Конец всему, моя любовь

Когда слёзы пришли, их уже было не остановить. Они просто появились — двумя каплями на пергаменте, пока Гарри сидел на подоконнике, дочитывая четвёртое письмо; среди ночи, когда он проснулся от беспокойного сна, судорожно дыша; утром за завтраком; на ЗОТИ под пристальным взглядом Снейпа. Гарри не плакал всерьёз, откровенно или навзрыд, солёные капли просто собирались в уголках его глаз, размывая картинку, и всё, что он мог делать — это плотно смежать веки, судорожно растирая их тыльной стороной ладони, приподнимающей очки, пока никто не заметил. Гарри не знал, что именно надломило его в четвёртом письме — какая часть показалась ему особенно ужасающей. Возможно, это был ужас жаркого лета. Возможно, это была любовь. Возможно, метка. «А вот выбора принимать или не принимать метку у меня не было никогда. Я действительно надеюсь на то, что ты это понимаешь, но надежда, конечно, слаба». Он не понимал. Он никогда не задумывался над этим, считая, что Драко лишь проявил несусветную глупость. Ему даже не приходило в голову посчитать метку наказанием. Возможно, Гарри и не мог понять этого. А может быть, он просто был чудовищно слеп. Слёзы брызнули в очередной раз, когда он сидел в гостиной следующим вечером. Перед ним лежал целый ворох пергаментов и сразу несколько учебников — за прошедшую неделю Гарри накопил огромное количество несделанных домашних заданий. Он вяло царапал пергамент пером, смутно понимая, что именно пишет. Рядом Симус, Дин и Невилл играли во взрыв-карты. Рон сидел напротив них, одной рукой приобняв Гермиону за плечи, а другой, как и Гарри, что-то строча. Гарри не особо вслушивался в разговоры рядом с собой, но в какой-то момент его слух зацепился за звучание чужих слов. — Нет, правда, пятый курс был не так уж плох, — сказал Дин, бегло проглядывая веер карт в своих крупных руках. — Хочешь сказать, что скучаешь по Амбридж? — удивлённо уточнил Невилл. — О, нет, конечно, нет, — Дин фыркнул. — Но просто вспомни её рожу, когда она ходила туда-сюда по коридорам, не понимая, где прячется Отряд Дамблдора… Глаза Гарри защипало. — Бесценно, — хохотнул Симус. — А эта её дружина… Гарри быстро зажмурился, сглатывая слюну, и подскочил с места, опрокинув чернильницу. Тёмное пятно тут же залило пергамент, но он не стал даже пытаться спасти свою работу — лишь рванул к выходу, с силой врезаясь ладонями в изнанку портрета, прикрывавшего проём. Кажется, за его спиной воцарилась недоуменная тишина, но Гарри не был в этом уверен — в ушах шумело. Он шёл и шёл, не разбирая дороги, пока новые потоки слёз жгли глаза. К тому моменту, как он выскочил на лестницу, ведущую в часовую башню, его лицо стало мокрым. Сняв очки, Гарри вытер щёки рукавом форменной рубашки. Он плакал из-за Малфоя, и это было форменное безумие. Он плакал из-за Малфоя, и это ощущалось почти так же естественно, как разрывающее от быстрого бега грудную клетку дыхание. Замедлившись, он поднялся наверх, не зная, куда ещё идти. Башня была почти полностью восстановлена, лишь гигантский циферблат и стекло сразу за ним по-прежнему пересекала огромная трещина. Гарри устроился прямо на пыльном полу, прислонившись спиной к деревянному столбу, упиравшемуся в перекрытия под самой крышей. Часовой маятник ритмично качался в двадцати футах от него. Сквозь трещину в стекле просачивались оранжевые лучи заходящего солнца, бросая причудливые блики на пол. Гарри не знал, сколько просидел так, успокаиваясь от мерного покачивания маятника. Тот был абсолютно незыблемым и вечным; ничто не волновало плотные сплавы металла, ничья смерть не могла его остановить. К тому моменту, как со стороны лестницы послышались неуверенные шаги, солнце уже полностью зашло, а ноги Гарри начали затекать. — Гарри? Голос Гермионы не смог заставить его вздрогнуть от неожиданности. Всё внутри него медленно вымерзало, не оставляя места удивлению или раздражению. Яркий свет Люмоса заполнил башню и упал на лицо Гарри, заставив его зажмуриться. — Прости, — поспешно извинилась Гермиона, приглушая свет и отводя палочку в сторону. Она опустилась на пол рядом с ним. Гарри неохотно подвинулся, давая ей прислониться к столбу спиной. — Как ты меня нашла? — спросил Гарри, подтягивая колени к груди и сцепляя вокруг них руки. — Я взяла твою карту, — виновато ответила Гермиона. — Прости, тебя долго не было, и мы начали волноваться. Она положила палочку между ними, двигаясь медленно, словно Гарри был перепуганным диким зверем, который мог наброситься на неё из-за неосторожного движения. Но он не дёрнулся, даже не разозлился — конечно, они переживали за него. Ему было жаль, что он не может их успокоить. У него едва хватало сил успокаивать самого себя. Каждое письмо что-то натягивало внутри; пружина, сжимавшаяся до одного ей известного предела. Гарри не знал, что случится, когда этот предел будет пройден. — Как ты? — осторожно спросила Гермиона. Он печально хмыкнул. Не было смысла врать — даже незнакомец прочёл бы всё по его лицу. — Отвратительно. — Много писем ещё осталось? — Четыре, — Гарри поморщился. — Я планировал прочесть пятое сегодня ночью. Гермиона вздохнула. Он не видел её лица, но был уверен, что она нервно терзает зубами нижнюю губу. — Может быть, сделаешь перерыв? — Нет, — Гарри покачал головой. — Я пытался, но от этого не легче. Может быть, даже хуже. Возможно, мне стоит прочесть всё разом, но я… Я правда не уверен, что смогу это выдержать. — Всё настолько плохо? — тихо спросила Гермиона. Он устало кивнул. Огромная стрелка на циферблате сдвинулась с выразительным щелчком. — Мне… — Гермиона запнулась, явно подыскивая слова. — Гарри, мне правда очень жаль. — Меня или его? — он горько ухмыльнулся. — Вас обоих, честно говоря. Гарри сморгнул очередную порцию слёз, не позволив им скатиться вниз, и всё-таки взглянул на Гермиону. Её лицо казалось печальным и совершенно бледным в холодном свете Люмоса. — Я не заметил, чтобы кто-то кроме меня особенно скорбел по нему, — Гарри не смог сдержать толику яда, просочившуюся в голос. Щёки Гермионы покраснели. Когда она заговорила, её голос звучал виновато: — Гарри, я действительно сожалею, что он умер — ещё и вот так. Но… Просто он… Не то чтобы мне не доставалось от него, разве нет? Я знаю, что война его изменила — она изменила всех нас, в конце концов, — но мы пережили столько смертей до Драко, что у меня даже не осталось сил удивиться, когда о нём стало известно. Я бы хотела, чтобы всё было по-другому, правда, чтобы он остался жив и получил ещё один шанс, но… Она замолчала, так и не договорив. Её правая рука, лежавшая на скрытой под мантией коленке, сжалась, вцепляясь в ткань. Сделав глубокий вдох, Гермиона продолжила: — Прошу, не обижайся на Рона. Для него это ещё сложнее — я имею в виду, осознать, что смерть в любом случае является трагедией. Он всё ещё винит Драко в том, что Билл пострадал в ту ночь, когда умер Дамблдор. Думаю, винит и в том, что умер Фред — потому что ему нужно кого-то винить, понимаешь? Остальные Пожиратели Смерти либо уже в Азкабане, либо умерли, а Драко был здесь, поблизости, и Рон мог направить всю свою боль и ярость на него. Поэтому он даже не расстроился. Знаю, звучит ужасно, но для него всё так. — Драко не был Пожирателем, — прохрипел Гарри. — Но… — Драко не был Пожирателем! — крик вырвался из его горла, заставив Гермиону вздрогнуть и отпрянуть назад. — Он… Гарри пришлось на мгновение зажмуриться, подавляя вспыхнувший в грудной клетке гнев. Гермиона была ни в чём не виновата — она не знала. Никто из них не знал. — Драко не хотел принимать метку, — продолжил он после небольшой паузы, когда его веки смогли затрепетать, распахнувшись вновь. — Никто не давал ему выбора. Он мог либо умереть вместе со своей матерью, либо сделать это. Его голос сорвался на последнем слове, тихо зашелестев. Рот Гермионы приоткрылся; в глазах мелькнула растерянность. Она молчала несколько секунд, прежде чем вновь податься к Гарри. — Ты узнал об этом из писем? Гарри устало кивнул и вновь отвернулся. Положив подбородок на колени, он уставился на маятник. Влево. Вправо. Влево. Вправо. Неумолимое течение времени. Стрелка щёлкнула. Время. Время… — Если бы только остался хоть один хроноворот, — выдохнул Гарри, подпустив к себе мысль, со вчерашнего дня маячившую на границе его сознания. — Хоть один. Неужели во всём мире их больше нет? Маленькая ладошка Гермионы накрыла его плечо. Тепло её руки показалось Гарри почти шокирующим — так холодно ему было внутри. Он даже не осознавал до этого, насколько. — Даже если и есть, хроноворот тут не поможет, — мягко произнесла Гермиона. — Почему? — он нахмурился, вновь взглянув на неё. — Я много читала об этом, после того, как мы спасли Клювокрыла, — она уселась поудобнее, не отнимая руки от его плеча. — Дело в том, что, хоть время и довольно податливая вещь, в нём всё равно есть фиксированные точки. Моменты, исправить которые физически невозможно. И смерть как раз является одной из них. — Но мы же спасли Клювокрыла. Ты сама сказала. — В том и дело, — она нервно облизнула губы, словно опасалась его реакции, что, впрочем, было справедливо — Гарри в последнее время взрывался в любой момент, — мы помогли ему сбежать до того, как его смерть была зафиксирована. Никто не видел его тело. А Драко… Есть люди, которые его нашли. Есть те, кто готовил его к похоронам. Он — фиксированная точка, понимаешь? Даже если предположить, что ты сможешь найти хроноворот и воспользоваться им, у тебя всё равно не выйдет спасти Драко. Будет происходить что угодно, любые события, которые станут мешать тебе. Время защитит себя от разрушения. Гарри почувствовал, как что-то в нём ухнуло и угасло. Не то чтобы он рассматривал вариант с хроноворотом всерьёз, но надежда, это робкое, вездесущее существо, всё равно теплилась в глубине его сердца, не желая верить в конечность случившегося. Он снял очки и вновь принялся тереть глаза. Это было невыносимо — как маленькая смерть, произошедшая внутри него самого. Гермиона прерывисто вздохнула и подалась вперёд, притягивая его в объятия. — Всё будет хорошо, — срывающимся голосом пробормотала она в волосы Гарри. — Всё будет хорошо. Конечно же, он ей не поверил. Они просидели в башне до глубокой ночи, но, вернувшись в спальню Гриффиндора, Гарри так и не лёг в постель. Достав очередное письмо, он спустился в пустую гостиную и, комком свернувшись на диване, разломал печать.

***

«Здравствуй, Гарри. Мне снова хочется задавать тебе бессмысленные вопросы. Как ты себя чувствуешь? Если ты читаешь эти письма постепенно, то как проходят твои дни? Я действительно жалею о том, что не могу получить ответов. Остаётся только надеяться на то, что ты в порядке — вряд ли моя история могла заставить тебя почувствовать себя плохо, но я так привык к переживаниям за твою жизнь, что, кажется, мне уже не вытравить из себя потребность знать, что с тобой всё хорошо. Знаешь, сегодня был чудесный день. Думаю, ты сможешь вспомнить его — вышло солнце, настоящее яркое солнце, невозможное для промозглого шотландского ноября. Я был рад увидеть его ещё разочек. Это немного забавно — я всегда вынужден прикрывать свою кожу от солнечных лучей, чтобы не обгореть и не заполучить пачку веснушек, что непременно вылезут на моём носу (ужасно, не правда ли?), но при этом я до невозможного люблю этот согревающий свет. Сегодня мне удалось немного насладиться им. Я ушёл из замка после уроков, добрался до дальней кромки озера и просто стоял там, запрокинув голову. Надеюсь, ты тоже сумел порадоваться этому дню. У тебя их будет ещё много, но всегда хорошо поймать приятный момент, да? Ох, закончим с этим. Нельзя вечно оттягивать следующую часть этого письма. Честно говоря, тем летом я порой думал о том, что не доживу до осени. Всё, что я переживал весной, увеличилось во сто крат — с каждым днём прибывали всё новые и новые гости, наполняя мэнор страхом и гнилью. Я не знаю, почему этот запах преследовал меня — гниль, кровь и сырая земля. Возможно, мне лишь казалось, что я его слышу. Я старался как можно реже выходить из комнаты, но даже там мог слышать мерное шуршание чешуи, когда Нагайна ползала по коридорам. Иногда, выходя утром, я мог заметить размазанные пятна крови — надеюсь, ты понимаешь, что Волдеморт кормил свою змею отнюдь не кроликами. Порой снизу раздавались крики; женские чаще, чем мужские. Уже тогда я перестал спускаться в подземелья, опасаясь того, что смогу в них найти. Лишь моя милая мама, порой приходящая в мою комнату только для того, чтобы молча посидеть бок о бок со мною, не давала мне свихнуться. Правда, глядя на неё, я порой переставал страстно желать приближения осени; мысль о том, чтобы оставить её в одиночестве посреди гнезда сумасшедших, в которое превратился дом моего детства, приводила меня в отчаяние. Но, так или иначе, как я уже сказал, выбор мой был невелик. Я понятия не имею, откуда Волдеморт узнал про тот шкаф — и связано ли это с той вещью, которую ты искал в выручай-комнате в ночь битвы, — знаю лишь то, что мне были даны чёткие инструкции о том, что я должен сделать помимо убийства Дамблдора. Конечно, не лично Волдемортом — к моему огромному счастью, он больше не удостаивал меня своим персональным вниманием. Время я проводил, пытаясь найти хоть какую-то информацию о работе этого артефакта в библиотеке мэнора, а также упражняясь в окклюменции. Я знал, что мои попытки жалки; что Волдеморт прорвёт любые барьеры моего сознания, если ему будет нужно, но не мог просто сидеть, сложа руки. Тайна, которую я хранил в себе, была подобна магловской бомбе (та штука ведь так называется?), готовой взорваться при первом же прикосновении. Одним из самых сложных для меня испытаний в то время стала, как ни странно, необходимость всё время держать лицо. Возможно, это звучит не так уж сложно на фоне всего остального, но, когда ты ежесекундно на взводе, становится действительно трудно поддерживать видимость спокойствия. Видишь ли, в то время меня окружали исключительно люди, так или иначе связанные с Пожирателями — семьи Паркинсонов, Гойлов, Крэббов и Ноттов были повязаны на Волдеморте так же плотно, как и мои родители. Я не мог рисковать, выдавая им малейший намёк на свою слабость и откровенный ужас перед тем, что мне предстояло. Даже рядом с Забини я старался не расслабляться — честно говоря, мне никогда не было даже приблизительно понятно, что у этого человека на уме. Вся эта осторожность неизбежно приводила меня к необходимости вести разговоры, подобные тому, что ты подслушал в поезде. Полагаю, что здесь ты ожидаешь получить очередное извинение, но, знаешь, его не будет. Чёрт побери, Гарри, чем ты думал, забираясь на ту полку?! Всё, что от тебя требовалось в том году, это сидеть тихо и не высовываться лишний раз. А ты умудрился в первый же день, даже не доехав до школы, влезть в змеиное гнездо, ещё и выдав себя самым нелепым образом. Ты хоть раз задумывался над тем, что было бы, окажись я сторонником Волдеморта? Я мог убить тебя прямо там, мог схватить и за руку привести прямиком в его объятия. Ты ведь уже подозревал, что я принял метку, так какого чёрта устроил этот балаган? Ох, ладно, теперь, когда я выговорился, мне стало немного стыдно за твой нос. Это действительно было излишне, но я был так зол. Ярость накатила на меня ещё в тот момент, когда я увидел тебя на платформе — тебе следовало оставаться в гнезде Ордена под миллионом защитных чар, а не ехать в школу, но ты превзошёл самого себя, отправившись прямиком ко мне в руки тем же днём. Выходя из вагона, я питал слабую надежду на то, что ты поймёшь намёк и спрячешься в Лондоне после того, как машинист, всегда проверяющий каждое купе перед отправкой поезда в депо, найдёт тебя. Но, Мерлин, конечно же, этого не случилось. Ты никогда не мог уловить суть непрозрачных советов, не правда ли? Знаешь, Гарри, если отбросить в сторону все неприятные моменты, тот год мог бы стать довольно занимательным. Только подумай, какая насмешка судьбы — я столько лет лез из кожи вон, пытаясь привлечь твоё внимание, и наконец получил его. Дни и ночи под твоим пристальным взглядом; шаги за моей спиной и дыхание в темноте. Как удивительна жизнь, как поразительна её насмешливость. Я бы никогда и подумать не смог, что моим единственным другом станет плаксивое привидение. И всё же это случилось — однажды позорно разрыдавшись в пустом туалете, я уже не мог перестать туда возвращаться. Честно говоря, не то чтобы мы с Миртл много разговаривали — в основном я занимался тем, что надрывно плакал от переполнявшего меня ужаса и отчаяния, но и этого было достаточно для того, чтобы я на пару секунд мог почувствовать себя лучше. Груз бремени, возложенного на меня, возвращался, стоило мне выйти за дверь, но, полагаю, те минуты в обществе всхлипывающего в тон мне призрака способствовали сохранению моего рассудка. Но, едва ли не ужаснее осознания неизбежности провала, оказалась моя ненависть к самому себе. Каждый раз, решаясь на очередной поступок, который потенциально мог сделать меня убийцей (и неизменно приводящий к тому, что всё больше невинных людей страдало от моих рук), я тонул в отвращении к себе. Уже к зиме я едва мог смотреться в зеркало — собственное лицо вызывало во мне физическую тошноту. Однажды, сразу после того, как Уизли чудом не погиб, отпив отравленной мною медовухи, я заперся среди ночи в общей душевой, а затем, раздевшись догола, провёл полчаса, сидя на холодной плитке и пытаясь содрать кожу со своей левой руки. Если бы ты взглянул на мою метку сейчас — чего, конечно же, не случится ни в одной из существующих вселенных, — то смог бы разглядеть на ней паутину хаотичных шрамов. Я раздирал своё тело ногтями, тихонько подвывая в зажатый между зубов рукав рубашки, до тех пор, пока кровь не залила весь пол подо мною. Это не помогло. Чернила проступали снова и снова, просачиваясь сквозь раны вместе с кровью. Хотя, конечно, смысла в этом поступке было не много — с меткой или без неё я уже был повязан с Волдемортом навсегда. Пика ненависти к себе я достиг в тот день, когда Кэти Белл вернулась в школу. Это произошло, когда я увидел твоё отражение в запылённой поверхности старого зеркала. Гарри, ты… Ты, верно, будешь смеяться, когда узнаешь, что даже тогда, даже в те мрачные годы, внутри меня жила маленькая, наивная и бесконечно светлая часть, которая надеялась на то, что однажды ты сможешь взглянуть на меня с любовью. Это была бесплодная, невероятно глупая надежда, но я не мог вытравить её из себя. Она сломалась в то мгновение, когда я обернулся и взглянул в твои глаза. Ненависть и презрение, увиденное мною в них, уничтожило меня одномоментно. Тогда я всё понял, я осознал до самых дальних уголков своей души — никогда, ни при каких обстоятельствах ты не подпустишь меня к себе. Я просто хотел, чтобы ты ушёл, когда запускал в тебя первое заклинание — лёгкое оглушающее, направленное чуть выше твоей головы. Конечно же, ты не понял намёка. И тогда, машинально отбиваясь от посылаемых тобою проклятий, я вдруг увидел проблеск света. Конечно же, конечно, всё было так просто! Мне нужно было лишь заставить тебя ненавидеть меня ещё капельку сильнее — перекинуть тебя за край, на котором ты и без того танцевал. Видишь ли, я не мог в то время убить себя сам — это было бы равноценно провалу задания, утере последнего шанса на спасение моих родителей; Волдеморт привёл бы приговор в исполнение, не моргнув и глазом. Но я мог вынудить тебя защищаться по-настоящему. Я мог заставить тебя сделать со мной что-то серьёзное — я не говорю об использовании Непростительного, лишь о том, что могло бы травмировать меня достаточно для гибели, неважно, насколько мучительной. Конечно, я бы не произнёс заклинание до конца. Я бы направил палочку мимо тебя, как сделал это в первую секунду. Я всё ещё не мог причинить тебе хоть сколько-то реальный вред — это бы уничтожило меня окончательно. И всё сработало. Всё сработало даже лучше, чем я ожидал. Мне было почти не больно, если для тебя это важно. Прекрасное ощущение медленно утекающей жизни — кровь и вода, ничего больше; ничего больше, кроме твоего склонившегося надо мною лица, и, Мерлин, я бы улыбнулся в тот момент, если бы только смог. Но, конечно же, всё не могло закончиться так просто. До сих пор я порою ненавижу Северуса за то, что он появился в ту же секунду; с другой стороны, вспоминая об этом импульсивном решении, я невольно задумываюсь о том, как бы чувствовал себя ты, пойди всё так, как я рассчитывал. В тот момент, увидев твоё перекошенное справедливой яростью лицо, я полагал, что для тебя не станет проблемой убийство Пожирателя Смерти, чуть не прикончившего твоего лучшего друга — уверен, ты задрал бы рукав моей рубашки, как только моё дыхание перестало бы сотрясать лёгкие, чтобы убедиться в своей правоте. Сейчас я уже не думаю об этом с прежней убеждённостью. В конце концов, твоя склонность взваливать на себя вину за всех и вся до сих пор поражает меня. Так или иначе, я выжил. Не уверен, что это было благом. Всё могло закончиться гораздо раньше, пока ад ещё не разверзся в полную мощь. Я выжил, но что-то во мне осталось безвозвратно поломанным. Я больше не видел пути назад — даже гипотетического. Я больше не видел пути к тебе. Всё закончилось довольно быстро. Поразительно недолгие дни в больничном крыле, пока я едва дышал, отчасти наслаждаясь тем, как боль в ранах заглушает другую боль, более глубинную и сокровенную, а потом я открыл дверь того чёртова шкафа, уже смирившись с тем, что для меня всё закончилось, так и не успев начаться. Порой я думаю о том, что было бы, не успей они подняться на Астрономическую башню. Я ведь действительно был в шаге от того, чтобы поверить Дамблдору. В мою голову, конечно же, и раньше приходили шальные мысли обратиться к нему, но, видишь ли, я никогда не доверял твоей стороне — и я действительно не думаю, что он смог бы вызволить мою мать из самого центра сосредоточения Пожирателей. И всё же я опускал палочку — ты и сам знаешь об этом, я до мельчайших подробностей помню твой голос на моём суде. Я опускал палочку, ведомый обезумевшим от боли и страха рассудком. Но Северус… Знаешь, он предлагал мне свою помощь раньше, но я не мог довериться ему — я вообще никому в ту пору не доверял, кроме разве что своей матери. Теперь я знаю, что он действительно мог помочь мне, и он помог, но тогда я до последнего не верил ему, несмотря на то, что он знал меня с самого моего рождения. Это была игра больших людей, и если ты был в этой игре основной фигурой, то я оставался лишь мелочью под ногами. Мы подобрались к причине, да? В ту ночь, отступая прочь от замка, я оставлял позади свой второй дом. Мой первый дом уже был разрушен; второй разрушался на моих глазах. Я разрушил его сам, своими собственными руками. Можно долго рассуждать о том, что у меня не было выбора, но ведь на самом деле он был, не правда ли? Благородная смерть всегда оставалась вариантом. ДЛМ».

***

Гарри вышел за ворота замка, когда первые признаки рассвета начали окрашивать небо в тёмно-голубые тона. Аппарация была похожа на спонтанную — он не осознавал конечной точки, даже не успел запаниковать от мысли о расщеплении. Мыслей не было вообще — ни единой. Приземлившись, он ощутил дуновение солёного воздуха и, бегло оглядевшись в полумраке, заторможенно понял, что перенёсся к Сидмуту, туда, где тянущиеся к горизонту поля, летом утопавшие в зелени, переходили в прибрежную полосу. Это место было рядом с Оттери-Сэнт-Кэчпоулом, и именно здесь, прохладным июльским днём, Гарри расстался с Джинни. Это было тяжело — непролитые слёзы в её глазах и бесконечная вина за растаявшие на долгом пути чувства. Былая вспышка прошла, и любовь превратилась в дружескую, практически братскую нежность. Сейчас это воспоминание казалось далёким, подёрнутым туманом. Как будто из прошлой жизни — жизни порою горькой, полной потерь, но всё же совсем иной. Медленно переставляя ноги, Гарри побрёл по тропе, с каждым шагом приближавшей его к бьющимся о берег волнам. Южный ветер дул, слабо подвывая в оголившихся кронах деревьев. На берегу, среди похрустывающей под подошвой ботинок гальки, Гарри остановился, даже не пытаясь плотнее закутаться в школьную мантию, которую так и не снял с прошлого вечера. Прочитанное письмо лежало в кармане, неловко сложенное и помявшееся от неосторожных движений. — Я не ненавидел тебя, — беспомощно пробормотал Гарри, зарываясь пальцами в волосы; он сам не знал, правда это или ложь. — Я не ненавидел тебя, я не… Он судорожно вздохнул, соль воздуха резанула по лёгким. — Почему ты мне не рассказал? — он повысил голос. — Почему ты мне ничего не рассказал?! Его крик утонул в ударившей о берег волне. Горизонт медленно прояснялся, позволяя времени принести за собой ещё один день.