьями, они были его опорой и поддержкой, но ему действительно не стоило пересказывать им историю Драко. Это было бы предательством по отношению к нему, и Гарри не хотел думать о том, в какой момент стал так беспокоиться на этот счёт. — Пожалуйста, — взмолился Гарри, делая шаг в сторону от друзей, — просто дайте мне покончить с этим, хорошо? Ещё пять писем. Я должен прочитать их, а потом всё закончится. Всего пять. Сказав это, он тут же поспешил прочь, не давая друзьям шанса возразить. Краем глаза он увидел, как Рон дёрнулся, чтобы пойти следом, но Гермиона удержала его за руку — Гарри был благодарен ей как никогда. Он ускорил шаг, идя вдоль кромки воды. Дождь усилился, пуская ледяные капли скатываться по чувствительной шее, но Гарри не стал накидывать капюшон. Горе внутри росло и росло, затапливая с ног до головы, а глаза снова жгло, пока строчки крутились в голове. «Мне так жаль, Гарри. Так жаль, что всё это случилось с тобой. Я не горюю о себе — лишь о тебе. ДЛМ».