Конец всему, моя любовь

Проснувшись следующим утром, Гарри на автомате потянулся к прикроватной тумбочке, чтобы достать четвёртое письмо, но замер на половине пути. Его сонный мозг заворочался, напоминая, на какой ноте закончилось предыдущее послание. Было совершенно очевидно, что все последующие письма будут становиться мрачнее и мрачнее, лишаясь даже толики светлых моментов, что изредка проскальзывали среди уже прочитанных строк. Покрутив эту мысль в голове, Гарри откинулся назад на подушки и уставился в потолок. Возможно, ему следовало дать себе небольшую передышку перед тем, как с головой окунуться в непроглядную темноту. В тяжести оставшихся от Драко историй он уже не сомневался. Едва ли тот внезапно решит перечислить все плюсы своей жизни в эпицентре военных действий. К завтраку Гарри спустился, утешая себя мыслью о том, что уже совсем скоро ему удастся вывернуться из гудящего людского улья, исчезнуть из-под прицела внимательных взглядов и оказаться в Лондоне, как можно дальше от всех. Под давлением внешнего и внутреннего он едва мог дышать; ему нужен был покой одиночества и тишина, чтобы хотя бы попытаться переварить все слова, что высыпались прямо ему на голову, сойдя со страниц пергамента, исписанных острым почерком. Он даже подумывал о том, чтобы уйти сразу после завтрака, придумав для Макгонагалл какую-нибудь невероятную историю, лишь бы она отпустила его. Мысль о том, чтобы сидеть на занятиях, тщетно пытаясь сосредоточиться, вызывала тошноту. Ему нужно было бежать, бежать, бежать, так, чтобы даже тени на горизонте не осталось. Жаль только, что из собственной головы улизнуть невозможно. Но разочарование постигло Гарри сразу же, как только он сообщил о своих планах Рону и Гермионе. — Приятель, ты совсем спятил? — спросил Рон, не донеся вилку до рта. — Сегодня Снейп. — Сегодня? — тупо переспросил Гарри. — Уже пятница? — Вообще-то да, — пробормотала Гермиона, не отрывая взгляд от пугающе огромного учебника по высшей арифмантике; она так увлеклась, что её каша стояла нетронутой. Гарри отложил тост с маслом, скрестил руки на столе и уронил на них голову. С идеей сбежать пораньше можно было попрощаться, если только он не хотел ближайшую неделю развлекать Снейпа на взыскании — превратившись в портрет, тот совсем озверел. — Просто не могу поверить, что он портит нам жизнь даже после своей смерти, — озвучил его мысли Рон. — Я думал, с ним станет легче после того, как он осуществил свою вожделенную мечту преподавать ЗОТИ. Кто-нибудь ещё хочет облить его портрет скипидаром? — Я даже приближаться к нему не стану, — послышался над ухом Гарри печальный голос Невилла. — Ты что, до сих пор его боишься? — удивленно спросила Гермиона. — Невилл, ты отрубил голову четырнадцатифутовой змее. Это просто портрет. — Это портрет Снейпа, — смущённо пробурчал Невилл. Рон, Гермиона и Симус, сидевший рядом с Невиллом, рассмеялись. Гарри тихонько прыснул от смеха, не поднимая головы, но веселье исчезло, не успев зародиться — запоздалое осознание ударило его по голове, словно проламывающий затылок камень. Пятница. Уже пятница. Ровно неделя с тех пор, как он в последний раз видел Драко живым. Вероятно, неделя со дня его смерти. Гарри медленно выпрямился, плавая в переливе чужих весёлых голосов, шутливо подначивающих Невилла. Короткое мгновение, на которое он позволил себе забыться, растаяло первой снежинкой, упавшей на горячую руку. Гермиона, обернувшись к нему, тут же обеспокоенно нахмурилась, но Гарри проигнорировал её взгляд, тупо уставившись в пространство перед собой. Драко его любил. Любил, любил, любил. Драко мёртв. Мёртв, мёртв, мёртв. Безоговорочно, безвозвратно мёртв. Мерлин. — Увидимся на уроке, — проскрипел Гарри, поднимаясь с места. Несколько пар любопытных глаз скользнули взглядами по его спине, но он даже не обернулся.

***

Это был абсолютный провал. Первую половину сдвоенного урока Гарри провёл, сгорбившись на задней парте над своим конспектом. Его рука вяло скользила по пергаменту, записывая отдельные слова и ставя бесконечные кляксы. Он знал, что позже пожалеет об этом и будет вынужден упрашивать Гермиону дать ему свой конспект, но, честно говоря, сейчас всё это казалось бесконечно далёким. Жизнь, в которой учёба имела какое-то значение, была кусочком потока нормальности, в котором пребывали все остальные. Все, кроме Гарри — его сознание целиком плавало в прошлом, проходя путь от девяносто первого до девяносто четвёртого года, вертясь на месте снова и снова. Иногда он был даже рад этим мыслям — они немного отвлекали от сосредоточения боли; пучка нервов, наросшего вокруг его беспокойного сердца. Вторая часть урока оказалась хуже первой. Снейп приказал сдвинуть парты к стенам класса и разбиться на пары, чтобы отработать дуэльные навыки — в отличие от предыдущих преподавателей он уделял довольно много времени практике, что обычно радовало Гарри. Обычно, но не сейчас — двигаться было тяжело и вязко, думать — ещё тяжелее. Рон на его глазах упорхнул к Гермионе, как делал всегда в этом году, и Гарри пришлось вяло зацепить Невилла. Он так привык к тому, что практическая часть ЗОТИ даётся ему легко, что даже сквозь туман безразличия смог удивиться, в четвёртый раз оказавшись на полу после банального Ступефая, сопровождаемого саркастичным комментарием Снейпа, что кружил по череде пустых холстов, позволявших ему перемещаться вдоль всего класса. Когда прозвенел звонок, Невилл сбил Гарри с ног в пятый раз. Отбившись от его путанных извинений, Гарри махнул рукой Рону и Гермионе, ждавших его на выходе из класса, молчаливо напоминая о своём намерении скрыться из замка. Поток учеников, устремившихся к дверям, быстро редел — все по-прежнему старались сбежать от Снейпа как можно скорее; слизеринцев, когда-то пользовавшихся его покровительством, больше не было. Не было, не было, не было. Гарри вздрогнул от этой ледяной мысли и поспешно подхватил сумку с парты. Но выскользнуть за дверь он не успел — тяжёлый голос Снейпа нагнал его на полпути. — Поттер, задержитесь. Гарри на пару секунд прикрыл глаза, медленно выдыхая. Он жаждал выбраться из замка и меньше всего на свете был готов слушать размышления Снейпа о том, какой бездарной вышла их с Невиллом дуэль. Тем не менее, вариантов у него не было, поэтому, распахнув глаза, он обернулся и спросил, усилием воли заставив себя звучать как можно вежливее: — Да, сэр? Пока ученики расходились, Снейп занял свой основной портрет — холст высотой в добрых семь футов, висевший над учительским столом, который, несмотря на его бессмысленность, отчего-то решили оставить в классе. Чёрные глаза Снейпа, искусно выписанные маслом, неотрывно смотрели на Гарри. Понять, что скрывается за этим взглядом, было решительно невозможно — так же, как и при жизни изображённого на холсте человека. — Что происходит? — с явной толикой раздражения, просочившейся в голос, спросил Снейп. — Я никогда не ждал от вас особых результатов, но не думал, что с вами расправится даже Лонгботтом. — Вообще-то, Невилл прекрасно проявил себя на войне, — мгновенно разозлившись, ответил Гарри. Ему показалось, что Снейп был в секунде от того, чтобы закатить глаза. — Лонгботтом неплох разве что в размахивании мечом. И ответьте на вопрос. Гарри хотел было огрызнуться, что они не на экзамене, но острые слова встали поперёк горла. Усталость вдруг накатила на него разом, единой волной. Не хотелось ни препираться, ни выдумывать очевидную ложь о разболевшейся голове — только уйти как можно скорее. Он уронил сумку, оттягивавшую плечо, на пол и просто сказал: — Драко умер. Воцарилось молчание. Гарри, не нарушая его, стоял на месте, глядя в непроницаемое лицо Снейпа. Тот, не дрогнув ни единым мускулом, сидел за нарисованным столом, переплетя между собой пальцы с желтоватыми ногтями. — Он покончил с собой, — вновь заговорил Гарри, отчего-то чувствуя потребность сказать что-то ещё. — Я знаю, — ответил Снейп. — Глупый мальчишка. — Не говорите о нём так! — рявкнул Гарри; в последние дни ярость захлёстывала его с головой одномоментно, как только речь заходила о Драко. Он едва не задохнулся: — Вы такой же, как и все остальные. Даже вам наплевать на него. К его удивлению, глаза Снейпа тут же утратили всю бесстрастность. Раздражение полыхнуло в них, лишь каким-то чудом не затронув восковую маску лица. Гарри почти обрадовался этому. — Всё ещё считаете, что можете разговаривать со мной в таком тоне? — процедил он. — Я не ваш друг и не Дамблдор, который позволял вам делать что угодно. Он замолчал, тонкие ноздри гневно раздулись. Гарри уставился в пол, тяжело дыша. Когда Снейп заговорил вновь, его голос приобрёл неожиданно усталые нотки, которых Гарри никогда в нём не слышал — может быть, только в мае, в омуте памяти, целую жизнь назад. — К сожалению, Поттер, все, кому было дело до Драко, либо умерли, либо бежали за границу так быстро, как только смогли. Я отношусь к первой категории. Так что прекратите ныть. Подняв голову, Гарри замер. Откровенная печаль мелькнула на лице Снейпа, столь стремительная, что её едва можно было заметить. И всё же он успел — уловил движение эмоции, её побег от бровей до подбородка. Гнев выдохся, не успев разгореться в настоящее пламя. Гарри выдвинул стул и медленно опустился на него, не сводя глаз с портрета. Слабое облегчение кольнуло душу — Гарри смог почувствовать, что он не сошёл с ума; что это не с ним, а с безразличным миром что-то не так. И, вероятно, именно из-за этого ощущения, Гарри выпалил: — Он оставил мне письма. Восемь писем. Восемь причин, по которым он это сделал. На лице Снейпа не возникло и толики недоумения. Напротив, он усмехнулся, изогнув бровь, и спросил: — Ты удивлён? Гарри поражённо воззрился на него: — Конечно, я удивлён! — затем, немного подумав, он стушевался и добавил: — Точнее, был удивлён. Уже нет. Я прочитал первые три. — И что ты думаешь о нём теперь? Гарри задумчиво уставился на свои руки, сложенные на коленях. Он понятия не имел, что ему думать. Ничего из того, что он узнал, не укладывалось в его беспокойной, измученной голове. — Понятия не имею, — наконец, сдавленно ответил Гарри. — Но точно не то, что думал раньше. Он поднял голову, взглянул Снейпу в глаза и растерянно спросил: — А вы? Вы не удивлены? — Я был бы удивлён, не сделай он этого, — Снейп практически фыркнул, поразив Гарри этой невозможной интонацией. Впрочем, она исчезла сразу же, как растворялись и все эмоции, что до этого мелькали на болезненно сером лице. — Можешь идти. Гарри с готовностью поднялся, радуясь обретённой свободе — мысленно он уже разговаривал с Макгонагалл, а затем нёсся к воротам замка, чтобы аппарировать сразу за ними. Разговор состоялся чертовски странный — забота со стороны Снейпа казалась чем-то невозможным даже сейчас, — но у Гарри действительно не было сил размышлять ещё и об этом. Он подхватил сумку, бросил через плечо что-то, отдалённо напоминающее слова «до свидания», и вышел из класса.

***

Лондон не принёс Гарри облегчения. Поначалу ему стало немного лучше — скрывшись от толпы, в которой каждый знал его в лицо и проявлял к нему повышенное внимание, спрятавшись от друзей, что следили за ним обеспокоенными взглядами, он вздохнул свободнее. Но потом всё вернулось: тяжёлый камень на сердце, не дающий спокойно дышать, беспокойная вереница мыслей, кружащаяся вокруг одних и тех же слов, вокруг воспоминания о вечере недельной давности, когда Гарри в последний раз увидел заострённое лицо Малфоя. Дождь продолжал накрапывать, цепляя лица и улицы тоненькими иголочками, но Гарри не обращал на него внимания, заставляя себя идти вперёд. Он не разбирал дороги, забирался на незнакомые улицы, провожал взглядом текучие потоки машин и шёл, шёл, шёл, словно механические движения могли ему помочь. Он думал о том, как бы всё было, не оставь ему Малфой писем. Чувствовал бы он такое же яркое горе? Вероятно, нет; вероятно, чувство пустоты, что охватило его в первые мгновения утра вторника, которое Гарри, кажется, запомнил на всю жизнь, так и не переросло бы в ту огромную боль, что теперь ворочалась в его грудной клетке, давя на рёбра. Но самая странная вещь заключалась в том, что он не был уверен, что бы решил, предложи ему кто-нибудь стереть из памяти всё прочитанное. Гарри казалось, что облегчение не стоило бы того — не стоило потери целой истории, которую Драко продолжал рассказывать ему. Было до одури странно собирать кусочки болезненной головоломки, но одновременно с тем Гарри чувствовал себя обязанным разгадать её до конца. Словно это могло даровать Драко освобождение, которое тот, в общем-то, и без того уже получил. Поздним вечером, сидя в столовой дома на площади Гриммо, Гарри спросил у Кричера, водружавшего на стол тарелку с ростбифом: — Каким он был, когда отдавал тебе письма? Драко? Ему было страшно? Тарелка с тихим звоном встала на потёртую поверхность деревянного стола. Кричер медленно моргнул, распрямляясь, и прохрипел: — Хозяин был в порядке. Хозяин улыбался Кричеру. — Улыбался, — прошелестел Гарри, уставляясь в тарелку и чувствуя, как уже привычный ком встаёт поперёк горла. Той ночью ему снился Драко. Впервые сон был чётким, не состоящим из бьющихся на части образов. Драко, плотно завёрнутый в тёплую мантию, шёл вниз по ступенькам крутой лестницы, но остановился, заметив Гарри. — Что? — спросил он. — Драко, — выдохнул Гарри, делая шаг к нему. — Ты здесь. Когда он проснулся, его глаза жгло от непролитых слёз.

***

На следующий день, бессмысленно забредя в Гайд-парк, Гарри встретил Луну Лавгуд. Он заметил волну её светлых волос издалека, но не придал этому значения — в конце концов, Луне нечего было делать в магловском Лондоне субботним утром. Но, подойдя ближе, он понял, что это действительно была она — длинная цветастая юбка выглядывала из-под коричневого полупальто, подбитого чем-то, что отдалённо напоминало фиолетовый мех, а светлые затуманенные глаза широко распахнулись, стоило Гарри приблизиться. Она весело помахала ему рукой, переступая с ноги на ногу. Бледная корочка льда, схватившая пожухшую траву, беззвучно треснула под каблуками её сапог. — Привет, — поздоровался он, становясь рядом с ней. — Что ты здесь делаешь? — Привет, Гарри, — Луна улыбнулась ему, как всегда мечтательно. — Нам дали дополнительное задание на магловедении — сходить в магловский магазин и купить что-нибудь, расплатившись фунтами. Это было необязательно, но мне захотелось попробовать. Тут всё так занятно, не правда ли? — О, — ответил Гарри. — Да. И правда занятно. У тебя получилось? Её улыбка стала шире. Она махнула рукой, в которой держала хлеб. Только теперь Гарри заметил скопление уток в пруду, возле которого они стояли. Птицы жались к берегу, кряхтя и расталкивая друг друга. Гарри вдруг осознал, что тоже улыбается. Он был рад встретить Луну. Она никогда не осуждала, не лезла в душу и не пыталась анализировать его действия — просто была рядом, отвлекая своей беспечной нежностью. Вообще-то, в этом году Гарри часто пересекался с ней — старшекурсники, прошедшие войну бок о бок, беззастенчиво ходили друг к другу в гости, попирая факультетские правила, — но за прошлую неделю он так глубоко погрузился в себя, что едва ли замечал людей вокруг. — Я немного запуталась в бумажках, но продавец мне помог. Забавно, что маглы рисуют на деньгах лица друг друга, не правда ли? — Наверное? — полувопросительно ответил Гарри, безотчётно взъерошивая свои волосы. — Я не задумывался над этим. Ты… интересно выглядишь. — О, спасибо, — она просияла, не глядя отрывая кусочек хлеба от буханки. — Я старалась одеться как можно менее волшебно. Хочешь покормить уток вместе со мной? — Да. Да, давай. Он и вправду был не против. Они провели какое-то время в уютной тишине, бросая кусочки хлеба в пруд. Луну, казалось, нисколько не волновало, что в магловской части Лондона забыл сам Гарри. Когда особенно наглый толстый селезень вылез на берег и принялся часто перебирать перепончатыми лапами в их сторону, она вдруг спросила: — Ты грустишь, да? — Я… — Гарри замялся. Он мог соврать ей, мог сказать, что всё в порядке, мог избежать колючих и ранящих тем, о которых пытался не думать всё утро. Но это была Луна, и рядом с ней всё становилось капельку лучше. Поэтому он продолжил: — Да. — Понимаю, — она кивнула, наклоняясь и протягивая селезню раскрытую ладонь, на которой лежал кусочек хлеба. — Я тоже скучаю по нему. — По кому? — не понял Гарри. Она обернулась к нему, не распрямляясь. Тонкая прядь белёсых волос выскользнула из-за её уха, падая на лицо. — По Драко, конечно же. Гарри только и смог, что удивлённо моргнуть, глядя на Луну. Кусок хлеба смялся в его сжавшемся кулаке. — Разве вы общались? — недоумённо спросил он. — Немного, — ответила Луна, вновь оборачиваясь к селезню, который, нацелившись на еду, продолжал своё неловкое, медленное движение. — В сентябре он помог мне снять с потолка мои ботинки. Нарглы опять приклеили их туда. — А… а как же… я думал, ты не захочешь иметь с ним дела после того, что случилось с тобой. Я имею в виду, в поместье. Гарри действительно был сбит с толку. Он знал, что Дин Томас, проведший, как и Луна, несколько страшных месяцев в подвале мэнора, едва ли не кривился при виде Драко. Это было не слишком справедливо — Драко не был тем, кто затащил их за решётку, — но Гарри не мог его винить. Бессильная злость нуждалась в живом объекте, на который её можно было выплеснуть. Он прекрасно знал, как в ином случае она разъедает тебя изнутри. Но Луна, кажется, так не считала: — На самом деле, всё было неплохо. Иногда он приносил нам немного воды по ночам. Однажды мы даже разговорились, и это было забавно — в какой-то момент я перестала понимать, кто из нас сидит в клетке. Селезень стащил хлеб с её раскрытой ладони и поспешил прочь, едва не давясь им. Луна не пошевелилась — продолжила сидеть на корточках, вытянув руку вперёд. Её взгляд казался ещё более далёким, чем обычно. Гарри молчал, раздумывая над тем, упомянет ли Драко этот случай в своих будущих письмах. Ещё пару недель назад Гарри удивился бы рассказу Луны, но сейчас он принял его без всяких сомнений. Это было похоже на того Драко, которого он теперь знал. Он мог отчётливо представить его — напуганного, оглядывающегося по сторонам, но упрямо сидящего на полу возле решётки. Возможно, он нуждался в проблеске человечности, когда всё вокруг него плавало в крови и дыму. — Как ты думаешь, — рот Гарри сработал быстрее разума, — Драко мог любить меня? — Ну конечно, — тут же ответила Луна, распрямляясь. — Разве ты не замечал этого? Она бросила последний кусочек хлеба в пруд. Гарри бездумно последовал её примеру. Селезень, крякнув, спустился на воду. Слова не шли на язык. «Я был бы удивлён, не сделай он этого». Гарри был настолько слеп? Или это Снейп и Луна знали о Драко слишком многое? — Не волнуйся, Гарри, — голос Луны вырвал его из растерянных размышлений. — Может быть, он ещё не сел в поезд. Гарри уставился на неё: — В поезд? Какой поезд? — В тот, который пропустил ты, конечно же. Гарри на несколько секунд замер, пытаясь понять, о чём говорит Луна. Уже чуть было не решив, что это очередная её причуда, он вдруг вспомнил, как говорил с ней вскоре после финальной битвы — о вокзале Кингс-Кросс, на который Гарри попал, умерев в лесу. Никто, кроме Рона, Гермионы и Луны, не знал об этом. В тот день, пребывая в тумане потерь, он отчего-то решил поделиться с ней. — Или, — продолжила Луна, не обращая внимания на его молчание, — где-то существует вселенная, в которой Драко всё ещё жив. Гарри вздохнул, прикрывая глаза. Боль вернулась одномоментно, разом, накрывая его своей волной с ног до головы. — Может быть, — ответил он, просто чтобы не обижать Луну. — Может быть. Конечно же, это было невозможно.

***

Гарри вернулся в Хогвартс вечером воскресенья. К тому моменту его жажда тишины и одиночества немного поутихла, и он даже смог заставить себя провести немного времени в общей гостиной, ведя отстранённые разговоры, суть которых выветрилась из его головы сразу же, как только он поднялся в спальни, с Роном и Гермионой. Ящик, в котором хранились письма, Гарри открывал как человек, готовящийся прыгнуть в ледяную воду — на затаённом дыхании и напрягшихся мышцах. Он знал, что совершенно точно не найдёт в конверте под номером четыре ничего хорошего, но нужда гнала его вперёд — чем быстрее он разберётся с этим, тем быстрее всё закончится. Хотя Гарри уже не был уверен в том, что конец вообще существует. Отсюда, из ноябрьского вечера, ему казалось, что строчки уже никогда не уйдут из его головы и сердца. Он собирался в очередной раз притаиться за пологом, но неожиданно для себя обнаружил, что задыхается в маленьком пространстве, ограждённом тяжёлой алой тканью. Тогда, немного поколебавшись, Гарри вытащил из сундука мантию-невидимку и, завернувшись в неё, вновь отправился вниз. Шумная гостиная вскоре осталась позади. Гарри миновал с десяток коридоров, пока не нашёл абсолютно пустынный закуток, подслеповато освещаемый пламенем факелов. Стянув с головы капюшон мантии, он устроился на подоконнике, стараясь не думать о том, что, вероятно, именно в таком положении Драко исписывал листы пергамента. Сделав глубокий вдох, Гарри разломал печать.

***

«Здравствуй, Гарри. Я рад, что ты всё ещё со мной, учитывая, какие мрачные очертания принимает моя история. Полагаю, мне не стоит томить тебя долгими предисловиями — давай просто начнём. Лето после четвёртого курса было пронизано удушливой жарой и страхом, которому было суждено остаться в моём сердце до самого конца. Раньше я любил жаркие дни — в том возрасте мне уже не пристало носиться по полям, путаясь ногами в высокой траве, но я всё ещё любил гулять по ним, оглаживая ладонью жёлтый ковёр из рапса, и устраиваться с книгой под дарующими прохладу ветвями бука. В то лето всё было иначе. Жара душила, становясь тошнотворной на фоне страха, поселившегося в мэноре. Все четыре года я мечтал о том, чтобы отец забыл обо мне — перестал жалить словами и напоминать о том, что я едва ли добьюсь успеха без его помощи. Но в то лето всё, чего мне хотелось, это вернуться назад, в то время, когда оценки ещё были важны. Я видел, что нервы отца всё сильнее сдают с каждым днём. Посторонний не смог бы заметить перемен в нём, но я их видел отчётливо — едва заметная дрожь пальцев, проявлявшаяся в те минуты, когда он держал в руке вилку или перо, твёрдая борозда морщинки между бровями, опасливый взгляд, порой брошенный через плечо. Отец действительно пребывал в ужасе и тем самым погружал в ужас меня. Мама держалась чуть лучше — поверь, она всегда была сильнее нас обоих, — но я видел перемены и в её чертах. Единственная наша отрада заключалась в том, что Волдеморт избрал местом своего временного пристанища старую усадьбу Лейстренджей, а не мэнор. К сожалению, ненадолго. Не уверен, что тебе это интересно, но давай я немного поясню, как всё было устроено в те годы. Вероятно, ты считаешь, что все Пожиратели были столь же безумны, сколь моя тётушка Белла, Грейбек или Долохов, но это не совсем верно. К моменту возрождения Волдеморта (и его превращению в чудовище), многие, как и мой отец, открестились от него, поняв, что за харизматичным лидером, полным заманчивых идей, скрывался жаждущий крови психопат. К сожалению, просто прийти к нему и заявить, что тебя не устраивают его методы перекраивания мира, было невозможно, если только ты не хотел отправиться прямиком в объятия смерти, основательно помучившись перед этим. Поэтому, разочаровавшимся оставалось только поджать хвост и продолжать служить ему, валяясь в ногах и моля о прощении за свои сомнения. Конечно, я не утверждаю, что других вариантов не было вовсе — мой дорогой крёстный Северус тому пример, — но ни у одного из нас не хватило бы на это смелости. Другую часть Пожирателей составляли отъявленные мерзавцы, порою не менее безумные, чем сам Волдеморт. Им было глубоко наплевать, ради каких именно целей перерезать людям глотки, и они с радостью примыкали к ближайшему сильному лидеру, готовому с охотой позволить им убивать, насиловать и обкрадывать. Среди них было довольно много полукровок, и в основном Волдеморт рассматривал их как пушечное мясо, но подавляющая часть этих людей была слишком тупа, чтобы осознать этот небольшой факт. Я говорю это для того, чтобы ты немного лучше понял обстановку, царившую в то время в моём доме. Поверь, отец, как и многие другие, не был в восторге от возвращения Волдеморта. Знаешь, думаю, некоторое время назад он даже втайне молился на тебя за избавление от этого монстра. Не ручаюсь за это, конечно, но полагаю, что могу оказаться прав. Но даже сильнее, чем от ужаса перед будущим, я умирал от страха за тебя. Я знал, что пока Волдеморт жив, ты никогда не будешь в безопасности, и эта мысль бросала меня в холодный пот. Я едва ли помню то утро, когда слух о нападении дементоров донёсся до меня — всё плавало перед моими глазами, пока сердце гулко отбивало свой ритм. В то время я ещё боролся со своими чувствами, причудливо мешая любовь с ненавистью и желанием причинить тебе боль, но даже этот невозможный коктейль не мог уничтожить мой страх. Может быть, я и ненавидел тебя, но я хотел, чтобы ты жил, хотел так сильно, что, вероятно, смог бы за тебя умереть. Я почти уверен в том, что ты не понимаешь, как можно испытывать все эти чувства параллельно друг другу — поверь, мне самому лишь чудом удалось не сойти с ума из-за них. В общем, ты можешь себе представить, какой была обстановка в моём доме — ещё никогда я не был так счастлив отбытию в школу. Хогвартс не мог спасти меня от неизбежно приближавшегося будущего, но дарил ложное чувство безопасности. К тому же, я мог постоянно держать тебя в поле зрения, что немного облегчало постоянный страх за твою жизнь. Думаю, настало время для ещё одной ремарки — я искренне надеюсь, что ты никогда всерьёз не считал, что я был в восторге от Амбридж. Честное слово, Поттер, я не представляю, насколько тупым нужно быть для того, чтобы считать её политику и методы преподавания хоть сколько-то привлекательными. Тем не менее, как ты мог заметить, я не гнушался работой на неё. У этой моей выходки есть банальная причина — я так остро нуждался в том, чтобы хоть сколько-то контролировать творящееся вокруг безумие, что готов был уцепиться за любой способ справиться с ним. Инспекционная дружина давала мне ложное ощущение того, что я управляю своей жизнью. Ну и, конечно же, пребывание в ней позволяло чертовски эффективно доводить тебя — да, я продолжал этим заниматься, ежедневно взрываясь от собственных нежелательных чувств к тебе. Особенно их обостряла вездесущая Чанг; видеть вас вместе было настоящим испытанием. Здесь мы приближаемся к очередной порции извинений. Нет, за дружину я просить прощения не собираюсь — видишь ли, я ни разу не стремился создать тебе настоящих проблем; к примеру, мне было известно, где именно собирается твой маленький кружок задолго до того, как его нашла Амбридж, но я не стал сообщать ей эту информацию, опасаясь, что последствия для тебя будут по-настоящему серьёзными. Безусловно, я был в чёртовом восторге, когда поймали подружку Чанг, но это не имело никакого отношения к тебе — не напрямую, по крайней мере. Дружина в то время помогла мне сохранить рассудок, так что я не чувствую особой вины за своё участие в этом безумно идиотском балагане. Нет, извиниться я хочу за ту историю на квиддичном поле, за всё, что грязью вывалилось из моего рта. В тот день я был донельзя взвинчен из-за тревожных слухов о том, что Волдеморт готовится вызволить из Азкабана своих подданных; в отличие от прячущего голову в песок Министерства, слизеринцы готовы были с радостным волнением обсуждать идущие через третьи руки новости целыми днями. На исход матча мне было глубоко наплевать, но он стал хорошим поводом (не причиной) в очередной раз довести тебя до белого каления. Я не ожидал, что всё закончится твоим кулаком, влетающим прямиком в мой живот, но даже это стало для меня благом — в тот день я понял, что порой боль принимает форму избавления, выбивая из головы все лишние мысли. Мне жаль, что из-за меня ты лишился права играть. Знаю, квиддич был для тебя отдушиной. А затем слухи превратились в реальность. Я хорошо помню тот день, когда в «Пророке» вышла статья о массовом побеге из Азкабана — как усиленно я делал вид, что переживаю триумфальную радость вместе со своими наивными однокурсниками, чтобы не вызывать подозрений, и как меня рвало в туалете сразу после. Я понимал, что это знаменовало лишь начало. Что больше ничто не будет прежним. Но по-настоящему тяжесть этого события настигла меня, когда я приехал в мэнор на пасхальные каникулы. Долохов, Руквуд, Джагсон, Мальсибер — все они уже жили там. Мама предупредила меня в письме — разумеется, в самой завуалированной форме из всех возможных, — но это знание ни капли не смогло меня подготовить. Я ощущал их скользкие взгляды, я слышал их пугающе обезумевшие смешки; замечал бледность отца и трясущихся от ужаса эльфов; я слышал крики маглы, которую они затащили в поместье, и видел её голое окоченевшее тело, что они, насытившись, просто бросили посреди парадного зала. Это была худшая неделя в моей жизни (на тот момент; о, я даже не подозревал о том, что буду вспоминать её, как благо), но я не мог вернуться в Хогвартс пораньше, не вызвав вопросов. Я сидел с ними за одним столом, слушал неровную поступь их шагов по ночам, трясясь в своей постели без сна, и изо всех сил делал вид, что не мечтаю сбежать на край света. Итак, вереница кошмаров была запущена. Она росла и росла, текла тягучим ядом по клеткам моего тела, и закончилась отцовским провалом. Даже сейчас я затрудняюсь сказать, что именно в ту минуту ужаснуло меня больше — его заключение под стражу, реакция Волдеморта или смертельная опасность, которой ты в очередной раз чудом избежал. Мои руки ходили ходуном, когда я сжимал в руках газету, на первой полосе которой было отпечатано твоё перемазанное в крови лицо с пугающе пустыми глазами. Учебный год закончился. Возвращаясь домой, я ещё не знал о том, что Волдеморт перебрался в мэнор. Я не буду описывать тебе свои чувства в тот момент, когда я впервые увидел его. Думаю, ты сам прекрасно понимаешь, что это такое — наблюдать движение его нечеловеческого тела и ощущать на себе взгляд красных глаз, что одним лишь мимолётным скольжением забираются прямиком вглубь твоей головы. Мне повезло, что он не посчитал нужным влезть в моё сознание тогда. Уверен, чувства к тебе были написаны поперёк моего рассудка гигантскими красными буквами, и я понятия не имею, что ждало бы меня, узнай он о них. Я знал, что провал моего отца не останется безнаказанным. Конечно же, знал. Но даже тогда я не мог подумать, что кара будет запечатлена на моём левом предплечье. Тогда я в полной мере познал степень извращённости ума Волдеморта. Он ведь мог бы просто убить меня, но избрал другой путь — путь медленного уничтожения страхом, путь унижения, путь раскола моей души, если бы мне каким-то образом удалось выполнить его приказ. Конечно, у меня был выбор — сделать всё возможное для того, чтобы утонуть в черноте, или умереть, перед этим вдоволь насмотревшись на то, как он мучает мою мать. А вот выбора принимать или не принимать метку у меня не было никогда. Я действительно надеюсь на то, что ты это понимаешь, но надежда, конечно, слаба. Это было больно, Гарри. Так больно, что даже Круциатус показался бы тебе благом. Это та боль, ради которой ты готов отгрызть себе руку, лишь бы агония от её потери перебила мучения от заклятия. Знаешь, в тот момент я пытался думать о тебе. Какой-то отдалённой частью сознания, ещё не обезумевшей до конца, я цеплялся за твой образ, целиком и полностью принимая свою любовь. Возможно, старик Дамблдор был прав — любовь есть та единственная сила, что может победить настоящую тьму. Четвёртая причина моего самоубийства врезана в мою руку и сейчас — и будет врезана до тех пор, пока черви не сожрут её. ДЛМ».