Конец всему, моя любовь

Гарри смог заставить себя вернуться в Хогвартс до завтрака — только потому, что Рон и Гермиона свихнулись бы, не обнаружив его в школе, учитывая состояние, в котором он пребывал в последнее время. К тому моменту, как Гарри аппарировал к воротам, его руки уже заледенели, но он едва ли обращал внимание на покалывание в покрасневших пальцах. На завтрак он не пошёл. На уроки тоже — сказавшись больным (что было не так уж трудно, потому что его меловая бледность и покрасневшие глаза были заметны с расстояния в милю), Гарри свернулся клубком в своей постели и оставшуюся часть дня лежал, то и дело проваливаясь в неспокойную дрёму. Ему казалось, что он уже вечность видит сны о Драко — растущий, а затем уничтоженный бук, тёмные коридоры Хогвартса, запах гнили, крови и сырой земли; а затем, вновь и вновь — крутая лестница, и бледное лицо, и «что?», и «ничего». Его добровольное заключение было прервано вечером (по крайней мере, Гарри предполагал, что уже вечер, если он ещё мог доверять своему чувству времени), когда полог распахнулся, разрушив заглушающие чары и впуская свет. Последний был приглушённым, исходя от керосиновых ламп, но Гарри всё равно поморщился, закрывая глаза рукой. — Давай, приятель, просыпайся, — голос Рона ворвался в уши, слишком громкий после дня полной тишины. — Тебе надо поесть. Гарри натянул на голову одеяло, пробормотав что-то невразумительное. Только сейчас он понял, что даже не переоделся, рухнув в постель утром — помятая рубашка неприятно липла к телу. Рон бесцеремонно сдёрнул с него одеяло. Гарри приподнялся на локте, вмиг ощетинившись: — Какого чёрта? Его тон Рона не впечатлил. Покачав головой, он ткнул пальцем в поднос, стоявший на прикроватной тумбочке, и повторил: — Тебе надо поесть. Мы заскочили на кухню после ужина, и я уверен, ты не хочешь расстраивать Гермиону, в очередной раз наблюдавшую рабский эльфийский труд. — Эй! — раздался из-за полога, ещё закрывавшего кровать с трёх сторон, возмущённый возглас. — И вовсе не рабский, им платят зарплату, просто она ужасающе низкая для такого объёма работы… Гарри слабо застонал, пряча лицо в подушке. — Кто ещё здесь? — пробормотал он. — Только мы и Луна, — ответил Рон. — Остальные пошли на товарищеский матч с Хаффлпаффом, думаю, в ближайшие полтора часа их можно не ждать. Гарри устало приподнялся на локте и потянулся за очками, беспечно оставленными возле подушки. Запах печёного мяса защекотал ноздри, и он вдруг понял, что ужасно голоден. Когда он ел в последний раз, да так, чтобы не приходилось силой запихивать в себя еду, чувствуя, как желудок сжимается от приступа тошноты? Гарри не мог вспомнить. Признавая поражение, он сел и одёрнул полог до конца. Гермиона сидела на кровати Дина, скрестив ноги и глядя на Гарри с болезненно беспокойным взглядом. Луна стояла чуть поодаль, с осторожностью вертя в руках ветвистое растение нежно-розового цвета, что стояло на тумбочке Невилла. Гарри не мог вспомнить его название. Обернувшись на шорох полога, Луна улыбнулась и произнесла, нежно поглаживая мизинцем листочки растения: — Доброе утро, Гарри. Ты выспался? — М-м, не совсем, — пробормотал он, сдвигая с носа очки, чтобы потереть глаза. В них словно кто-то сыпанул щедрую порцию песка. — Странно, — беспечно сказала Луна. — Может быть, тебя посетил Нуэр? — Ну… Что? — переспросил Гарри. Затем, поняв, что рискует выслушать историю об очередном несуществующем создании, поспешно добавил: — Неважно. Луна поставила цветок на место и уселась рядом с Гермионой. Гарри молча потянулся к подносу, чтобы поставить его себе на колени. Еды было слишком много — апельсиновый сок в запотевшем стакане, ростбиф, картофель, пастуший пирог и несколько пирожных с патокой, но Гарри всё равно принялся смиренно ковыряться вилкой в тарелке. Есть в тишине, под прицелом двух пар внимательных (и одной мечтательной) глаз было неуютно, но Гарри смог кое-как разобраться с мясом, картошкой, соком и половиной пирожного. Желудок, наконец, остановил болезненные спазмы, уже начавшие было зарождаться в нём, и Гарри вернул поднос на тумбочку. Краем глаза заметив, что Рон уже набрал в грудь воздуха, готовясь что-то произнести, Гарри поспешил перебить его: — Мне надо в душ. Схватив из сундука первую попавшуюся одежду и неловко путаясь в собственных руках и ногах, Гарри скользнул за дверь общей ванной комнаты так быстро, как только смог. Он не лукавил — ему действительно стоило привести себя в порядок, хотя, конечно, помимо этого Гарри питал слабую надежду на то, что хотя бы Гермиона с Луной уйдут. Ну, или только Гермиона — честно говоря, Луна его не слишком нервировала, так же, как это было в парке. Капельки воды падали с волос Гарри, пока он через голову натягивал на себя свитер от миссис Уизли, чудовищно сочетавший в себе яркие красные и зелёные цвета. Джинсы с разрезами странно повисли на коленках из-за растянувшейся ткани, и он смутно вспомнил о том, что их давно стоило выбросить. Взгляда в зеркало Гарри избегал. Конечно же, надежды оказались бесплодны — друзья по-прежнему сидели на своих местах, дожидаясь его. Возможно, ему стоило провести в душе не десять минут, а все пятьдесят, но он смутно подозревал, что в этом случае Рон бы ворвался внутрь с проверкой. В конце концов, у них действительно были поводы для волнения. Гарри никогда не отличался умением скрывать свои эмоции. Он сел на край кровати. Голова начинала слабо гудеть первыми волнами боли. Рон откашлялся. — Приятель… Может, ну его? — Нет, — он покачал головой. — Гарри, — Гермиона вмешалась, вздохнув, — ты уверен, что оно того стоит? Это не вернёт Драко. Он поморщился. Мысли о том, что ничего не вернёт Драко в какой-то момент обросли колючими шипами, мешающими дышать. — Я знаю. Но мне действительно нужно закончить с этим. Это всё, что я могу для него сделать. Гарри решительно посмотрел на Рона, готовый к встрече с потоком неприятных слов. К его удивлению, тот сдержался — только бросил быстрый взгляд на Гермиону, из чего Гарри сделал вывод, что она поговорила с ним. Он был ей благодарен. — Я собираюсь заняться этим сейчас, — объявил Гарри, собирая в кулак всю свою решительность. Сказав это, он уставился на своих друзей, ожидая, что те оставят его в одиночестве. Но этого не произошло. Даже Луна, покачивая ногой, лишь задумчиво уставилась в потолок. Гарри приподнял бровь. — Мы можем остаться с тобой? — тихо спросила Гермиона. — Зачем? — с искренним недоумением спросил он. Рон откашлялся и, что было для него совершенно нехарактерно, когда дело касалось Драко, неловко завозился: — Ты ведёшь себя и правда тревожно, приятель. Возможно, нам стоит пройти через это вместе с тобой. — Я не собираюсь зачитывать вам письма вслух! — взвился Гарри. — Это не мои тайны, я уже говорил… — Нет-нет, — Гермиона замахала руками, выглядя беспомощной. — Мы не просим тебя об этом. Просто… давай мы побудем рядом? Гарри сник. Чувство благодарности растеклось по его сердцу, слабое и робкое, но всё же существенное. Он не думал, что друзья смогут хоть сколько-то помочь ему — чёрт побери, ничто не смогло бы помочь, — но, вероятно, ему стоило принять их желание. Не для своего спокойствия, скорее для них самих. — Драко всё-таки написал тебе? — голос Луны лишил Гарри необходимости как-то реагировать на слова Гермионы. Честно говоря, он тут же забыл о них, удивлённо уставившись на Луну, всё такую же беспечную. Может быть, немного печальную, но она всегда была немного печальной, разве нет? — Ты знала, что он хочет написать для меня письма? — слабым голосом спросил Гарри. — О, ну, не совсем. Мы просто как-то раз разговорились после травологии, и Драко спросил у меня, насколько безумна идея отправить письмо тому, кто тебя ненавидит. Я ответила, что в этом нет ни капли странности. Он не уточнил, что говорит о тебе, но о ком ещё? — Драко много кто ненавидел в этом году, — вмешалась Гермиона. Луна улыбнулась ей какой-то глубоко понимающей, почти снисходительной улыбкой: — Но не так, как Гарри. Гарри на секунду прикрыл глаза, пытаясь пережить тошнотворную болезненную волну, поднявшуюся в его грудной клетке. Он вспомнил, как ранним утром кричал на океан, срывая голос. Шумные волны забирали бесполезные слова себе. — Я его не ненавидел, — пробормотал он, скорее для себя, чем для всех остальных. — По крайней мере, не так, как он думал. Он распахнул глаза и потянулся к прикроватной тумбочке, игнорируя удивлённые взгляды Рона и Гермионы. *** «Здравствуй, Гарри. Вчера я аппарировал в мэнор и забрал вытяжку. Я мог бы оставить её там, но неожиданно обнаружил, что наличие флакончика с ядом в кармане брюк успокаивает. Появляется ощущение, что всё можно закончить в любой момент, даже если что-то пойдёт не по плану. Хотя, признаться, я вообще стал намного спокойнее — чёткое осознание близящейся границы, за которой боль перестанет существовать, помогает чувствовать себя намного, намного лучше. На данный момент у меня осталось четыре дня — нужно завершить некоторые дела, включающие, конечно же, три последних письма. Чем дальше, тем сложнее мне их писать, но я уже не могу остановиться. Да и не хочу — я знал, на что иду. Приступим? Оглядываясь назад, я затрудняюсь ответить, какая именно часть седьмого года была хуже — моё проживание в мэноре или в Хогвартсе, где я был вынужден делать вид, что пытаю первокурсников (правда, Гарри, надеюсь, ты не думал, что я занимался этим всерьёз, а не шептал им, чтобы они корчились на полу достаточно убедительно). Вероятно, первенство всё же держит мэнор, так что я расскажу преимущественно о нём, потому что письмо и без того выйдет длинным. Впервые в жизни я своими собственными глазами увидел смерть, когда умер Дамблдор, и одного этого случая оказалось достаточно для того, чтобы надолго погрузить меня в кошмарные сны. Честно говоря, просыпаясь в поту среди ночи (в те моменты, когда я вообще мог позволить себе уснуть), я раз за разом думал о том, как, чёрт побери, живёшь с этим ты. Я имею в виду, в твоей жизни почва для кошмарных сновидений пополнялась каждый год, и по моему разумению ты должен был перестать спать вовсе ещё на четвёртом курсе. Вторая смерть, произошедшая на моих глазах, случилась в той самой столовой, где я получил письмо из Хогвартса семь лет назад. Ты помнишь Чарити Бербидж? Я едва знал её, лишь видел порою в коридорах школы и в Большом зале. Признаться, в те годы у меня не было причин обращать внимание на преподавательницу магловедения. Но даже если бы я увидел её впервые, когда она, измученная многочасовыми пытками, перемазанная в крови и слезах, висела над длинным столом, за которым я год от года проводил приятные завтраки, это бы ничего не поменяло — наше условное знакомство добавляло лишь на каплю больше ужаса происходящему. Знаешь ли ты, как именно едят змеи? Если нет, позволь пояснить — их челюсть раскрывается не только вверх и вниз, но и свободно смещается влево и право, а эластичная кожа позволяет телу растянуться до невероятных размеров. Благодаря этим особенностям змеи — да, в том числе такие огромные, как Нагайна — не нуждаются в том, чтобы рвать жертву на куски. И, честно говоря, я не знаю, что хуже — наблюдать, как монстр раздирает добычу или видеть медленно исчезающее в подвижной пасти человеческое тело. В общем, как ты уже мог догадаться, в тот день меня вырвало около десяти раз, а кошмары про Дамблдора были оттеснены более интересными картинками. Стало ли возвращение отца обратно в уже не наш дом облегчением? Я в этом не уверен — Азкабан давал ему какую-никакую защиту, и у нас с мамой было в разы меньше поводов волноваться о нём. Правда, к тому времени моё собственное волнение переплеталось со вспышками глубинной ярости. Порой мне хотелось взять его за плечи и трясти, трясти, трясти, безостановочно обвиняя в том, что он своими поступками выстлал нам дорогу прямиком в ад. И когда я говорю слово «ад», я действительно имею это в виду, а не пользуюсь художественными преувеличениями. Я не собираюсь тягаться с тем, что происходило в тот год с тобой — уверен, тебе едва ли было легче моего, — но мы здесь беседуем о моих ощущениях, так что, да, просто позволь мне называть то время именно так. Количество людей, убитых на моих глазах, множилось с каждым днём. Отчего-то вся ближайшая стая Волдеморта обожала брать меня с собой, отправляясь в подземелья, где то и дело оказывались люди, не вовремя подвернувшиеся им под руку — часто маглы, чуть реже, но тоже в избытке, — маглорождённые. Роули, Яксли, Мальсибер, Лестрейнджи, Долохов, Макнейр — все они получали какое-то особенное удовольствие, заставляя меня присоединяться к пыткам. Когда из-под моей палочки не выходило даже самое слабое Круцио (не говоря уже об использовании режущих, жалящих и сдирающих кожу проклятий), они изрядно веселились, а, как правило, следующий за этим действом приступ рвоты и вовсе заставлял их хохотать. Малыш Пожиратель — так они меня называли. Я нахожу почти забавным тот факт, что это прозвище не оставило меня и после того, как ты убил Волдеморта, словно разные люди, чёрт возьми, сговорились использовать его. Хотя, возможно, оно просто чрезвычайно очевидно. В любом случае, я расскажу тебе об этом позже. Более-менее весомое Непростительное вырвалось из-под моей руки в тот день, когда ты умудрился сбежать от Роули. Я не знаю, с чего Волдеморт решил поучаствовать во всеобщем развлечении, но факт оставался фактом — уже порядком измученный Роули валялся у меня в ногах, Волдеморт нависал над моим плечом, а моя ненависть к этому человеку, напрочь лишённому даже толики милосердия, темнотой заполняла моё сердце. И, да, тогда у меня всё получилось — слабо, на дрожании неверной руки, но получилось. Я бы мог не рассказывать тебе об этом, понимая, что тебя, верно, самого стошнит от меня и моих откровений. Но это часть истории, и я не собираюсь себя обелять. В этом уже нет никакого смысла, зато в честности его всё ещё можно найти. К концу лета меня уже не рвало. Лишь странное отупление накатывало на мою голову при виде крови, звучании надрывного крика и запахе гнили. Человек ко всему привыкает, ведь так? Возвращаясь в мэнор на зимних каникулах, я успокаивал себя тем, что хуже уже не станет. В конце концов, на моих глазах насиловали и убивали; я переживал ужас отсутствия новостей о тебе ежедневно; чёртова змея продолжала ползать по коридорам среди ночи; моя тётушка Белла окончательно стала воплощением форменного безумия, а мой отец выглядел как ходячий мертвец… Чёрт побери, что ещё могло произойти? Но, полагаю, ты в курсе, что когда к тебе приходит мысль о том, что хуже уже не станет, жизнь тут же спешит преподнести очередной сюрприз. Всё началось с Руквуда, вскрывшего дверь в мою комнату среди ночи. Он был так пьян, что едва стоял на ногах, и, полагаю, я мог бы справиться с ним парочкой оглушающих, но ужас сковал меня столь сильно, что я не смог пошевелить и пальцем. Я лишь лежал, бессмысленно пялясь в потолок и дрожа от отвращения, пока он, забравшись сверху, тёрся об меня. Позабытая было тошнота подкатила вновь — смесь запахов дешёвого алкоголя, пота и крови (мне казалось, они все пропитались ею, даже когда их руки были чисты) заставляли желудок болезненно сжиматься. Он не касался меня напрямую, и я мог лишь благодарить вселенную за это. Когда он отключился, едва не свалившись на пол, мне хватило сил отлевитировать его тело за дверь. Странно, но я даже не плакал — только бесконечно скрёб себя мочалкой в душевой, до тех пор, пока кожа не покраснела и не начала болеть. Через пару дней это повторилось. Однажды на меня навалился не Руквуд, а Макнейр — в коридоре посреди дня. Не знаю, на что он рассчитывал, когда засовывал руку мне в штаны, но спасибо на том, что это был единственный раз, когда кто-то из них попытался ко мне прикоснуться не через одежду. Знаешь, это ведь чертовски странное чувство, когда твоим телом вертят как куклой. В каком-то смысле, именно ею ты и становишься — сознание отдаляется, все твои внутренности начинают казаться чужими, а взгляд устремляется куда-то в сторону. И вот ты стоишь, прижатый к стене, или лежишь комом отвратительной беспомощности на своей кровати, но твоё настоящее «я» плавает где-то далеко. И всё становится просто дурной театральной сценкой или затёртой колдографией. А потом ты идёшь в душ и скребёшь, скребёшь, скребёшь себя мочалкой. В общем, если ты вернёшься к третьему письму, то возможно вспомнишь, что меня не прельщала идея лежать рядом с Руквудом и Макнейром. Право слово, мне хватило их компании в те дни. А сейчас я снова буду вынужден вернуться назад. Второй причиной я называл своего отца, и всё не ограничивалось острым осознанием отсутствия любви. Дело в том, что очертания его человечности окончательно размылись перед моими глазами в тот день, когда Руквуду пришло в голову позабавиться со мной в гостиной — опять же, ничего особенно нового, но ситуация не оставляла места двусмысленности. Я вновь плавал где-то далеко, пока он хватал меня за бёдра, усаживая к себе на колени, но мне пришлось ненадолго вернуться в реальность, когда я заметил фигуру отца, остановившуюся у приоткрытых дверей. Он взглянул на меня своим запавшим, давно потухшим взглядом, его рука дёрнулась было к палочке и… И он ничего не сделал. Он просто ушёл, Гарри. Просто ушёл, потому что был слишком увлечён собственными попытками выжить, чтобы даже попытаться оглушить того, кто был в почёте у Волдеморта. И, знаешь, это было едва ли не больнее того, что делали со мной Руквуд и Макнейр. Возможно, он считал, что так будет лучше. Я правда полагаю, что дело было в этом — не шевелиться, не отсвечивать, не делать резких движений. Но это всё равно оказалось так чертовски больно, что я едва мог дышать. С другой стороны, я рад тому, что моя мама так ни о чём и не узнала. Боюсь, от Руквуда остался бы один лишь пепел, что вряд ли могло поспособствовать продолжению её жизни. Что ж, по крайней мере, приятно не сомневаться в ней. Итак, я полагал, что теперь хуже точно не станет. Нет, конечно, у них был простор для фантазии — с человеком вообще можно сделать много интересного, — но я надеялся на то, что ничего принципиально нового в моей жизни уже не произойдёт. Как ты понимаешь, кошмар обрёл ещё более гротескные очертания, когда я вернулся домой на пасхальных каникулах. Честно говоря, в тот месяц я думал о том, чтобы наплевать на необходимость делать вид, будто мне не хочется сбежать из дома подальше (в то время Волдеморт, окончательно свихнувшись, искал признаки неверности повсюду), и попросту остаться в школе, но я рад, что не принял этого пугающе храброго решения. Потому что я не знаю, как бы всё пошло, не будь у них человека, способного опознать тебя. В первую секунду меня окатило такой волной облегчения, что я едва смог сдержать потрясённый вздох. Ты был жив, по виду здоров, имел при себе все конечности и не истекал кровью — видит Мерлин, на тот момент эти нехитрые вещи ощущались, как подарок небес. Но облегчение быстро сменилось на ужас, с которым я к тому моменту уже сросся с ног до головы. Знаешь, Гарри, ты чертовски везучий. Ещё пару дней назад Волдеморт был в мэноре, и лишь из страха перед ним, всё сильнее зверствующим в последние недели, его не вызвали туда в тот же миг. Когда меня поставили перед тобой, я чуть было не воскликнул, что это вовсе не ты. К счастью, в обострённой ситуации мой мозг начал соображать чуть лихорадочнее, чем обычно — я понимал, что тебя убьют без всяких сожалений, если я твёрдо скажу им это. Лучшим выходом из ситуации была неуверенность, дающая заминку. Наверное, впервые в своей жизни, глядя на тебя, я не видел ни капли злости. Полагаю, именно этот момент помог мне жить дальше. Всё оставшееся время я провёл в лихорадочных размышлениях о том, каким образом вытащить тебя из мэнора. В голову не шло решительно ничего, а неистовые крики Грейнджер не слишком-то мне помогали. И когда я уже решил, что попросту спущусь вниз и открою дверь темницы, дав тебе хотя бы небольшой шанс на выживание, ты справился со всем самостоятельно. Как, впрочем, и всегда. Спасибо, кстати, что вернул мне палочку. Я действительно до смешного сентиментален в отношении неё. Нужно ли говорить, что было, когда Волдеморт вернулся? А какую кровавую баню он устроил после того, как ты умудрился улететь из Гринготтса на чёртовом драконе (серьёзно, Гарри, дракон, ты безумец!)? Думаю, в этом нет смысла — все эти мучительные подробности уже наскучили мне самому. Давай просто перейдём, наконец, ко второму дню мая. Когда всё началось, у меня были все возможности забиться в самый дальний угол и отсидеться там, но я не смог заставить себя сделать это. Не смог, потому что ты был там. Кое-какие сомнения, безусловно, ворочались во мне, но их окончательно уничтожили, как ни странно, Крэбб с Гойлом, устремившиеся в выручай-комнату. Идиоты были так захвачены идеей о том, чтобы выслужиться перед Волдемортом, приведя тебя к нему, что мне пришлось побежать за ними, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию (и это довольно смешная попытка, учитывая, что на тот момент я уже второй год как не контролировал вообще ничего). К тому моменту мой авторитет был утрачен, поэтому мне оставалось лишь целиться в их спины, надеясь, что как только мы исчезнем с глаз Пожирателей, я смогу метнуть оглушающее достаточной силы, чтобы эти двое надолго отключились. Мамина палочка не слишком хорошо слушалась меня, так что я испытывал затруднения даже с самыми банальными боевыми чарами. Честно говоря, всё это было чертовски ужасно — пытаться отвлечь Крэбба и Гойла то болтовнёй о палочке (я действительно хотел получить её назад, но, знаешь, думаю, в тот момент ты нуждался в ней побольше моего), то диадемой, о предназначении которой я до сих пор не имею ни малейшего понятия. В конечном итоге я всё же сорвался на истеричные крики, когда они принялись метать в тебя Непростительными, и был вынужден запустить пару Конфундусов прямиком в их головы. Не уверен, что ты это заметил, так что приму твоё возможное недоверие с пониманием. Я до сих пор не понимаю, каким образом Крэбб сумел вызвать Адское пламя. Это невероятно сложные чары — и настолько тёмные, что едва ли кто-то мог его им обучить. Тем не менее, факт остаётся фактом. Он смог это сделать, будучи до невозможности огромным идиотом. Мне немного неловко говорить так о мёртвом человеке, но я и сам без четырёх дней мёртв, так что, наверное, имею право на резкие высказывания. Знаешь, я запомнил те минуты до мельчайших подробностей — мне кажется, я даже сейчас смогу воспроизвести, где в той огромной куче хлама, на которую я карабкался, лежала та или иная вещь. И это не только потому, что смерть — причём смерть ужасающе мучительная — впервые подобралась ко мне так близко, что я чувствовал её гнилостное дыхание на затылке, но и потому, что ты вернулся за мной. Я понимаю, ты сделал бы это для кого угодно, но впервые в жизни почувствовать твою руку, не стремящуюся ударить меня, услышать твоё сбившееся от гари и жара дыхание, прижаться к тебе, вцепляясь крепче — можешь считать меня сумасшедшим, но тогда я получил больше, чем когда-либо ожидал. Мне даже жаль, что это прекратилось так быстро. Всё ушло, и я остался лежать на полу, кашляя до рвоты и осознавая, что человека, который был со мной с самого раннего детства, больше нет. Я никогда не считал Крэбба и Гойла своими друзьями, у меня вообще друзей не было — это не трагично, я просто не верю в дружбу как в концепт, — но только не имеющий сердца остался бы равнодушным. Мерлин, я и не знал, что это было лишь началом. Ты потерял стольких людей, Гарри, что, к сожалению, наверняка помнишь то первое чувство, что приносит с собой осознание утраты. Острое неверие, сердце, пытающееся пробить рёбра, ледяная волна вдоль позвоночника и оглушающее осознание бесповоротности произошедшего. В один момент ты вдруг понимаешь — это всё. Это всё, и ничего уже не исправить. А потом остаётся только боль, боль, боль. В то мгновение мне было всё равно, что Волдеморт победил. Впервые, будучи рядом с ним, я даже не видел его. Всё, что я мог делать — это смотреть на хрупкость и изломы твоего тела и беспрестанно повторять твоё имя. Гарри, Гарри, Гарри — впервые пять букв слетали с моих губ, а не оставались лишь у меня в голове. Мне было всё равно, слышит ли меня кто-нибудь — в тот момент я понимал, что ни за что больше не пересеку двор и не встану на той стороне. Я жалел лишь о том, что нашёл в себе смелость для этого слишком поздно. Но ты бы не был собой, Гарри, будь это конец. Тебе всегда нравились эффектные появления, не правда ли? В первую минуту я искренне полагал, что свихнулся, а сразу после не думал уже ни о чём — только отступал назад, уворачиваясь от без разбору летящих проклятий и, чёрт побери, улыбался. Я был весь в копоти, в чьей-то крови; я пропах гарью, потом, потерями и страхом, но улыбка никак не оставляла моих губ. Не знаю, знакомо ли тебе это чувство так же, как знакома горечь потери — это ощущение, что самое страшное и непоправимое миновало. Ты всё закончил. Ты действительно смог это сделать. Я позволил себе коротко вздрогнуть в руках матери, когда моё имя вдруг сорвалось с твоих губ — в первый и последний раз. Я полагаю, Гарри, что читая это неприлично длинное послание (прости, я, правда, пытался его сократить, но не слишком преуспел в своих потугах), ты уже запутался в том, что именно стало шестой причиной — прямо скажем, было довольно много событий, которые могли претендовать на это звание. Дело не в крови и пепле, не в змее, не в Руквуде и Макнейре, не в пытках, не в страхе, не в потере Крэбба и даже не в глубокой внутренней смерти, которую я пережил, пока думал, что твоё сердце остановилось. Дело в наручниках, которые защёлкнули вокруг моих запястий через пятнадцать минут после того, как ты исчез из Большого зала. Дело в том, что война, закончившаяся в тот день для вас всех, никогда не заканчивалась для меня. Она со мной и сейчас. Ты поймёшь, почему, когда прочтёшь последнее письмо. Ещё раз прости, что я так размахнулся — обещаю, последние два письма будут намного короче, если ты дашь им шанс. Надеюсь, я не испортил тебе своими откровениями хороший день. ДЛМ». *** Гарри основательно помял письмо, так сильно пальцы вцеплялись в пергамент. Закончив читать, он несколько секунд просто смотрел на ровные остроугольные строки невидящим взглядом, а затем вскочил с места. — Блять! — закричал он, заставив друзей разом вздрогнуть. — Блять, блять, блять! Схватив с тумбочки пустой стакан из-под сока, Гарри запустил им в стену. Осколки осыпались на пол, не принеся ни капли умиротворения. Гермиона ахнула, Рон попытался схватить его за руку, но он вывернулся, с размаху садясь обратно на кровать. Опёршись локтями о колени, Гарри склонил голову, с силой вцепляясь в волосы пальцами. Хотелось биться, выть и убивать — тех, кто давно умер и покоился на кладбище Литтл Дроппинга. Матрас рядом с Гарри прогнулся. Он уловил боковым зрением светлые пряди волос, но не пошевелился. Рука, опустившаяся на плечо, не могла подарить успокоения. — Всё настолько плохо? — хриплый голос Рона отчего-то лишь усилил дрожь. Гарри промолчал, лишь сильнее сжимая волосы в пальцах. Ему нечего было сказать. *** В мэнор Гарри аппарировал следующим днём. Он понимал, что нарушает все возможные правила, даже те, что установили специально для восьмикурсников — нельзя было просто так исчезать из замка, не заручившись хотя бы устным разрешением от Макгонагалл, — но ему было всё равно. Казалось невозможным продолжать делать вид, что всё идёт своим чередом. Казалось невозможным притворяться нормальным, после всего, что ему пришлось узнать — после того, как Драко умер. С каждым днём чувства всё больше сливались с тем адом, в который Гарри погрузился после смерти Сириуса, с той лишь разницей, что в то время он мог хоть сколько-то разделить своё горе с кем-то ещё. Мэнор показался ему мёртвым. Чёрные провалы окон смотрели вперёд; навсегда лишённые хозяев стены нависали над запущенным садом, которому было суждено превратиться в неуправляемое буйство зелени следующим летом. Чары пропустили Гарри без помех — родовая защита умерла вместе с последним из Малфоев. Бук Гарри искал довольно долго — Драко не описывал дорогу, и ему пришлось побродить по тропам, ветвящимся через обширную территорию мэнора. Но он всё-таки нашёл его — странно посеревший остов ствола, расколотый пополам. Гарри медленно опустился на землю рядом с ним. Он был уверен, что всё произошло здесь — Драко нашли на территории мэнора, и едва ли было другое место, которое тот избрал бы для себя. Заторможенный, Гарри медленно лёг на землю, уставившись в темнеющее небо. Облака медленно наливались, обещая дождь. Гарри попытался представить себе, каково было находиться здесь десять лет назад — когда плотная вязь кроны шуршала над головой, а маленький светловолосый мальчик карабкался по толстым ветвям выше и выше. Он карабкался, не зная ни боли, ни страха, ни запаха крови, ни невозможной любви, раз за разом крошащей сердце на кусочки. Всё не должно было закончиться так. Неожиданно для себя Гарри понял, что страстно хотел бы узнать того Драко, что прятался за тщательно выстроенным фасадом, но всё, что ему оставалось теперь — это давиться тошнотой, глядя в налитое чёрным небо. «В один момент ты вдруг понимаешь — это всё. Это всё, и ничего уже не исправить. А потом остаётся только боль, боль, боль».