Конец всему, моя любовь

«Здравствуй, Гарри. Кажется, близость смерти делает меня похожим на Лонгботтома — пятнадцать минут назад я чуть не уничтожил самое ценное, что у меня осталось. Я о флаконе с вытяжкой, естественно. Дело в том, что ты не найдёшь её в свободной продаже — по понятным причинам, — и даже специальным образом выращенные цветки белладонны приобрести крайне проблематично, поэтому яд мне пришлось изготавливать самостоятельно. И сегодня я едва не разбил флакон неосторожным движением руки. Честное слово, неуклюжести за мной не водилось никогда; вероятно, дело в том, что последние два дня я бесконечно где-то витаю. Если бы не мои рефлексы ловца, пришлось бы всё начинать с начала — это не слишком сложно, но вытяжка готовится три недели, а я, признаться честно, меньше всего на свете хочу провести ещё столько же времени живым. Извини за это лирическое отступление, просто мои руки всё ещё подрагивают. Давай перейдём к последнему кусочку этой истории. Впервые максимально близко к мысли о том, чтобы всё закончить, я оказался, что ожидаемо, в день, когда умерла мама. Конечно же, эти идеи жили в моей голове уже давно — с середины шестого курса, если быть более точным, — но я всегда трясся от страха и загонял их как можно глубже внутрь своей головы. Тогда же, в июне, они впервые обрели болезненную чёткость. У меня есть все основания полагать, что я приготовил бы вытяжку ещё тогда, если бы не тётушка Андромеда и мой чудесный племянник. Общаться мы с ней начали ещё в конце мая, когда я вернулся домой — за время моего отсутствия мама написала ей огромное письмо с извинениями в попытках восстановить старые связи. Не могу сказать, что они с Анди пришли к счастливому воссоединению, но меня (к моему удивлению) старый раздор не касался, так что я стал периодически заглядывать к тётушке в гости. После того, как умерла мама, моё присутствие в доме Анди приобрело практически перманентный характер. Думаю, я бы вовсе там поселился, жалобно заняв место на диване, если бы не боялся ей наскучить. Тедди оказался для меня настоящим открытием. Я всегда любил детей и знал, что всенепременно заведу своих — возможно, даже слишком рано по современным меркам. Я думал о том, что, может быть, у меня будет сын, которого я окружу заботой и любовью, сделав всё, чтобы не быть даже отдалённо похожим на своего отца; возможно, дочь, что будет вить из меня верёвки, потому что я буду относиться к ней, как к принцессе. Не знаю, зачем я рассказываю тебе о том, чему уже никогда не суждено произойти, но, в общем, теперь ты знаешь этот забавный факт — я чертовски обожаю детей, и возня с Тедди приносила мне невероятное удовольствие. Поцелуй при случае этого малыша от меня — я безмолвно попрощался с ним, как мог, пару недель назад, но уже скучаю. В общем, как ты уже, наверное, понял, мои новообретённые тётушка и племянник были причиной, по которой я вообще дожил до осени. Решение вернуться в Хогвартс я принял запоздало, отправив Макгонагалл сову со своим заявлением первого августа, в последний день, когда это ещё можно было сделать. Выбор был трудным — я понимал, что моя новая жизнь на последнем году школы будет малоприятной. Но также я прекрасно осознавал, что без образования мне будет совершенно нечего делать в грядущей взрослой жизни. Я не ты, чтобы попадать на работу за одно лишь имя — в моём случае оно скорее будет поводом вышвырнуть меня вон. Если бы не запрет на выезд, я бы продолжил образование во Франции или, быть может, Америке, которой никогда и ни до кого не было дела, но мои возможности, как ты помнишь, ограничены на ближайшие шесть лет. Так что, да, заручившись моральной поддержкой Анди, я отправил сову Макгонагалл, а затем достал оборотное зелье, чтобы спокойно отправиться в Косой переулок. Серьёзно, Гарри, ты же не думаешь, что я мог просто пройтись за покупками, имея на себе собственное лицо? По прибытии в школу, я осознал, что мои худшие ожидания не совпали с реальностью — она оказалась ещё мрачнее, чем мне думалось. Я рассчитывал, что хотя бы кто-то из слизеринцев вернётся, но даже вышедший сухим из воды Блейз предпочёл уехать за границу. Были ещё Девисы и Гринграссы, но те оказались умнее нас всех, и покинули Англию сразу после падения Министерства. Так что, да, на восьмой курс поступил только я один. Небольшое лирическое отступление: ты заметил, как мало первокурсников в этом году распределили на Слизерин? У меня сложилось стойкое ощущение, что со шляпой можно договориться; бред, конечно, но по виду каждый второй одиннадцатилетка сидел на том табурете и умолял засунуть его куда угодно, лишь бы не в Слизерин. Ну, я бы не стал их винить, окажись это правдой. Что касается моего пребывания на родном факультете… Ну, это было не так уж плохо. Абсолютно все избрали тактику игнорирования, не желая оказаться тем человеком, что даже случайно заговорит с Пожирателем Смерти, и большую часть времени я мог проводить в спальне, которая теперь принадлежала только мне одному. Несмотря на тотальное одиночество, я находил это время довольно славным — жить в подземельях, тщательно заперев дверь отдельной комнаты, было куда приятнее, чем остаться в навеки пропахшем кровью мэноре. Единственным человеком из всей школы, который разговаривал со мной, была Лавгуд. Честно говоря, когда она подошла ко мне впервые, я ожидал, что мне в лицо прилетит какое-нибудь чертовски неприятное проклятие, но, Мерлин, эта девочка всегда была сумасшедшей. Не криви лицо, Гарри, я сейчас говорю с исключительным восхищением. Не могу сказать, что мы много общались, но было приятно порой поговорить с ней, встретившись вечером в пустынном коридоре. Возможно, она будет вторым человеком в этом мире, после тёти Анди, конечно, кого огорчит моя смерть. Я не стал — и уже не стану — устраивать трагических прощаний, так что, если тебе не сложно, передай Лавгуд мою сердечную благодарность за её компанию. Итак, теперь об остальных… Ну, это неприятная часть, но она последняя из всех, так что, Гарри, прошу, используй оставшиеся запасы своего терпения. Если ты помнишь, я упоминал о том, что прозвище Малыш Пожиратель прошло за мною сквозь время — так вот, эти два слова я в конечном итоге слышал даже во сне. Не знаю, было ли его использование работой коллективного сознания, или кто-то один назвал меня так, а остальные подхватили, но, в любом случае, это было довольно неприятно. Не из-за прозвища как такового — видит Мерлин, у меня были проблемы и похуже пары нелепых слов, — а из-за воспоминаний, которые оно вызывало. Прошлое и без того следовало за мной огромной тенью: сны, резкие погружения в пучину памяти из-за некоторых запахов или звуков, газетные статьи, перемалывающие военные преступления и по сей день, и дополнительный повод окунуться в ад, истекая холодным потом прямо посреди урока Трансфигурации, меня совершенно не радовал. Возможно, всё могло бы ограничиться этими словами, дурацкими стишками (ну, тут я, определённо, получил воздаяние за все свои вирши о Уизли), холодными взглядами и детскими выходками в духе разлитых на мою рубашку чернил, не приди в головы пары человек идея повеселее. Я долго думал над тем, сообщать ли тебе их имена. С одной стороны, последнее, чего я хочу — это рассорить тебя с твоими приятелями, возможно, даже друзьями. С другой стороны, я прекрасно понимаю, что ты перевернёшь весь замок, но найдёшь этих людей, во имя этой твоей чёртовой справедливости, так зачем создавать тебе бессмысленную работу? Существует и третий вариант — ты решишь, что эта самая справедливость как раз заключалась в том, что я получил заслуженное. И тогда уж тем более нет смысла от тебя что-то скрывать. Так что, Гарри, вот тебе история. У Дина Томаса были ко мне свои, довольно очевидные, счёты — просто вспомни, в чьих темницах он провёл несколько мучительных месяцев. Симус Финниган, полагаю, горел праведным гневом за своего лучшего друга (больше, чем друга, возможно, но к чёрту, это не имеет значения) и был несколько удручён событиями седьмого года. У Эрни Макмиллана умерла сестра — от рук Пожирателей — в последний месяц войны. Что творилось в голове у Энтони Голдштейна я, если честно, так и не уловил, но, видимо, у него тоже были ко мне вопросы. План Министерства, каждый месяц проверяющего все использованные мною заклинания, был логичен, прост и понятен — никаких тёмных чар, внезапной Сектумсемпры или брошенного из-за угла Непростительного. Идеальный план, в котором, однако, присутствовал небольшой изъян — я не смог бы использовать даже самые захудалые атакующие чары без того, чтобы не угодить прямиком в Азкабан. Возможно, ты помнишь, что меня даже от практических занятий по ЗОТИ в связи с этим освободили, отправив учиться по заветам нашей драгоценной Долорес — книги, книги и только книги. Изъян этот беспокоил только меня. Для четырёх людей, о которых я писал выше, он стал настоящей находкой. Хогвартс — большой замок с великим множеством тёмных углов, в которых очень удобно набрасывать кому-нибудь на шею удушающее заклятие. Знаешь ли ты, Гарри, что его можно использовать немного по-разному? Слегка изменив финальное движение палочкой, ты можешь сделать так, чтобы жертва задыхалась очень медленно. Это похоже на постепенное убавление кислорода — плавное выкачивание его из лёгких, до тех пор, пока от напряжения не начнут лопаться сосуды в глазах. Затем чары можно снять, позволить человеку сделать судорожный вдох и начать всё сначала. Пожиратели, кстати, тоже любили пользоваться этим вариантом заклинания. Ещё есть множество режущих, обжигающих и просто неприятных проклятий, которые, не оставляя на тебе видимых следов, пройдутся по всем твоим внутренним органам. Честно говоря, я был в своём роде поражён изобретательностью этой четвёрки. Мог ли я попытаться отбиться магловским способом? Ну, мог, даже попытался в первый раз, но мне популярно объяснили, что если я ещё раз попытаюсь разбить нос одному, то трое остальных с превеликим удовольствием сообщат в Министерство о проявленной мною агрессии. Как ты думаешь, кому поверят — мне или троим ветеранам оппозиции, заявившим, что они попросту отбивались от потерявшего над собой контроль Пожирателя? Мог ли я рассказать обо всём учителям? Смотри пункт выше. Возможно, мне бы поверил Снейп, но, чёрт возьми, Гарри, он просто портрет. Никто в Визенгамоте не будет учитывать мнение портрета. В общем, так всё это и произошло. Однажды вечером, в конце сентября, я остался лежать в тупиковом коридоре третьего этажа, держась за живот, в который две минуты назад прилетел носок ботинка Финнигана, и где-то между попытками начать дышать и не выблевать желудок я понял, что, кажется, слишком устал. Не вини их в моём финале. Будь дело только в этом — я бы справился. Будь в моём списке хоть на одну причину меньше, я бы, возможно, всё-таки смог пережить этот год. Но причин было восемь. Ровно восемь. И восьмой стало понимание того, что я уже никогда не смогу жить нормально. Ты можешь делать с этой информацией всё, что захочешь. Храни её в памяти вечно или попроси Грейнджер наложить на тебя Обливиэйт. Сожги мои письма или сложи их на самое дно своего школьного сундука. Приди взглянуть на мою могилу или даже не узнавай, в каком ряду она находится. Всё это исключительно твоё дело — я могу лишь быть благодарен за то, что ты дал мне шанс рассказать свою историю человеку, любовь к которому все эти годы помогала мне двигаться вперёд. Я чертовски сильно хочу, чтобы ты был счастлив, Гарри. Если когда-нибудь почувствуешь, что тебе всё надоело — не жалей ни о чём, собирайся одним днём и уезжай. Будь любим, делай то, что даёт тебе чувство яркости жизни и храни её столько, сколько тебе удастся. А мне пора идти, и я делаю это с превеликим облегчением. Конец всему, моя любовь. ДЛМ».

***

Гарри ворвался в гостиную Гриффиндора так стремительно, что Полная Дама возмущённо вскрикнула за его спиной — он сам не заметил, как приложил портретный проём о стену, распахивая его. Сразу несколько лиц обернулись к нему, и он рявкнул, едва понимая, к кому обращается: — Где Симус и Дин? Мягкий гул десятка голосов стих, потревоженный его криком. — Э-э… — Невилл, удивлённо воззрившись на Гарри, выпрямился на диване. — Ещё на ужине, наверное? Что-то случилось? Гарри не ответил ему, бросаясь обратно и едва не сшибая по пути испуганно пискнувшую младшекурсницу. По коридорам и лестницам он практически бежал; сердце гулко билось о рёбра, дыхание вырывалось из приоткрытого рта часто и с тихим присвистом, и Гарри не был уверен, что это лишь из-за скорости, с которой он перемещался по замку. Внизу он влился в толпу, плавно текущую в холл — большинство учеников, поужинав, расходилось по своим гостиным. Уже почти добравшись до дверей Большого Зала, Гарри наконец выцепил взглядом Симуса — тот шёл, болтая о чём-то с Парвати. Беспечное выражение его лица будто бы лишь сделало гнев ещё ярче, хоть Гарри и думал, что находится на крайней точке кипения. Дина он не увидел, но это было не так уж важно — можно начать и с одного человека. — Финниган! — крикнул Гарри, бесцеремонно расталкивая учеников локтями. — Эй, Финниган! — Гарри? — Симус остановился, придержав Парвати за локоть. — Что-то слу… Он не успел договорить — Гарри вцепился в его мантию, дёргая на себя, и в следующую же секунду впечатал кулак в его скулу. Взвизгнула, отступив назад, Парвати; толпа попятилась; кто-то закричал. Гарри едва слышал, что происходит вокруг — повалив и без того пошатнувшегося Симуса на пол, он уселся ему на бёдра и ударил снова, едва не замерев от жуткого по своей сути удовольствия, когда его кулак с хрустом свернул аккуратный нос. Симус, вскрикнув, попытался спихнуть Гарри с себя, но тот держался крепко. Держался и бил: снова, снова, снова, зарываясь в чужую тёплую кровь и не обращая внимания на боль в собственной руке. Он не знал, сколько прошло времени до того, как кто-то схватил его за талию и с силой дёрнул назад. Наверное, не так уж много, раз Симус, судорожно сплёвывая кровь, ещё дышал. В ту секунду Гарри хотел, чтобы он был не в силах это делать. Гарри рванулся вперёд, пинаясь, вырываясь и кусаясь, но руки держали крепко, знакомые своей хваткой; зарычав и с силой лягнув человека в колено, он сумел разобрать голос Рона, кричащий ему на ухо: — Успокойся! Твою мать, Гарри, успокойся! — Пусти! Пусти меня, я, блять, убью его! Симус приподнялся на локтях, пятная свою рубашку алым. Гарри сумел вывернуться из медвежьего захвата Рона, сделал шаг вперёд, и в этот момент всё закончилось — чьё-то заклинание прилетело прямо в его грудную клетку, отбрасывая назад. Каменный пол, о который Гарри приложился спиной, выбил из него остатки воздуха. Звуки возвращались медленно, пока он сипел, пытаясь сделать вдох. Первым пришёл гул — голоса толпы, жужжащей, бормочущей, вздыхающей. Потом послышался болезненный стон, за ним — надрывный девичий плач, а следом голос Рона, чьи руки вновь обхватили Гарри за плечи в тот момент, когда кислород, наконец, скользнул в его лёгкие. — Вот так, приятель, вставай, — пробормотал Рон, помогая Гарри подняться. — Что, чёрт возьми, ты делаешь? «Знаешь ли ты, Гарри, что его можно использовать немного по-разному? Слегка изменив финальное движение палочкой, ты можешь сделать так, чтобы жертва задыхалась очень медленно». — То, что они делали с Драко, — выдохнул Гарри, сбрасывая с себя широкую ладонь Рона. Он был готов вновь ринуться вперёд, но дорогу ему преградила Макгонагалл. Тонкие пряди волос выбились из её обычно идеальной причёски, а глаза расширились от удивления. У неё за спиной кто-то из хаффлпаффцев поднимал Симуса на ноги. — Мистер Поттер! — воскликнула Макгонагалл, разводя руки в стороны; то ли в жесте недоумения, то ли в готовности остановить Гарри, если тот вновь кинется к Симусу. — Что вы устроили? От её разочарованного взгляда Гарри мог бы вновь ощутить себя нарушившим правила мальчишкой, но сейчас ему было всё равно. Всё сливалось в тот самый ритм нормальности, которой больше не было места. Не здесь, не сейчас. — Крошечный акт справедливости, — бросил Гарри, бессознательно бродя взглядом по толпе в поисках Эрни, Дина или Энтони. Кровь вновь закипала, толкая упругие стенки сосудов и нашёптывая ему продолжать. — Вы должны пройти со мной. И я буду вынуждена снять с Гриффиндора как минимум пятьдесят баллов… Что-то щёлкнуло в голове Гарри на этом моменте. Что-то разумное, последний кусочек ясного сознания, который всё это время бился в бесплодных попытках удержать его от ухода в штопор. Всё взорвалось в грудной клетке; виток Адского пламени, жгущего сердце и голову. — Да к чёрту ваши баллы! — заорал Гарри, вновь приковывая к себе всеобщее внимание. — Это всё не имеет значения! Ничего из этого больше не имеет значения! И все вы — вы чёртовы лицемеры — такие добрые и замечательные до тех пор, пока не доведёте кого-нибудь до САМОУБИЙСТВА! Он вырвался вперёд; толпа расступалась перед ним, абсолютно безумным и перепачканным в чужой крови. Тяжёлые двери ударили по его ладоням, ступеньки, ведущие на улицу, сталкивались с подошвами ботинок. Что-то капало сверху — ещё не снег, но уже и не дождь, — и отчего-то холод этих капель ощущался особенно остро. Запах крови был таким сильным, что Гарри ждал, пока к нему присоединится гниль; смрад, навсегда въевшийся в стены мэнора. Он бежал до тех пор, пока у него не заболел живот и не встало поперёк горла дыхание. Опустившись на корточки, Гарри упёрся локтями в колени и закрыл лицо руками, сбивая с себя очки. Слёзы хлынули, путаясь с грязью, всё ещё покрывавшей его правую ладонь, и засыхающей кровью. Он скорее почувствовал, чем услышал приближение Рона. Крепкая веснушчатая рука вновь легла на его плечо; испуганный голос Гермионы донёсся следом. — Это всё, — всхлипнув, Гарри покачал головой. — Это всё, всё, всё закончилось, а я ничего не сделал. Я мог его спасти, но я ничего не сделал. — Гарри, — Гермиона, опустившись рядом, приобняла его; её голос подрагивал неуверенностью. — Мы ведь уже говорили об этом, ты не мог… — Я мог! Потому что он любил меня, так сильно любил, а всё, что я сказал — это «ничего», и теперь его нет, нет и больше не будет, а я… Он задохнулся, подавившись словами. Его ноги ослабли, и он осел на пожухшую траву, едва чувствуя, как его обнимают. Запах цветочных духов Гермионы мешался с запахами земли и железа, создавая что-то страшное и тошнотворное. — Его нет, его нет, его нет, — лихорадочно зашептал Гарри, пряча лицо у неё на плече. — Его больше нет.

***

Гарри положил перед собой третий пергамент из огромной стопки непроверенных работ и тупо уставился на него. Это было чертовски бессмысленное наказание — эссе для Снейпа писали специальными чернилами с примесью масла и огромного количества чар, что позволяло домашним работам попадать прямиком на портрет. Но, в целом, на бессмысленность Гарри было наплевать. Он мог бы и вовсе не приходить на взыскание, мог бы уйти из школы навсегда, уехать куда-нибудь… «Если когда-нибудь почувствуешь, что тебе всё надоело — не жалей ни о чём, собирайся одним днём и уезжай». Гарри болезненно хмыкнул себе под нос. Может быть, ему действительно стоило убраться подальше из Англии, но был ли в этом смысл? Он вообще не был уверен, что способен сейчас отыскать смысл хоть в чём-то, и, вероятно, именно поэтому сидел сейчас в пустом классе под молчаливым надзором чёрных глаз Снейпа. Пустой способ занять время и отрезать мысли. Последние, правда, и так ворочались слабо, устало; возможно, дело было в перегоревших от напряжения чувствах, а может быть, это не выветрились целых пять успокоительных зелий, что были влиты вчера в рот Гарри чуть ли не насильно. Он проспал всю ночь и большую часть следующего дня, погружённый в благословенную черноту сна без сновидений. По словам Рона, ни Симус, ни Дин ночевать в спальню так и не пришли. Голос Снейпа разрезал тишину, пробившись до ушей Гарри: — Слышал о вашей небольшой истерике, мистер Поттер. Гарри даже не поднял головы. Пусть Снейп унижает его, сколько хочет — без разницы. Не было сил ни на перепалки, ни на соревнования в язвительности, ни на гнев. Не имеет значения. Не имеет значения, как и… — Мистер Поттер, посмотрите на меня. Гарри сам не заметил, как покачал головой. Его глаза бесцельно бегали по пергаменту — третий курс писал что-то о боггарте. О том, где он живёт и… — Поттер, — голос Снейпа обрёл резкие, раздражённые ноты. Гарри тяжело вздохнул и поднял глаза. В них вновь кто-то сыпанул песка, зато ушли слёзы — создавалось ощущение, что он выплакал всё на улице, путаясь в объятиях шокированных друзей. — Да, сэр? — безразлично спросил Гарри, встречаясь с непроницаемым взглядом масляных глаз. Это длилось так долго, что он уже начал забывать, почему вообще поднял голову — мысли не задерживались в его мозгу, если в них не было Драко. Драко, Драко, Драко. Когда Гарри окончательно свихнулся? На пятом письме? Может быть, на шестом? — На что вы готовы пойти, чтобы спасти его? Гарри моргнул, возвращаясь в реальность. Он глупо уставился на Снейпа: — Что? Тот поджал губы. — Вы слышали мой вопрос. — На что я… Гарри не договорил. Услышанное медленно прокатывалось в его голове, расшевеливая всё, что было похоронено под грузом оглушающего горя. И всё же он не понимал, просто не понимал, к чему Снейп заговорил об этом. Может быть, он не о Драко вовсе? Или это какая-то нелепая проверка? Или… — На всё, — выдохнул Гарри, прежде чем его сознание смогло охватить все сбившиеся мысли целиком. На несколько тягучих секунд в классе воцарилась тишина. Перо, которое Гарри по-прежнему сжимал в руке, хрустнуло под давлением его пальцев. Затем Снейп сказал: — В мой кабинет. И исчез за рамой прежде, чем Гарри успел моргнуть — полы чёрной мантии скользнули по краю, чтобы затем раствориться, оставив после себя лишь мрачный задник с очертаниями книжных полок. Ещё с минуту Гарри продолжал пялиться на опустевший холст, а затем подскочил с места и кинулся к дверям, бросив мантию и сумку валяться на полу. Занимать кабинет, повидавший бесчисленное множество преподавателей ЗОТИ, Снейп не стал, предпочтя ему свой старый, так что Гарри пришлось бежать в подземелья. Ещё никогда он не добирался туда с такой скоростью, мчась так, словно Снейп мог передумать и выгнать его прочь, не добеги Гарри за несколько минут. Дверь он толкнул с размаху, взъерошенный и запыхавшийся. Здесь всё оставили прежним — полки с книгами и склянками вдоль стен, рабочий стол из чёрного дерева и массивный стул на изогнутых ножках. Единственной новой деталью был большой портрет, прикреплённый к стене позади стола. В тусклом освещении подземелий созданная красками фигура Снейпа казалась ещё более мрачной и болезненной, чем обычно. — Закройте дверь, — велел Снейп, усаживаясь за стол, выписанный на холсте — точно такой же, как и тот, что стоял в кабинете. — И наложите заглушающие чары. Гарри быстро выполнил его просьбу, слегка поморщившись от раздражённого вздоха, раздавшегося, когда из-под его палочки вышло Муффлиато. Не стоило выводить Снейпа из себя сейчас, но, Мерлин, Гарри просто был не способен думать. Всё в нём вилось, крутилось и билось в смутном чувстве надежды. Он не был уверен, что выдержит разочарование, если разговор закончится именно им. С другой стороны, не мог же Снейп сказать то, что сказал, просто так? Он не мог повести себя настолько отвратительно. Убрав палочку в карман, Гарри обернулся к портрету, задержав дыхание. Снейп вновь взял невыносимую паузу, внимательно глядя на Гарри — словно раскладывал все его мысли и чувства по полочкам, пытаясь понять, достоин ли он шанса всё изменить. Возможно, так оно и было. — Смерть невозможно отменить, если она стала фиксированной точкой во времени, — медленно начал Снейп. Гарри открыл было рот, чтобы сказать, что ему это прекрасно известно, но один лишь горящий поразительно живым огнём взгляд заставил его смолчать. — Здесь не сможет помочь даже хроноворот. Но не думал ли ты о том, что есть места, в которых смерть Драко ещё не случилась? — Я… Что? — Поразительно содержательный ответ, Поттер, — Снейп фыркнул и опёрся локтями о стол, переплетя пальцы. Его взгляд продолжал забираться Гарри в самую душу. — Тебе известно, по какому принципу работает хроноворот? — Ну… Он отправляет человека в прошлое. — И вновь потрясающая коллекция знаний, — Гарри с трудом удержался от того, чтобы закатить глаза, но Снейп тут же продолжил, не углубляясь в новый виток оскорблений: — Время, являясь единой линией, разделённой событийными точками, представляет собой отрезок, вдоль которого владелец хроноворота может перемещаться. Немногие знают о том, что параллельно этому отрезку существуют и другие — временные законы в них те же, но разница заключается в том, что события там пошли по другому сценарию и перемещение во времени не требуется вовсе. Он замолчал, выжидающе глядя на Гарри. Тот стоял, замерев и уставившись перед собой — ещё недавно застывшие мысли разворачивались, пытаясь сплестись в единую картинку. Наконец, его осенило: — Вы говорите о параллельных мирах? — Удивительно верно, — кисло ответил Снейп. — Но… — Гарри нахмурился. — Разве они существуют? — Много лет назад, — Снейп будто бы не слышал его вопроса, — у меня появилась необходимость заинтересоваться этой теорией. Вряд ли ты сможешь себе представить, сколько времени я посвятил её изучению — информация, которую можно найти в свободном доступе, крайне скупа и исчисляется в лучшем случае полудюжиной трудов. Думаю, если бы не один мой знакомый Невыразимец, который волею случая имел передо мной долг жизни, я бы не смог продвинуться в своих исследованиях достаточно далеко. Подойди к правой стене. Гарри, не переставая нервно оглядываться на Снейпа, послушно исполнил его просьбу. Остановившись возле небольшого участка стены, что проглядывал между двух запылённых книжных шкафов, тянущихся от пола до потолка, он обернулся через плечо, вопросительно взглянув на портрет. — Пятый камень снизу, ближний к полке. Постучи палочкой три раза. Пароль — aeternae veritates. Повинуясь нервным движениям Гарри, чей язык лишь чудом не заплёлся вокруг латыни, нужный камень сдвинулся в сторону, тесня собратьев. В нише, образовавшейся за ним, показалась маленькая, длиной в ладонь, шкатулка из красного дерева. Гарри потянулся было за ней, но в последний момент остановился и бросил на Снейпа ещё один вопросительный взгляд — ему не хотелось напороться на какие-нибудь неприятные защитные чары. Но тот лишь кивнул ему. С осторожностью достав шкатулку, Гарри перенёс её на стол. Она была самой обычной — ни странных символов на крышке, ни замысловатой резьбы. — Открывай, — сказал Снейп над его головой. — И ради пресвятого Мерлина, не трогай то, что внутри. Гарри кивнул, не поднимая головы, и решительно поддел крышку пальцами. Его сердце начало биться гулко и сильно — странное волнение захлёстывало, кружа голову. Он думал сразу о тысяче странных вещей, которые могли скрываться в тайнике Снейпа, но… Внутри, на потёртой от времени подкладке, лежал хроноворот. — Но это же… — Гарри недоумённо поднял голову, распрямляясь. — Вы сами сказали, что хроноворот не поможет. — Держи ты хоть иногда язык за зубами, позволяя мне договорить, у тебя бы не возникло никаких вопросов. Гарри, не удержавшись, всё-таки фыркнул — видимо, даже после того, как вся правда о Снейпе вышла наружу, тот просто не мог разговаривать нормально. Да что там правда, его и смерть не исправила. Но сейчас это не имело никакого значения — скрестив руки на груди, Гарри вновь взглянул на хроноворот, рассматривая его. Теперь, приглядевшись, он понял, что тот выглядит совсем иначе, чем его собрат, целую жизнь назад побывавший в руках Гермионы — у него была не одна ось, а сразу несколько. — Это заняло у меня почти пятнадцать лет, но я смог заставить хроноворот воспринимать не только координату времени для перемещения, но и координату реальности. И тут Гарри осенило — одномоментно он понял, в какой именно момент Снейп занялся своими исследованиями. Что-то затянуло в сердце, болезненно и остро, когда Гарри поднял голову, встретился со словно затягивающими в себя мрак глазами и спросил: — Но тогда почему вы не… Или вы воспользовались им? Он смог уловить тяжёлый вздох, беззвучно выбравшийся из-под крыльев носа Снейпа — почти неуловимое глазу движение расширившейся грудной клетки. — Было уже слишком поздно. Вселенная стремится к хаосу, безостановочно расширяясь — каждый выбор, ежедневно совершаемый людьми, рождает новую ветку координат. В ближайших к нам мирах изменения ничтожно малы, но в тех, что находятся дальше, их намного больше. К тому моменту, как я смог создать эту версию хроноворота, нужная мне линия слишком сильно отдалилась. Я бы не смог вывести нужную координату. Даже пять месяцев — огромный срок, а моё расстояние составляло пятнадцать лет. Разочарование болезненно опустилось на плечи Гарри. Прошло столько времени — он вырос, закончились две войны, — а утраченная надежда вернуть родителей всё ещё била под дых. Он не был уверен, что когда-нибудь это изменится. Но сейчас у него было кое-что ещё. Вернее, кое-кто ещё — кое-кто, кого он мог спасти. — Получается, — медленно начал Гарри, вновь обращая взгляд к слабо поблёскивающим в свете факелов осям хроноворота, — что где-то есть мир, в котором Драко не покончил с собой? — Ещё не покончил. Ответвления, в которых его жизнь сложилась столь иначе, что он не принял для себя этого рокового решения, находятся слишком далеко. — Тогда, может быть, мир, в котором он случайно разбил флакон с ядом, из-за чего был вынужден потратить ещё три недели на его изготовление? — спросил Гарри, вспомнив начало письма. — Да. Такой вариант тебе подойдёт. Мысли Гарри ускорились ещё больше, переплетаясь с натянутыми нитями нервов. Не в силах больше стоять на месте, он принялся расхаживать по кабинету, не обращая внимания на раздражённый взгляд, которым его одарил при этом Снейп. — Хорошо, а что произойдёт со мной? И с тем Гарри, который существует в другом мире? Мы поменяемся местами? — Нет. Твоё тело будет уничтожено в процессе перемещения. Останется только сознание, которое сольётся с сознанием твоей альтернативной версии. Ты будешь самим собой, сохранишь все воспоминания из этой реальности и даже получишь парочку новых — из тех событий, что произошли на этом отрезке из-за разбитого Драко флакона. Вряд ли они были существенными, учитывая близость той вселенной к нашей. Гарри остановился, уставившись на портрет. Он вдруг понял, что означала фраза, с которой Снейп начал этот чертовски безумный разговор. — Я должен буду покинуть своих друзей? Снейп поморщился, словно само слово «дружба» оскорбляло его до глубины души. — Если говорить точнее, твои друзья останутся при тебе — вернее, их версия, которая будет отличаться лишь тем, что выбрала вчера на завтрак тосты, а не овсяную кашу. Но, да, в этом мире они потеряют тебя навсегда. Более того, хроноворот тестировался лишь серией сложных диагностических чар, а координаты придётся подбирать практически наощупь, и я не могу гарантировать тебе положительный исход. Возможно, всё будет зря, и ты просто останешься в альтернативной реальности, так и не сумев помочь Драко. Помимо этого, я настоятельно не рекомендую тебе перемещаться во второй раз - твоё сознание может раздробиться и навеки остаться похороненным между вселенными. Так что я возвращаюсь к своему первому вопросу — на что ты готов, чтобы спасти его? Гарри замер; кабинет поплыл перед его глазами. Он подумал о Роне, у которого была Гермиона, и о Гермионе, у которой был Рон. О венчальном кольце на её пальце, о свадьбе следующим летом, которую они понемногу планировали с тех пор, как закончилась война. Он подумал о семье Уизли, что, даже переживая ужасающую потерю, оставалась огромным, сплочённым механизмом, где каждый заботился о каждом. Он подумал об Андромеде, у которой, несмотря на весь ужас потерь, оставался Тедди, заставляющий её глаза сиять мягким, уютным светом. Он подумал о Драко. О холоде, крови и гнили; об удушье, веритасеруме и бессилии. О буке, рапсе, о «моя любовь», о «я всегда хотел тебя», о «что?», о «ничего». О своём собственном желании ещё хотя бы раз взглянуть на бледное лицо — и понять, что теперь, после всего, появляется в грудной клетке. Кабинет вновь обрёл чёткость. — Ответ прежний, — сказал Гарри. — На всё.