Стеклянные бархатцы

Атмосферой, повисшей в большом кабинете, можно душить. Джисон бегает глазами между собравшимися, нервно сжимает руки в кулаки и ощущает, как ком к горлу подступает. Все знают, для чего сегодня их собрали в кабинете директора «Эгиды», но присутствие министра обороны и здравоохранения остается непонятным. Двое мужчин сидят по обе стороны от директора, за правым плечом которого стоит Чан. Они с сердитыми лицами просматривают отчеты, пока Бан нашептывает что-то директору, который с не менее сердитым выражением лица кивает на его слова и хмурит широкие густые брови. Джисон сидит в конце стола. Он намеренно уселся подальше от Минхо, не имея возможности выбросить из головы сказанные вчера слова. Но сейчас, чувствуя, как горло душит холера, он хочет сидеть рядом с эспером и ощущать его бесценную поддержку. И Минхо, будто почувствовав терзания проводника, дарит ему взгляд, наполненный нежностью и немного грустью. Смутившись, Джисон отворачивается, уперевшись глазами в полупрозрачный тюль на огромном панорамном окне. — Все внимание сюда, — отдает команду директор, и отряд нехотя поворачивается к нему. Все, кроме Минхо, который следит за Джисоном, потом за Чонином и только после этого отдает взгляд мужчине в кресле. — Все вы знаете, что вчера случилось кое-что из ряда вон выходящее прямо под носом всех жителей. Некоторые даже удостоились чести поучаствовать в операции. Улыбка, проскользнувшая на милом лице Чонина, не остается незамеченной. От этого один из министров раздувает ноздри, шумно выдыхая воздух, и крепко сжимает челюсти. — Попробую пересказать. Вчера жизнь высокоуважаемого министра Кан была подвергнута опасности. Кто-то жестоко разыграл его и всех присутствующих в его особняке. Из-за этого министр Кан был определен в городскую больницу для дальнейшего наблюдения. Слышится смешок, и все четыре головы оборачиваются на источник шума. — Простите, — шепчет Минхо, прикладывая кулак к губам. — Кажется, аллергия, — он кашляет еще разок. — Вы считаете забавным такой акт преступления средь бела дня на охраняемой территории? — интересуется Чхве. Мужчина в форме с поседевшими усами сердито смотрит на эспера. — Ни в коем разе, господин, — склоняет голову Минхо. — Взрывное устройство, — подает голос директор, отвлекая министра от Минхо. — Хорошо сконструированное, но не сработавшее. Считаете ли вы, господа присутствующие, что это была лишь шутка? Или ваше отношение к серьезности ситуации оказалось шуткой? Очень несмешной, между прочим. Чонин бросает на Джисона обеспокоенный взгляд. — Кто же позволил вам посчитать так? — продолжает директор. — Координатор Бан отдал вам четкое распоряжение — отправиться в особняк. Что стало причиной вашего отказа? — Толпа людей, медленно умирающая в наглухо закрытой консервной банке, — подает голос Джисон, поддаваясь непонятно откуда взявшейся смелости. — Не было там людей, проводник Хан, — говорит Пак. — При всем моем уважении, господин, мы не могли считать иначе, — вступает Минхо. — Тебе был отдан приказ, — говорит Чхве. — И ты обязан был подчиниться. — Я и подчинился, — пожимает Минхо плечами. — Жизнь одного высокопоставленного человека не может быть важнее десятка других, — говорит Сынмин. — Мы давали клятву защищать всех, кто нуждается в защите еще при вступлении в «Эгиду». — Ким Сынмин, — грубо обрывает его ответ директор. — Тебя это тоже касается. Ты остался на той площади. И вы впустую потратили время. — Чонин отправился к министру Кану, — говорит Минхо. — Его же не оставили беспомощно иссыхать от разыгравшихся нервов. — Вы отправили бесполезного мальчишку, проигнорировав приказ! — поднимает голос Чхве. В тот момент лицо Чонина вытягивается. Его глаза сверкают ненавистью к усатому мужчине, а кулаки сжимаются. Но Джисон не упускает обиду, сверкнувшую на дне его лисьих глаз. И обида эта справедлива. — Какое право вы имеете называть кого-то бесполезным? — встревает Джисон. — Где ваши уважение и такт? — Хан Джисон, — шипит директор, которому Чан подает стакан с водой. — Что сделали вы для спасения Кана? Отправили саперов, которые даже в дом не вошли, пока бесполезный, как выразились вы, мальчишка не вошел первым? За кого вы нас принимаете? Пушечное мясо? Мужчина пыхтит злостью. Кажется, что еще пара слов и он встанет и подойдет к проводнику, чтобы влепить звонкую затрещину. — Где были ваши солдаты? — продолжает Хан. — Прятались за спиной Чонина. Полный восхищения Чонин с приоткрытым ртом смотрит на проводника. Как и все присутствующие. В голове Джисона звучит голос Феликса, умоляющий замолчать, но Джисон уверенно игнорирует его. — Кто повинен в том, что произошла такая ситуация? — спрашивает он, точно зная ответ. Надеется лишь, что Феликс не прочтет его мысли, которые будто назло выводят вчерашний разговор на передний план. — Вы должны извиниться. — Я тебя отстраню, — начал угрожать директор. — Пойдешь на проверку заново. Джисон фыркает и отворачивается, складывая руки на груди. Их угрозы ни капли его не пугают. Не после того, как в один день он узнает о саботаже внутри команды, об их собственной работе, что ведется в тайне. Не после знания о предстоящем будущем. — Просто для прояснения ситуации, — говорит директор, тяжело вздыхая. — Я не обвиняю вас в том, что вы пытались спасти несуществующих людей из контейнера. Это должно возродить во мне гордость: ваше упорство и твердость, но игнорирование проблемы и приказа — огромная оплошность. — Если бы вы были в государственной армии, то сейчас сидели бы под трибуналом, а не перед добрейшей души директором, — язвительно замечает Пак. — Тогда как же нам повезло, что наше руководство — именно директор Ким, а не Чхве, — подает голос Хенджин. Учитывая, что его не было на вчерашнем происшествии, Джисон считает, что этот комментарий может и его подвергнуть опасности. Директор всеми силами пытается скрыть гордую улыбку и продолжить держать суровое лицо. — Это последний раз, когда «Эгида» идет против приказов, — предупреждает Чхве. — Случится такое снова, и я не побрезгую замарать руки и добиться расформирования вашего отряда. — Не вам такое решать, министр Чхве, — вступается директор. — У нас есть свой устав, и основные его требования не нарушены. При учете, что вчерашний день считался выходным для каждого, присутствие на обоих объектах уже говорит о многом, не так ли? Ян Чонин действительно первым вошел в заминированный дом, рискуя собственной жизнью, как и трое других всеми силами пытались спасти людей. От его речи лицо Чхве приобретает бордовый оттенок. Он поправляет тугой воротник и смотрит на Пака, будто ищет поддержки. Но тот лишь безэмоционально смотрит в ответ. — Отчеты о вчерашних действиях у вас в руках, господа, предлагаю распустить собрание, — предлагает директор Ким. — Проводник Хан. Вам три ночных дежурства подряд. — Разве наш отряд дежурит по ночам? — задает риторический вопрос Чонин. — Пора начинать, верно? Будет время подумать, — фыркает мужчина, за что получает взгляд от Чхве. Одобрительный, если с огромной натяжкой. Отряд дружно поднимается и движется к выходу. Сидевший ближе всего к двери Джисон выскакивает первым. Он убегает от коллег и их вопросов. Убегает от Минхо с его снисходительным влюбленным взглядом. Но сбежать от Чонина оказывается невозможным. Эспер нагоняет его, обдавая потоком прохладного воздуха. — Ты был крут, — говорит, закидывая руку на плечи проводника. — Это было глупо и непрофессионально, — злится Джисон. — Но трусливые государственные ублюдки не должны такое говорить. — И ты не должен был, но спасибо, что попытался отстоять меня. Это… было приятно. — Мне нужно побыть одному, — говорит Джисон, скидывая руку с плеч. — Рванешь за мной, и я тебя нейтрализую на пару дней. Чонин улыбается, замечая улыбку на лице Джисона, которая говорит о несерьезности его угрозы, но просьбу проводника выполняет, сорвавшись вперед. И Джисон занялся тем, чем меньше всего хотел заниматься: думал о чертовом будущем, взращивал ненависть к чертовому правительству и его предвзятости и избегал Минхо. Три ночи его наказания не становятся чем-то сложным. Он может функционировать так долго, учитывая, что был лучшим учеником академии, но к концу третьих суток сознание полностью ссорится с ним. Куча мыслей сбивается в отвратительный назойливый ком, тело слабеет, как и желание жить эту жизнь. Утром четвертого дня Хенджин не будит его. Тихонько собирается и уходит в штаб со всеми, пока Джисон отсыпается. За такую выходку ему может прилететь еще один выговор. За следующие две недели не происходит ничего интересного. Даже мятежники будто притихли, оставляя в недоумении Джисона, который ждет их заявления о клевете. Минхо не трогает его, хоть и старается пару раз заговорить. Позволяет переварить все и предоставляет время. Изо дня в день Джисон мечется между желанием найти эспера и поговорить с ним, узнать больше и желанием игнорировать его до конца жизни, хоть и знает, что все его метания и попытки сбежать бессмысленны, если в будущем они окажутся настолько близки. Ему хочется начистить холеное личико того за то беззаботно обрушенное знание, которое заставляет проводника полностью пересмотреть свое отношение к восприятию себя в этом мире, к неизбежности бытия. Но отрицать то, что слова Минхо заводят в нем определенный механизм, который с каждой секундой будто производит желание оказаться рядом, словить еще один взгляд, обращенный только на него, услышать милый голосок, абсолютно точно бессмысленно. Джисон сталкивается с Минхо вечером тринадцатого дня его игр в прятки. Эспер готовит себе сэндвичи, а Джисон спускается к половине двенадцатого в кухню, чтобы перекусить. Минхо не может сдержать своей радости оттого, что Хан сам пришел к нему, пусть и привел его обычный голод, да и вовсе не к нему, а к холодильнику. Эспер широко улыбается. — Хочешь? — он указывает кончиком ножа на тарелку с двумя уже готовыми сэндвичами. — Они с томатом и моцареллой. — Хочу, — соглашается Джисон, уместив свой зад на барный стул у стойки. Минхо снова улыбается. Он нажимает кнопку на электрическом чайнике, берет тарелку и ставит ее напротив проводника. А Джисон просто смотрит. Он все еще не может проснуться до конца, поэтому одаривает Минхо пронзительным взглядом. — Дыру во мне просмотришь, — говорит тот, возвращаясь к готовке снова. — Прости, — бормочет хрипло. Хан берет сэндвич, подушечками пальцев ощутив мягкость хлеба, и откусывает, блаженно закатывая глаза. — Сколько ты спал? — интересуется Ли. — С момента, как вернулся. — Теперь будешь пялиться в потолок всю ночь, — смеется эспер. Джисон согласно мычит, продолжая жевать вкусный сэндвич. А когда Минхо ставит перед ним горячую чашку чая, пахнущего пинаколадой, поднимает почти проснувшийся взгляд. — Минхо? — зовет он, и эспер мгновенно оборачивается, обеспокоенно разглядывая проводника. — Мне кажется, нам нужно поговорить. — Давай, — Ли садится напротив и начинает есть свою порцию сэндвичей. — У меня, — начинает он, но голос предательски пищит. Джисон откашливается. — У меня было много времени, чтобы подумать. И признаюсь честно: я хотел ударить тебя минимум раз восемь. Минхо хихикает, но не заметить толику облегчения на его лице было сложно. — Ты поступил безрассудно, когда вот так вывалил все на меня. Знал же, что в любом из случаев я буду твоим… — А ты будешь? — Не перебивай, а? — закатывает Джисон глаза. — Ты мог… Подождать, что ли. Просто твои слова полностью изменили мой взгляд на тебя. Я не смог увидеть в тебе авторитетного старшего. Я видел только Минхо, который однажды заставит в себя влюбиться. Это казалось безумием после моей влюбленности в Ками. — Кто эта Ками? — интересуется эспер. — Можешь не говорить, если не хочешь. — Это моя подруга из академии. Она значительно облегчила там мое существование, когда отдала свои конспекты, но не сердце. Я вообще-то струсил даже признаться, но считал, что она догадывалась. А теперь «пересчитал» и понял, что нет. Потому что сам я не обращал внимания на твою пышущую любовью ко мне ауру. А ты даже не пытался ее скрыть. Откуда тогда Ками могла узнать о моих чувствах? — И то верно, — тихо бормочет Минхо. — Просто… Это было дико странно. Ты ждал меня долго, я знаю, но иногда думаю, что именно из-за твоих слов все сложилось так. Именно из-за них я хочу быть рядом и хочу изолироваться от тебя одновременно. Если время неизменно, то, Минхо, мог ли ты запустить линию нашей любви своими словами, случайно подсмотрев это? — Хочешь сказать, что если бы Сынмин не пожертвовал своей энергией и не показал бы мне нас, то никаких нас и не случилось бы? — Что, если так? — Это вздор, Джисон, — Минхо бросает надкусанный сэндвич в тарелку. — Не может такого быть. Это в любом случае произошло бы. И, может, ты бы не бегал от меня две недели, а проводил бы время рядом. — А ты не пытался бы так явно демонстрировать свое особое отношение. — Да! Но даже так мы бы пришли к этому, потому что время не вероятностно, Сон-а. Все уже предначертано, и каждый твой выбор предопределен. — Я не могу оспаривать это. Но ты такой эгоист! — Еще чего! — А как назвать твое глупое желание вывалить на меня сразу все? Ждал, что я брошусь в твои объятия мгновенно? — Не-а. Совсем немного надеялся, но был готов к твоим играм в прятки. — Дурак, — смеется Джисон, доедая второй сэндвич. Минхо и правда кажется ему дураком в этом поступке, но он его дурак, предначертанный именно ему. К этому Джисон может привыкнуть, но не за две недели. Сегодня он закончил избегать эспера и попытался договориться с собой, что даст ему шанс возможности установления доверительных, а после и романтических отношений. Потому что бегать от судьбы бессмысленно. Потому что бегать от судьбы — причинять себе страдания. А страданий ему хватило в академии. — Я рад, что мы все обсудили и к чему-то пришли, но я должен тебе кое-что показать, дорогой, — поет Минхо последнее слово слащавым голосом. — К чему мы пришли? Не надумывай. И я тебе не дорогой, — принимается бурчать Хан, но сигнал глазами и сжавшиеся челюсти дают Джисону понять, что Минхо просит подыграть. — Но так уж и быть, веди меня на встречу нашему счастью, — самым неубедительным голосом бурчит он, закатывая глаза. И Минхо ведет. Он ведет его в свою комнату. Сынмин, листающий какую-то книгу, удивляется гостю, но с вопросами не лезет. Через разлом Хан проходит на уже знакомое поле космей, сокрушаясь от того, как сильно сократится его время на сон после пребывания в этом месте. — Рассказывай, — говорит он, усаживаясь на край. — Потерпи, — не успевает Минхо произнести последний звук, как через проход проносится Чонин в темно-синей атласной пижаме. Его выбеленные волосы торчат в разные стороны, глаза опухшие ото сна, а румянец окрашивает острые скулы. — Закрывай, — хрипло говорит он. — Я уж заснуть успел. — Я же говорил, что после полуночи, — отвечает Минхо, падая головой на бедро Чонина. А Джисону от этого становится неприятно. Несмотря на двухнедельный перерыв, он успел привыкнуть к постоянным касаниям эспера, к его голове на своих бедрах или плече. А теперь тот ложится на Чонина, чьи пальцы моментально зарываются в волосы цвета воронового крыла и начинают их перебирать. Джисон вот никогда так не делал. Он молча позволял Ли лежать на себе, не позволяя ему млеть от касаний. — От этого понятней не стало. Я, к твоему сведению, вообще не верил, что он пойдет за тобой после той выходки. — Ты знаешь? — задает вопрос Джисон. — Конечно, — отвечает сразу же Чонин, ни капли не смущаясь оттого, что носит в себе интимные моменты из будущего коллег. — Мы не для этого тут собрались, — прерывает их Минхо. — Сынмин будет следить за данными Клариссы, что она пишет в электронный дневник-отчет. Если что, сможет немного подправить. Но только немного, поэтому задерживаться нельзя, — он морщится от яркого солнца, что так и норовит пробраться в глаза. Джисону от таких контрастов становится не по себе. Еще минуту назад он был в ночи, а теперь сидит под палящим солнцем. — Держи, — Чонин вытаскивает огрызок грязной бумаги из кармана и протягивает Минхо. — Пару часов назад с незнакомого номера пришло сообщение, что кое-кто все знает и просит встречи на одном из заброшенных заводов. Конечно, пошел Чонин. — Почему сообщение пришло тебе, но пошел Чонин? — задается вопросом Джисон. — Потому что за десять минут он сбегал туда, обшарил все четыре этажа, нашел этот клочок бумаги и вернулся. А я бы возился там до ночи, учитывая, что никто не пришел на встречу. — Резонно. — Так вот, — продолжает Ли, подставляясь под длинные пальцы Яна. — Они знают, что бомба в доме Кана наших рук дело. Откуда — хрен поймешь. — Или он просто взял на слабо, а вы так легко купились, — предполагает проводник. — Поэтому написал на мой личный номер чертову угрозу? — Угрозу? — дергается Джисон. Внутри зажигается что-то горячее, гневное, что течет по венам без возможности выйти. — Ага. Сказал, что расскажет всем, что нетленный отряд осуществил покушение на уважаемого министра Кана, если не удостоим его встречей. — А если бы там была ловушка? — Поэтому пошел Чонин. Его чтобы поймать, нужно очень сильно постараться. А такими ресурсами они не обладают. — Я поймал его за секунду! — взрывается Хан. — Ты нейтрализатор. По статистике таких в стране больше нет. — Или они есть, но не зарегистрированные и растущие в подполье, — Джисона злит беспечность товарищей. — Не столь важно. Этот черт предложил сделку: мы позволяем им вывести пленных из центра, а они забывают о том, что мы скинули на них свою выходку. — Каких пленных? — Сынмин предположил, что у военных все же получилось схватить мятежников. И он думает, что центр — это исследовательский центр, — говорит Чонин, распутывая узел из волос, которые сам и запутал. — Нет! — верещит Джисон. — Нельзя позволить им уйти! — И что ты предлагаешь? — спрашивает Минхо, глядя на усердно ковыряющегося в волосах Чонина. — Только глупец упустит из-под носа такой ценный ресурс, — поясняет Джисон. — Мы можем попробовать перехватить их. — А если они объявят о нашей бомбе? — Ну вот кто им поверит? Думаешь, если встанет выбор между оппозицией и нами, то общественность окажется на их стороне? — спрашивает Джисон. — Думаю, что они бы не пошли на такой риск, не имея достаточно веских доказательств, — отвечает Чонин, а Минхо подтверждает. — Ну… Тогда… — Ладно, Сынмин предположил, что ты поддержишь нас. И, к моему удивлению, так и случилось. Мы тоже решили, что пленных нужно перехватить. Поэтому мы попробуем пройти в центр и найти их раньше, чем это сделают те люди. Это рискованно, но кто не рискует, тот не перехватывает кое-что важное, — хихикает Минхо. — И как мы это сделаем? — интересуется Джисон, откидываясь назад и опираясь на ладони. — Ты пойдешь к отцу, Чанбин имеет рабочий пропуск, а я — с ним, помогу тащить коробки. — Меня не пустят, — со знанием дела говорит Джисон. — Меня к отцу пускали дважды за всю жизнь. — А ты позвони, наплети, что скучаешь, что тебе тяжело и все дела. Он запишет тебя в журнал, и ты пройдешь. Если изнутри тебя ждут, то вход тебе обеспечен. Мы уже проверяли. — Или он скажет мне приехать домой в выходной. — Будь убедительным, Джисон, — подмигивает Чонин. — Ладно, но мне нужно минимум дня два. Ему хрен наврешь. — Я верю в тебя, дорогой, — нараспев протягивает Минхо, поднимаясь, чтобы создать разлом и выпустить Чонина. Тот, потянувшись и хрустнув спиной, желает спокойной ночи и в секунду исчезает. Джисон уверен, что пока он поднимался, чтобы поправить покрывало, Чонин уже успел улечься под одеяло. — Не ложись больше ни к кому, — просит шепотом Джисон, покидая поле космей. Минхо хихикает, но соглашается, назвав его собственником. Проводник оставляет без ответа его замечание, желает уставшему Сынмину спокойной ночи и уходит досыпать свои жалкие часы.