Конец всему, моя любовь

Смуглые пальцы Гарри с парой обгрызенных до красноты ногтей (он не помнил, когда успел сделать это) и несколькими пятнышками от чернил казались чужеродными на фоне кремового конверта с цифрой семь, хвостик которой Драко заворачивал в элегантную завитушку. Семь. Семь, семь, семь — всё, что вертелось в невероятно пустой и ноющей слабой болью голове Гарри. Рон на редкость деликатно откашлялся: — Давай уже. Раньше начнёшь — раньше закончишь. Как пластырь отодрать. Гарри дёрнул уголком губ в полуулыбке, поднимая глаза на друзей. Тем же составом, что и вчера, они устроились на берегу озера, усевшись на пожухлой траве напротив Гарри. Согревающие чары слабо потрескивали, накрывая всех четверых тёплым куполом. Гермиона нервно жевала нижнюю губу. Луна отвела взгляд в сторону, на воду, которая шла лёгкими кругами, несмотря на отсутствие ветра. Рон, хмурый, смотрел прямо на Гарри. Никто из них не мог помочь по-настоящему, но Гарри всё равно испытывал к ним нежную благодарность — настолько сильно, насколько он вообще мог ощущать что-то, кроме боли и ярости. Наверное, позавчера он не разгромил спальню только благодаря им троим. Им и бутылке огневиски, которую Рон откуда-то достал. Кажется, из вещей Симуса, но Гарри не был уверен — в тот момент он сидел, вцепившись пальцами в волосы, и пытался не сорваться на безостановочный крик. Вдалеке, на часовой башне, четыре раза прозвонил колокол. Вчерашний день Гарри почти не помнил — он пролежал под буком до позднего вечера, — но сегодня ему даже удалось сходить на уроки. Не то чтобы он что-то понял из речи преподавателей; их слова звучали нелепым жужжанием на фоне. Гарри бы вовсе остался в спальне, если бы не угроза отработок за очередной пропуск. Меньше всего на свете он хотел разбираться с кажущимися теперь абсолютно бессмысленными взысканиями и дополнительными дюймами эссе. — Хорошо, — сказал Гарри, выдохнув. — Ты прав. Печать уже привычно хрустнула под пальцами.

***

«Здравствуй, Гарри. Меня всегда поражало, насколько мягкой и податливой структурой является время. Стройное и жёсткое в своей видимой форме, на самом деле оно зависит исключительно от восприятия. Дни могут казаться годами, а могут складываться в часы — ничто, кроме твоего сознания, на самом деле не определяет его скорости. В камере предварительного заключения время текло чудовищно медленно. Думаю, на это влияло отсутствие окон и часов — невероятно сложно отследить смену дня и ночи, ориентируясь лишь на поступления еды и свои ощущения, особенно когда сон является единственным развлечением. Камера была маленькая, может быть, шестнадцать на десять футов, из предметов только кровать, ведро и старая раковина; вода из крана текла тонкой струйкой — на удивление, даже тёплой, что неплохо, учитывая стоявший в этом чёртовом подземелье холод. В этом месте я и провёл девятнадцать дней, как оказалось позже, когда у меня выдалась возможность наконец взглянуть на календарь. В целом, я не жалуюсь — есть все основания полагать, что в Азкабане, даже лишённом дементоров, обстановка ещё хуже. По крайней мере, я не был скован по рукам и ногам и мог тратить время, бесконечно отжимаясь, качая пресс и наматывая круги от стены до стены, в попытках изнурить себя, чтобы уснуть. Так получилось, что из нас троих я оказался тем, чью судьбу решали дольше всего. Маму отпустили в тот же день — она не имела метки, не участвовала в битве и налётах, и в целом ей было попросту нечего предъявить. Отца, как ты, возможно, помнишь (я не уверен, потому что, полагаю, в то время тебе пришлось посетить десятки судебных процессов) осудили на пятый день. Я больше так и не увидел его после того, как в первые часы нас разделили. До сих пор не уверен, что я чувствую по этому поводу. Причина, по которой я задержался в застенках Аврората так надолго, отчасти заключается в том, что они не совсем понимали, что со мной делать (вроде Пожиратель, а вроде утверждает, что не хотел принимать Метку; вроде не хотел, но всё равно способствовал убийству Дамблдора, и так далее по неоднозначному списку), а также в том, что неожиданно для всех я оказался довольно ценным источником информации. Видишь ли, в чём вся штука — всё время, проведённое в мэноре, я был невидимой тенью, которая наблюдала буквально за каждым вторым военным преступлением. Я мог выдать властям очень, очень много интересных подробностей, включающих в себя события, о которых в ином случае никто и вовсе не смог бы узнать. Привычка ближнего круга всюду таскать меня за собой, чтобы хорошенько повеселиться, сыграла злую шутку против них самих. Отчасти и против меня тоже — потому что, ну, допросы проходили не слишком-то… приятно. В самом начале своего заключения, на второй же день, я совершил огромную ошибку. Помнишь, я писал тебе о том, что занимался окклюменцией, чтобы не свихнуться от бесконечного страха за то, что кто-то залезет мне в голову? Что ж, я в ней преуспел. Тётушка Белла имела неприятную привычку болезненно пробивать сознание неподготовленных к этому людей, и в какой-то момент я начал возводить ментальные стены автоматически, едва почувствовав чьё-то навязчивое присутствие. Именно это я и сделал, причём сделал довольно искусно, когда один из авроров полез в мою голову (да, Гарри, это незаконно; нет, даже ты не настолько наивен, чтобы полагать, что законом в то время кто-то руководствовался всерьёз). Логика следствия была проста и понятна — если я закрылся, значит, мне есть, что скрывать. Уже после я предлагал им пролистать мои воспоминания, но, видишь ли, умелому окклюменту не сложно их подделать, так что веры в мои слова у следствия не было, и это, пожалуй, даже справедливо. Тогда они начали использовать веритасерум. Знаешь ли ты, что такое передозировка этим довольно невинным, с точки зрения побочных эффектов, зельем? О, это очень красочное зрелище. Всё начинается с пота — вся твоя одежда пропитывается им настолько, что её буквально, без преувеличений, можно выжимать. Затем приходит неистовая головная боль, тошнота и рвота, а заканчивается всё судорожными припадками, во время которых, к сожалению, ты остаёшься в сознании — наедине с мыслями о том, насколько вероятно, что язык западёт прямо в твою глотку. В общем, это были крайне увлекательные девятнадцать дней. У меня есть все основания предполагать — учитывая твой неистово тянущийся к справедливости характер, — что ты уже пышешь негодованием и ждёшь, когда я назову тебе их имена. Увы, Гарри, я этого не сделаю — с самого первого дня, сразу после решения использовать на мне легилименцию, авроры снимали значки перед тем, как войти в допросную. Да и, честно говоря, я не уверен, что с ними можно что-то сделать. Видит Мерлин, Пожирателей не жаловали, и не мне судить, насколько это было несправедливо. К суду я был истощён — морально, физически, эмоционально. Необходимость снова и снова проходить через круги отвратительных воспоминаний утомила бы кого угодно. Так что, когда меня усадили на то кресло посреди зала, мне было уже всё равно, что со мной будет. Я просто хотел, чтобы это закончилось. Я не помню ни лица судьи, ни холода цепей, ни болезненных ощущений в спине, которые преследовали меня днями до этого, ни того, что обо мне говорили. Единственный, кого я запомнил — это ты. Ты и твои всклоченные больше обычного волосы, ты и твои запавшие, но всё ещё яркие глаза; тканевый пластырь на твоей правой щеке, движения рук, отчётливость голоса. Я помню каждое твоё слово — о мэноре, о том, как я опускал палочку; твои рассуждения о моей судьбе и о том, что я нуждаюсь во втором шансе. «Он просто мальчик» — вот, что ты сказал тогда, и отчего-то эти три слова были поразительны для меня. Думаю, если бы не твоя протекция, я бы всё-таки оказался в Азкабане. Наверное, не слишком надолго, может, года на три или четыре, но я знаю, что уже не выбрался бы из него. Вероятно, закончил бы точно так же, как мой отец. А так я вышел из зала суда относительно свободным человеком — запрет на выезд из страны в ближайшие шесть лет и постоянный надзор, заключающийся в посещении Министерства каждый месяц с последующей проверкой всех заклинаний, наложенных с помощью моей палочки. Говорю об этом на всякий случай; вряд ли ты досконально помнишь мой приговор. Здесь, думаю, мне нужно извиниться перед тобой — в последний раз. Прости за то, что я расстаюсь с возможностью жить, которую ты мне даровал. Я действительно хотел — я пытался — воспользоваться этим подарком, но в конечном итоге, как и всегда, у меня ничего не получилось. А ещё спасибо за палочку, Гарри. Тогда, после суда, я едва смог выдавить из себя это слово, всё ещё слишком потрясённый тем, что всё закончилось. Помню твой взгляд — он мазнул по мне, уставший, потерянный от множества утрат; затем мы разошлись, не прощаясь. Забавно, но вернувшись в мэнор тем же днём я не чувствовал ни боли, ни сожалений — лишь желание убраться подальше оттуда. Как я и писал тебе в первом письме, к тому моменту у меня уже не было дома. Среди его стен я не видел ни детских воспоминаний, ни возможного будущего. Лишь оболочку, из которой высосали всю первоначальную суть. Конечно, внутри уже было лучше — моя мама и пара домовиков, не перебитых из извращённого удовольствия Пожирателями, постарались навести в доме порядок, но это мало чем помогло. К сожалению, уехать оттуда мы не могли — к тому моменту большую часть наших счетов уже заблокировали, переводя деньги в счёт репараций. Полагаю, это было довольно справедливое решение. Сидя вечером в тишине южной гостиной, которую почти не использовали для собраний, мы вяло и тихо обсуждали, насколько благоразумно будет пытаться продать мэнор. Мама была против — родовой дом должен был остаться с нами, — но я не мог с ней согласиться. Мне всё равно не удалось бы жить в нём и дальше, так что сохранять эти замаранные кровью стены не было никакого смысла. Возможно, роль играло и моё желание двигаться дальше — я искренне хотел, чтобы всё в моей жизни сложилось по-другому. В те дни я ещё верил, пусть и уже довольно слабо, что будущее для меня возможно. Отец умер шестого июня. Сову нам прислали на следующий день. Мне сложно сказать, что я почувствовал, услышав эту новость. Я продолжал любить его, но «любить» не равно «прощать». Возможно, столь простому принятию его смерти поспособствовал и тот факт, что я её ожидал. Ещё в заключении мне довелось подслушать разговор двух авроров, из которого я узнал, что отца посадили в общую камеру. Не уверен, что ты понимаешь, почему это событие равноценно скорой смерти, поэтому поясню — в таких камерах содержались преступники калибром поменьше: головорезы, помогавшие Волдеморту, и егеря. Все они к тому моменту были чертовски злы на Пожирателей, что так бездарно, по их мнению, проиграли войну семнадцатилетнему мальчику. Попасть к ним, имея метку на руке, было чистым смертным приговором. Не знаю, посадили ли отца туда специально, пытаясь как-то компенсировать отсутствие услуги поцелуя дементора, или им попросту уже не хватало места, но на результат это не повлияло. Так что, да, я прекрасно понимал, чем всё закончится. Для мамы же это был настоящий удар. Она так и не узнала, что отец оставил меня Руквуду; несмотря на все недостатки этого человека, она любила его, всегда нежного с ней, не меньше, чем в день их свадьбы. Никогда, ни разу в своей жизни я не видел, как мама плачет — она прошла войну без единой слезинки, но сломалась тем не по-летнему холодным утром, когда бурая сова влетела через приоткрытое окно южной гостиной. Её сердце не выдержало пятнадцатого числа. В последние дни она совсем перестала вставать с кровати, и я взял за правило носить ей завтрак на подносе — мне нравилась та крошечная улыбка, что появлялась на её лице каждый раз, когда в комнате появлялся не эльф, а я, с закатанными рукавами и, как правило, парой пятен от варенья на белой рубашке. Думаю, я всё понял сразу же. Она не пошевелилась, не приподнялась на локте, чтобы подарить мне ту самую улыбку; просто лежала на боку, спиной ко мне. Поставив поднос на пол, я забрался на кровать и принялся трясти её за плечо. Я тряс, тряс и тряс, и впервые за долгое, очень долгое время, пустое выражение моего лица сменилось на слёзы. Я мог бы отнести смерть матери к седьмой причине, но, поразмыслив, выбираю другие слова. Вернее, слово — беспомощность. Я был беспомощен, когда меня уводили из Хогвартса, задыхающегося в праздновании победы; я был беспомощен, когда меня накачивали веритасерумом до рвоты; я был беспомощен на суде, ведь никто из тех напыщенных стариков не стал бы слушать ни одного моего слова; я был беспомощен, когда обнимал свою мать, уже остывшую, и понимал, что не осталось никого — никого, кроме меня. Беспомощность убивает, Гарри. Пока ты можешь барахтаться, ты будешь жить. Когда же ты осознаешь себя связанным по рукам и ногам, воля в тебе умирает, потому что в ней просто не остаётся смысла. Осталось совсем чуть-чуть. ДЛМ».

***

Гарри нёсся по коридорам Министерства, не разбирая дороги. Следом за ним бежала Гермиона, не пожелавшая отпускать его одного, несмотря на то, что он ни словом не объяснил друзьям, что происходит. Вероятно, ярости, исказившей его лицо, и поднявшегося от всплеска стихийной магии ветра хватило для того, чтобы она решила последовать за ним. — Гарри… — запыхавшийся голос Гермионы догнал его на очередном повороте, — может, ты всё-таки… — Потом, — бросил он через плечо и ускорился, практически переходя на бег. Уклонившись от порхающих в воздухе записок и с трудом избежав столкновения с пожилой волшебницей, что несла стопку папок, поднимавшуюся выше её головы, Гарри ворвался в приёмную министра. Секретарь с измученным лицом поднял голову от свитка, раскатанного по странному, пятиугольной формы столу; перо продолжило строчить без ведома волшебника. — Мистер Поттер, — удивлённо поздоровался секретарь, — чем могу вам помочь? — Мне нужно к Кингсли, — рыкнул Гарри, обходя топорщащиеся в разные стороны углы. Волшебник поспешил подняться с места: — Подождите, мне нужно сверить списки! Вам разве назначено? — Нет, — бросил Гарри, уже хватаясь за ручку двери. — К чёрту ваши списки. Краем уха, уже вваливаясь в кабинет, он услышал, как Гермиона судорожно пробормотала извинения. Гарри остановился посередине пушистого красного ковра, устилавшего пол, и до боли сжал руки в кулаки. Дыхание вырывалось из его грудной клетки неровными, частыми толчками. Смятое в спешке письмо жгло карман брюк. Кингсли, сидевший за большим дубовым столом, поднял голову от бумаг. Став министром магии, он так и не вытащил из уха серьгу и не изменил привычке носить яркие мантии. Когда-то эти детали нравились Гарри, но сейчас ему было не до старых симпатий — гнев горел и бурлил, вставая поперёк горла в поисках выхода. — Гарри? — Кингсли в удивлении вскинул толстую смоляную бровь. — Гермиона? Чем могу быть полезен? Не дав Гермионе даже шанса заговорить, Гарри выпалил: — Скажи мне, что ты не знал, как авроры обращались с Драко Малфоем. На лице Кингсли не дрогнул ни один мускул. Бровь опустилась; всей своей грузной фигурой он подался вперёд, опираясь о стол и переплетая между собой пальцы. — Я не совсем понимаю, о чём ты говоришь. Дверь в кабинет открылась, явив перепуганное лицо секретаря. Он открыл было рот, но Кингсли махнул ему рукой, давая знать, что всё в порядке. Секретарь исчез так же поспешно, как и появился, после чего Гарри рявкнул: — Легилименция на допросах, — Гермиона рядом с ним слабо охнула, но он не обратил на это внимания, лишь продолжил: — Передозировки веритасерумом до судорог, раз за разом, в течение девятнадцати дней! Девятнадцати, мать его, дней! — Это же запрещено! — всё-таки вклинилась Гермиона, делая шаг вперёд. — Международная конвенция от тысяча девятьсот тридцатого года… — Так это и есть причина, по которой вы сюда ворвались? — перебил её Кингсли. На его лице вдруг мелькнула тень усталости, и он вздохнул, махнув рукой в сторону двух кресел, что стояли напротив его стола. — Присядьте, пожалуйста. Гарри не сдвинулся с места, только сжал челюсти с такой силой, что на скулах заиграли желваки. — Ты знал об этом? — процедил он сквозь зубы. Краем глаза Гарри увидел, как Гермиона скрестила руки на груди. Теперь и её лицо приняло воинственное выражение. — На тот момент — нет, — немного подождав, ответил Кингсли. — Гарри, в то время Министерство трещало по швам. Передел власти, беззаконие, творившееся снаружи, подковёрные игры в количестве, какое ты себе даже вообразить не можешь, и всё это на фоне сотен военных преступников… — Да мне плевать! — не выдержав, вновь сорвался на него Гарри. — Мне плевать, как вы здесь делили власть — вы пытали семнадцатилетнего мальчика! — Могу тебя уверить, — с нажимом проговорил Кингсли, — старший аврор Гавэйн узнал об этом, и виновные понесли наказание. — И какое же? Ноздри Кингсли раздулись, с силой выталкивая воздух. По бесстрастному темнокожему лицу Гарри понял, что он быстро просчитывает в голове варианты ответов, и это лишь подлило масла в огонь его гнева. — Выговор с занесением в личное дело, — наконец, ответил Кингсли, и Гарри понял, что это правда — просто по тому, насколько несоизмеримым и нелепым оказалось наказание. Он уже открыл рот, чтобы разразиться ещё одной яростной тирадой, но Кингсли опередил его, заговорив вновь: — Гарри, ты должен понимать, что в то время нам требовались все силы Аврората. Мы не могли уволить сразу несколько сотрудников просто за то, что они… — За то, что они пытали ребёнка?! — вмешалась Гермиона. — За то, что они превысили свои полномочия. И мистер Малфой на тот момент уже был совершеннолетним. — Полномочия, — Гарри сам удивился хрипоте и низкому тону своего дрожащего от злости голоса. — Полномочия, так это теперь называется? А посадить Люциуса Малфоя в общую камеру, зная, что его там убьют — это тоже полномочия? — Хватит, — Кингсли выпрямился в кресле, его голос обрёл стальные нотки. — У нас весь Азкабан был забит под завязку, что мы, по-твоему, должны были делать? — Да что угодно! Что, мать его, угодно, хоть строить новую тюрьму! Вы убили его, вы всех троих убили! — Миссис Малфой умерла от сердечной недостаточности, — всё так же жёстко ответил Кингсли, — а что до младшего Малфоя… — Нарцисса не выдержала потрясений! — Гарри вновь сорвался на крик, теперь взметающийся до потолка и слышимый, должно быть, даже в коридоре. — А Драко убил себя, Кингсли, он, блять, убил себя и одной из причин назвал вас и ваше ёбаное правосудие! Гарри резко сократил расстояние до стола и остановился перед ним, упёршись руками в деревянную поверхность. Наклонившись вперёд, он посмотрел Кингсли в глаза, нисколько не смущённый стальной силой, что плескалась в них, и процедил: — Они снимали жетоны, так что Драко не указал имён, но, будь уверен, я их выясню. Я их выясню, и переверну здесь всё. Ты знаешь, что я никогда не пользуюсь своим положением, но, думаю, у меня получится поступиться принципами. И если ты думаешь, что никто не будет жалеть Пожирателя Смерти — о, поверь, я сделаю так, что Драко станет в глазах общества чёртовым мучеником. Я растрясу каждого знакомого мне репортёра, я проникну в каждый угол, я воспользуюсь тем, что моё имя — Гарри Поттер, и никто из вас, блять, уже никогда не забудет этой ошибки. Никогда. Он рывком оторвался от стола прежде, чем Кингсли что-то ответил, и с грохотом захлопнул за собой дверь.

***

— Ты уверен, что хочешь сделать это один? — тихо спросила Гермиона. — Ещё и здесь? Гарри кивнул, не сводя глаз с кованых ворот кладбища священных двадцати восьми. — Да. Я… просто хочу закончить это рядом с ним, понимаешь? Глупо, наверное, но… Она тихо вздохнула. — Хорошо. Да. Хорошо. Гарри обернулся к ней, слабо улыбнувшись. Пушистые волосы Гермионы разлетались ещё более непослушным облаком, чем обычно, а щёки раскраснелись, пока они мчались по коридорам Министерства. — Спасибо, — просто сказал Гарри, благодарный ей за всё разом. Она кивнула и потянулась вперёд, чтобы обнять его. Он с радостью принял её тонкую фигурку в свои руки, тихо фыркнув, когда непослушные кудрявые пряди полезли ему в нос. — То, что ты рассказал в кабинете Кингсли, — пробормотала Гермиона в его плечо. — Это ужасно. Гарри мягко отстранился. От её слов остатки гнева угасли в нём, превратившись в тлеющие угли. Тяжёлый камень, росший на сердце с прошлого вторника, потеснил их. — К сожалению, это далеко не самое худшее из всего, что я узнал. Гермиона поджала губы, на глубоком вдохе обернувшись к воротам. По земле мягко стелились первые, ещё неуверенные хвосты тумана. — Мне правда жаль, — сказала она. — Я знаю, — Гарри кивнул. — Мне пора идти, пока ещё не совсем стемнело. — Мы будем ждать тебя, — ответила Гермиона, слабо улыбнувшись. — Возвращайся, как только сможешь. Она исчезла с хлопком, который громко разнёсся в тишине и первом сумраке. Гарри пошёл вперёд по дорожке и толкнул ворота рукой. Из деревни доносился слабый запах выпечки — сладковатый, уютный, до абсурда не подходящий безмолвным рядам могил. Цветы, возложенные для Драко, засохли, не потревоженные ничьей рукой. Не задумываясь, Гарри достал волшебную палочку и испарил их, тут же вновь рассекая воздух. В этот раз у него вышел букет белых лилий — отчего-то они всегда появлялись, когда он не раздумывал над результатом. Переведя взгляд на могилу Нарциссы, Гарри наколдовал такой же букет и для неё тоже. Затем опустился вниз, садясь по левую сторону от ещё не до конца утрамбовавшегося земляного холма, укрывавшего гроб Драко. — Ну привет, — тихо проговорил Гарри. — Кажется, из-за тебя я поссорился с министром. Он хмыкнул и протянул вперёд руку, чтобы положить её прямо на немного влажную землю. Сидеть было холодно, но Гарри, как-то разом растерявший все силы, не стал накладывать согревающие чары. Это было неважно. Всё это — обыденное, живое. — Почему ты никогда мне ничего не говорил? — тихо продолжил Гарри, слегка зарывая ногти в землю. — Мы ведь могли бы… Ну, знаешь, как минимум подружиться. Я бы этого хотел. Гарри хмыкнул, затем издал нервный смешок и покачал головой. Это были странные, непривычные слова. Но чертовски настоящие. — Я имею в виду, действительно хотел бы, — продолжил он. — То, какой ты в этих письмах… Я был бы совсем не против узнать тебя. Твой ум, твою иронию, твою… улыбку. Да, чёрт побери, твою улыбку. Мне… Он запнулся. Слюна стала вязкой, а горло ужасно сухим, и Гарри с трудом сглотнул, пытаясь подавить неприятное першение. В грудной клетке полыхнуло — боль, боль, боль. Он вспомнил крутую лестницу. «Что?». «Ничего». — Мне очень жаль, — выдавил Гарри, неотрывно глядя на завитушки имени Драко, врезанные в камень. — Мне так жаль. Если бы я только мог, я бы вернулся назад. Я бы всё сделал. Потому что ты… Никто не должен жить так. Никто не должен убивать себя с такой лёгкостью. Судорожно вздохнув, Гарри отнял руку от земли и, сдвинув очки, потёр пальцами полыхнувшее жаром лицо, размазав грязь по щекам. Глаза щипало — уже привычно. Он поднял глаза к небу и сделал ещё один глубокий вдох, пытаясь успокоиться. У него будет всё время мира для того, чтобы горевать. Опустив глаза, Гарри нащупал в кармане восьмое письмо, которое таскал с собой с самого утра, не уверенный, в какой именно момент захочет его прочитать. Взявшись за бежевую нежность конверта, слегка помявшегося в кармане, он слабо хмыкнул от мысли о том, что Драко наверняка бы страшно ругался на него за небрежность. Наверное, даже слегка кривил свой тонкий нос. — В последний раз, да? — спросил Гарри в пустоту. — Вместе? А затем сломал печать.