Стеклянные бархатцы

Перед входом в центр стоят двое высоких и крепких мужчин. Они смотрят на подошедшую троицу подозрительными взглядами, но Джисон не спешит впадать в панику, потому как эти люди смотрят так на всех. Это их работа. Но все же небольшое чувство тревоги скребется внутри проводника. Он будто ощущает приближающуюся опасность. Чанбин, слишком широко улыбаясь, бросает привет обоим, словно они старые друзья, а после расстегивает свою рубашку, обнажая жучок. Устройство в руке мужчины похоже на лазерную пушку. Оно стреляет тонким синим лучом, что почти не заметен при дневном свете. Он движется по импланту сверху вниз, а после меняет цвет на зеленый. С жучком Минхо та же история. А вот Джисону приходится позвонить отцу, чтобы тот внес его в списки посетителей. Кивнув, Минхо следует за Чанбином. И Джисон уверен, что если бы он мог общаться мыслями, то попросил бы его быть осторожнее. Пока он ждет отца, он вспоминает их разговор. Вспоминает, как накануне звонка насильно заставлял себя смотреть одну из самых трагичных мелодрам, которую Минхо, сидя рядом, называл не более, чем слезодавилкой. — Ты черствый сухарь, — хлюпал носом Джисон, утирая слезы со щек. — Эй! Как ты мог сделать такой вывод только потому, что я не прослезился? Он подскочил, хватая маленькую диванную подушку. Джисон же принялся обороняться. — Я измажу тебя соплями, если ты не остановишься. Это же для дела нужно. А потом, когда голос его начал гундосить из-за заложенного носа, он набрал номер отца и принялся рассказывать о том, как сложно ему дается пребывание в «Эгиде», как сильно на него давит бремя ответственности и как он соскучился по нему. Тот внимательно слушал сына, периодически мычал, сообщая, что не теряет нить разговора, и пытался успокоить так, как умел. А умел он позвать мать Джисона, чтобы та переняла его настроение и принялась вместе с сыном наматывать сопли на кулак. После долгих минут перебрасываний всхлипами Джисон добился своего. Его мать плакала, а он сам, проникнувшись атмосферой, подвывал ей. Но закончили на том, что Хан будто бы вскользь упомянул о завтрашней вылазке коллег в центр отца, а мать, уловив удачу за хвост, пообещала передать что-нибудь вкусное сыну, чтобы поднять настроение. Сидящий в углу его комнаты Минхо ржал в кулак, а Сынмин только диву давался с актерских талантов их проводника. — Так ты разрешаешь мне прийти завтра? — спросил он на всякий случай отца. — А куда я денусь? — на том конце провода отчетливо слышалось шуршание. Влетевший в комнату Чонин чуть не выбил из рук Хана телефон сильным потоком воздуха. Он с разбегу упал на кровать Хенджина, что жалобно заскрипела. — Ну? — поинтересовался он, набивая рот жевательными конфетами. — Прокатило? — Да. Из последствий только распухший нос Джисона, — посмеялся над ним Сынмин. И все они разошлись по комнатам, чтобы больше не мучить записи Клариссы. Сейчас же, стоя у огромного здания центра, Джисон думает, что несколько десятков минут поддержки от друзей ему не помешали бы. Но на пейджер одного из охранников приходит сообщение. А телефон Джисона сообщает о том, что пора входить. Той же лазерной пушкой охранник сканирует жучок Джисона и впускает его. У турникетов стоит отец. Он немного помятый и уставший. На висках брезжит серебряным отливом седина, а под глазами сморщились мешки. — Привет, — довольно тянет Хан, а потом вспоминает, что он вообще-то должен быть разбит давящей реальностью. — Кхм. Двигаясь за мужчиной в белом халате, Джисон видит, как важно идет впереди Чанбин и как порхает за ним Минхо, держащий пластиковый контейнер. Они планировали разойтись в центре, чтобы Джисон смог заболтать отца, а остальные смогли попасть в кабинет охраны. Пока что все ровно так, как было нужно. В кабинете отца тихо и пахнет спиртом. Вся мебель стерильно белая, на поверхностях куча бумаг и чертежей. Джисона передергивает от слепящего света. Он уже хочет сбежать, присоединиться к товарищам и найти чертовых пленников, чтобы смотаться из этого места. — Ну, и что за истерика была вчера? Голос отца звучал ровно. Словно он не поверил во вчерашнее представление. — Нет, пап. Все правда так. Колючий жар подступает к щекам Джисона, но он не выдает себя. Его зубы впиваются в губу, вызывая резкую боль, которая останавливает волнение. Он здесь не один. — Ты помнишь ту ситуацию с контейнером? Я был там. И ты бы слышал те звуки… Джисон отводит взгляд к окну. Отец молчит, сложив руки на стол. — Да, дерьмовая ситуация, — говорит он, чем удивляет Джисона. Слово за словом, и они принимаются вести такой разговор, какой вели обычно за завтраком, когда удавалось собраться за одним столом. Джисон почти теряет счет времени, когда слышит шум за дверью. Перелив голосов обрывает небольшой взрыв со стороны главного входа в здание, и по коридорам тут же разливается звук сирены и просьбы сохранять спокойствие. Первое, что приходит в голову Джисона — Минхо. Второе — тоже он. А потом он смотрит на испуганного отца и думает о том, какой же он дерьмовый сын. И все то время, что он тащит растерянного мужчину к месту, озвученному в громкоговорители, он посылает проклятия Минхо, что одним лишь признанием перевернул всю его жизнь, устремив ориентир только лишь на себя. — Будь с ними, они помогут выбраться, — говорит Джисон и тут же обнимает голову предплечьями, согнувшись от еще одного взрыва, но более мощного. Этот заваливает кусками железобетона главный выход, и людей тут же перенаправляют к пожарному. — Останься, — отец хватает его за рукав черной формы. — Я должен помочь остальным, — говорит он расплывчатую фразу, сразу же становясь героем в отцовских глазах. На деле же Джисона мало интересуют бегающие туда-сюда люди в белых халатах. Он несется к пункту охраны и, только приблизившись, видит испуганного Чанбина. — Где Минхо? — Внутри, — отвечает тот сразу же, указывая рукой на дверь. — Но там ничего нет. — В смысле нет? — Ну, на мониторах ничего нет. Есть подвальное помещение, но оно пустое и грязное. Он уже побывал там. — А охрана? Чанбин переминается с ноги на ногу. — Мы их вывели из строя. Их гляделки прерывает еще один взрыв. И когда с потолка перестает сыпаться бетонная крошка, Джисон замечает, что опустилась тишина, нарушаемая лишь писком сирены. Никто больше не бегает мимо, не причитает и не ворчит на грубых охранников. Из кабинета напротив выходит Минхо. Он несколько секунд смотрит в глубокие карие глаза Джисона, а потом тяжело вздыхает и говорит, что ничего не нашел. Тогда Джисон ворчит, он предлагает посмотреть всем вместе еще раз, раз уж не нужно стоять на карауле. В кабинете почти вся стена увешана небольшими мониторами. Они транслируют цветную картинку и слегка моргают, чем раздражают глаза. Джисон морщится, смаргивая подступившую влагу, подходит к экранам и начинает бегать глазами. Он отмечает, что людей собрали у аварийного выхода и по очереди выпускают на улицу, выдыхает с облегчением, когда находит среди испуганной толпы отца, что что-то объясняет молодому парню. А потом происходит… — Пиздец, — тянет Минхо, передернувшись телом. — Что? — Чанбин смотрит, не понимая. — Ты почувствовал? — обращается эспер к Джисону. — Да, будто… — Электромагнитный импульс. Все мониторы разом затухают, сирена прекращает верещать, и свет с потолка гаснет. Повисает давящая тишина. Она ложится на плечи каждого тонким, но тяжелым слоем. Чанбин смотрит непонимающим взглядом, пока Джисон пилит взглядом Минхо, так же не сводящего своих глаз с него. — Что теперь? — спрашивает Со. — Надо в подвал. Они могут быть там. — Ага. Или в какой-нибудь лаборатории, прикрепленные к каким-нибудь странным штукам, что собирают образцы. — Минхо! — шикает Джисон, а Чанбин его поддерживает. — Пусти нас туда. Минхо ворчит что-то о том, что им повезло, что он успел увидеть помещение и даже побывать там, но после того, как он ломает пространство и идет следом за товарищами в темное пыльное помещение, он начинает ворчать сильнее. — Мда, не густо, — говорит Джисон, стряхивая с макушки паутину. В подвале нет абсолютно ничего, кроме хлама. Он больше напоминает склад, и это не обещает для ищущих ничего хорошего. Им приходится вернуться в охранную комнату и продумать новый план действий. За тихими переговорами они не сразу замечают, что запускается системный блок под столом, но заморгавшая лампочка приводит их к новому глотку воодушевления. — Резервные генераторы, — говорит Джисон. — Быстро они, — Минхо хмыкает. — Давайте еще раз посмотрим, — предлагает Чанбин. Три пары глаз начинают бегать по небольшим мониторам. Каждый отчаянно пытается выцепить что-то стоящее, что-то, за что можно зацепиться, но, кроме пустых коридоров и толпы у пожарного выхода — ничего. В один момент Джисон тяжело вздыхает, уловив движение в углу одного экрана. Его отец идет к своим лабораториям, оглядываясь по сторонам. Это вызывает немалый шок, потому как точно такой же человек стоит в очереди на выход из атакованного здания. — Они здесь, — шепчет Хан. — Они все знали и спланировали. Это не мы воспользовались случаем, а они нами. — О чем ты говоришь? Джисон смотрит на Минхо огромными глазами, тяжело сглатывает и пытается не рассмеяться от абсурдности ситуации, но эспер проводит рукой по щеке Хана. Прикосновение его пальцев вызывает у Джисона странное ощущение жара внизу живота. Это необъяснимо, но именно так все и происходит. И это выводит его из потока густых мыслей. — Смотри, — он указывает пальцем на движущегося человека на мониторах. — Импульс, взрывы, мой отец, который, вообще-то, стоит в очереди у выхода, но в то же время идет к лабораториям. Бред же? Или чей-то идеально спланированный замысел. Вы воспользовались ими. Они воспользовались вами. Как все забавно. Двое переглядываются, пока Джисон, улыбаясь, чешет пальцем за ухом. — Давай свой разлом. Надо взять его. Низкий, бархатистый голос, исходивший из груди Джисона, теперь звучит уверенно и мощно. Он пилит взглядом эспера, что вглядывается в мониторы и обводит двумя сложенными пальцами пространство. Его сердце вибрирует, как натянутая струна под мозолистыми пальцами музыканта. Из вихрящегося пространства возникает проход, на другом конце которого Джисон узнает коридор, что мужчина мгновение назад пробежал. — Он зашел туда, — отвлекает Чанбин обоих. — В лабораторию. Но там пусто же. Или… Он не успевает договорить, потому как Джисон наваливается на него сверху, пытаясь вглядеться в монитор. Его отец-самозванец твердо шагает к стене, что-то вводит на панели, перед этим коснувшись уха, в котором, по мнению Джисона, наушник. И стена, что кажется обычной бетонной плитой, выкрашенной в белый, принимается раздвигаться, являя взглядам лифт. Мужчина шагает внутрь, и дверь закрывается. — Идем, — торопит Минхо. Он оттягивает Джисона за талию от Чанбина, а его самого подталкивает, тыкая пальцем в позвоночник. — Мы успеваем. Дыхание Джисона учащается, когда он шагает через разлом. Ему кажется, что лицо обдает потоком прохладного ветерка. В коридоре пахнет спиртом, чем-то горьким и пылью. Нужная им дверь оказывается в нескольких шагах, и они, следя друг за другом, входят в кабинет. Первое, что бросается в глаза — белизна. От нее глаза заканчиваются. Второе — беспорядок. Куча бумаг навалена на столах, на них стоят подставки с пробирками, сосуды с желтоватой жидкостью и замурованные в железные оковы колбочки. Джисон вздрагивает. — Что он набирал? — спрашивает Чанбин, стоя у сенсорной панели лифта. Он не сильно вглядывался в цифры, как и Джисон, что был ошарашен поступком мятежников и точной копией отца. Почему они выбрали именно его? Чтобы показать, что они в курсе их двойной игры? Но с ними Минхо. И этот человек помнит все. А некоторые вещи и вовсе в мельчайших подробностях. Он отталкивает доктора, нахмуривает брови и вводит семь цифр. Загоревшийся желтым сенсор радует всех троих. Минхо строит слишком довольную и уверенную моську, за которой Джисону нравится наблюдать. Но он вовремя вспоминает, где они находятся и зачем пришли. В лифте, в отличие от лаборатории, стены более приглушенные и пахнет плесенью. Желудок Джисона сжимается от этого запаха, приправленного предвкушением и легким флером опасности. А когда кабина останавливается, выпуская всех в еще одно не самое яркое помещение, Джисон ощущает тошноту. Еще один призыв из бунтующего живота. На этот раз ощущение такое, будто кто-то засунул внутрь руку, облаченную резиновой перчаткой, и принялся обводить пальцами стенки желудка. — Здесь тихо, — замечает шепотом Минхо. Вырвавшийся вперед Чанбин замирает ровно перед первым поворотом. Он прикладывает ко рту руку и отворачивается. Джисон идет за ним, не ощущая, как крепко Минхо ухватил его за запястье. И вид, что предстает им, заставляет Хана осознать, что его все же вот-вот стошнит. В голове продолжают крутиться неприятные образы, сменяя друг друга, словно на игровом автомате в каком-то жутком представлении, а перед глазами на железном столе лежит нечто, что однажды было человеком. Труп пристегнут ремнями к столу, и, судя по их потрепанному виду, еще живое его воплощение было против таких игр с наклоном в садизм. — Это… — Сломанный, — говорит Минхо. — Но неестественный. Думаю, это один из тех неудачных экспериментов, о которых пишут отчеты. Эспер подходит ближе. Он наклоняется, чтобы всмотреться в лицо. Точнее то, что от него осталось. А остался лишь деформированный череп, что под натиском искусственной энергии вдавился внутрь. Кожа и мышцы с него сползли, словно сгнили и просто стекли. Глаз в пустых глазницах не было, но на одной из частей гнилой кожи висело что-то, похожее на опустошенный шарик. — Какая же блевотина, — тянет Джисон, крепко сжав губы после. — Он был человеком. Но та хрень, что ему ввели, не сработала. И даже сломанный он не такой. Стоит голосу Чанбина потухнуть, как из темного конца коридора слышится лязг. Три головы поворачиваются синхронно в сторону, из которой доносится звук. Джисон убежден в одном: необходимо как можно скорее покинуть это место, чтобы не столкнуться с проблемами, которые могут оказаться весьма серьезными. Он дергает рукав куртки Минхо и делает шаг в темноту. Эспер идет за ним, как и Чанбин. В темном углу — дверь. Она металлическая, с маленьким зарешеченным окошком. — А где тот хер? — подает голос Минхо. — Какой? — Который спустился сюда. И в этот момент дыхания Джисона и Чанбина замирают. Они так сильно отвлеклись на безобразный труп на столе, что забыли о преступнике, свободно разгуливающем по подвальному помещению. — Его здесь нет, верно? — говорит Со, больше спрашивая. В каком-то смысле вопрос и есть ответ. — А ты видишь его в этой конуре? — в своей саркастичной манере спрашивает Минхо. — Здесь не так уж и много места, чтобы спрятаться. — Они здесь, — прерывает их спор Джисон, заглядывая в окошко. — Надо их забрать. Прохладная и чистая мысль, словно лед на поверхности озера в январе, говорит Джисону о том, что это именно те люди, за которыми они пришли. Но все же вопрос об его «отце» остается открытым. Куда пропал тот человек и зачем привел их в эти помещения? Мог ли быть образ близкого человека иллюзией, направленной на то, чтобы привести троих в эту ловушку? — Быстрее, — подталкивает он Минхо к двери. — Ломай. — При всей твоей уверенности во мне, я не думаю, что смогу, — хихикает тот, кокетливо подмигивая. И Джисон закатывает глаза. — Пространство ломай, не комедию, Минхо. Внутри оказываются трое. В потрепанных больничных пижамах, с синюшными конечностями и едва ли живым видом, они не оказывают сопротивления. Когда Чанбин присоединяется к ним, он тут же бросается к ближайшему, чтобы прощупать пульс. От касания к своей коже человек стонет болезненно. Джисон морщится. — Они хоть живые? — шепотом спрашивает Минхо, сжимая руку на запястье Джисона. — А ты хочешь проверить? — голос, похожий на скрип проржавевших дверных петель. Повисшей тишиной можно душить. Джисон перестает дышать, рисуя в голове, как отбросит Минхо в разлом и скрутит спесивца в три погибели за долю секунды. Но… — Уен? — голос Чанбина звучит слишком хрипло для того, кто дошел до цели. Словно он всеми силами пытается не вспоминать что-то, не представлять кого-то. — О, нас ждет воссоединение, — пищит Минхо. — Это все мило, но нужно уходить, пока они не пронюхали о нас. Джисон чувствует ужасный запах, словно шина долгое время скребла по асфальту, распуская аромат горячей смолы и паленой резины. А еще он чувствует опасность, потребность уйти. — Уводим их, — поддерживает он Минхо. — Сынмин на месте? — Да, — Минхо кивает. — Давайте. По одному берем. И то, с какой легкостью Джисон хватает полуживого парня, которого Чанбин назвал Уеном, заставляет Минхо восхититься. Он зависает, глядя на исхудавшего парня в пижаме, что обнимает Джисона за шею, и восторженным взглядом смотрит на эспера. — Разлом, Минхо! Скорее! На поле космей Сынмин лежит на покрывале, обложившись подушками, и читает книгу. Он, только завидев искажающееся пространство, подрывается и опускает свой купол, накрывая шестерых, трое из которых стоят на ногах, а трое едва ли держатся живыми. Опустив ношу, Джисон покидает импровизированную тюрьму. Он наблюдает, как Сынмин спорит с Чанбином, как быстро рисует проход в резиденцию Минхо и как шагает туда. А еще видит, как медленными и рассеянными движениями пленники сбиваются в кучу, сминая кусты космей под собой. — Уен? — зовет Чанбин, стоя за барьером. — Зачем? — Чтобы выжить, — отвечает тот, прежде чем опустить голову на колени единственного сидящего парня и закрыть глаза. Минхо возвращается с кучей покрывал, подушками и Чонином. Он тут же закрывает проход и отдает принадлежности мятежникам. — Что ж, — начинает Ян, уперев ладони в бока. — Их нельзя отпускать. Но и оставлять тоже. Он живой вообще? Чонин шагает за границу барьера, но тут же отлетает назад, ведомый крепкой хваткой Джисона. — Куда ты лезешь? Они все еще преступники! — Да они дышат через раз, Джисон, — отвечает он, выдергивая руку из крепкой хватки. — Им надо помочь прийти в себя, а потом допросить. И Чонин прав. Их нельзя держать здесь вечно. Как бы вы сильно этого ни хотели, но их придется отпустить. Молчание принимается за согласие. А потом Сынмин говорит, что пора уходить, потому как внимания привлекать не особо хочется, а еще ждет Феликс. Изобразив рвотные позывы, Минхо выпускает их с поля, в то время как Джисон изучает его с неподдельным и искренним интересом. — Чертовски устал, — жалуется Хан, расстегивая куртку. Ему хочется поесть, хочется помыться и поспать. Все одновременно. — Хочешь, сделаю тебе горячие бутерброды и чай? — предлагает Минхо. — О боже, да. Хочу, Минхо. — О, дорогой, мне так нравится твое воодушевление и высокий голосок. И это заставляет Джисона пересмотреть свои теплые чувства к невыносимому эсперу. Он на мгновение задумывается о том, что почти готов сражаться с судьбой, чтобы избавиться от участи делить одну любовь на двоих с заносчивым и самовлюбленным Минхо. За время, что они проводят среди космей, начинают опускаться сумерки. Этот день пролетает слишком быстро и слишком насыщенно на происходящее. Джисон устало прикрывает глаза, пока сидит за стойкой и ждет свои обещанные бутерброды. Рядом ютится Феликс. Вид его не самый лучший: под глазами синяки, красивые пухлые губы высохшие и потускневшие. Он то и дело вздрагивает. — Все хорошо? Эспер смотрит на него огромными темными глазами и сглатывает. Он натягивает рукава толстовки и заметно нервничает, что наталкивает Джисона на одну дурацкую мысль. Он тянется к предплечью того, чтобы поднять ткань, но грубый голос в голове, что приказывает не трогать, случается громом среди ясного неба. — Феликс? — Я плохо сплю, — признается он. — Они не замолкают, и я, кажется, слабо могу их контролировать. Снова. Всем присутствующим становится понятно, что он говорит о голосах. А еще Джисон напрягается. Как Сынмин может беречь Феликса от тех делишек, что они втихую проворачивают, когда тот может спокойно проникнуть в голову и прочитать мысли? — Я могу помочь на одну ночь. Хочешь? Это избавит тебя от новых… Свершений, — говорит Джисон, бросая взгляд на руки. — Да, пожалуйста, — просит эспер. Он, собравшись с духом, протягивает руку. От этого жеста рукав толстовки поднимается, являя красные полосы от ногтей. Джисон молча смотрит. Ему многое хочется сказать, но он решает, что не в этот момент. Лишь тихонько прикасается, проводит подушечкой пальцев по шершавой руке, укрытой шрамами, и выключает Феликса, что в тот же миг перестает дышать, осознавая тишину. — Иди спать, — улыбается он эсперу. Тот кивает и уходит, расплываясь в эйфорической улыбке. По кухне разлетается аромат жареного бекона и томатов. Джисон смотрит вслед товарищу и улыбается. — Ты совершил ошибку, — говорит ему Минхо. — Почему? — Потому что он умел жить со своим проклятьем. Что будет теперь, когда он понял, что существует жизнь и без него? Ты дал ему наркотик, Джисон. И Феликс вернется, чтобы попросить снова. — Если это то, чем я могу помочь, то я снова дам ему это. — Что случается с детьми, что живут под гиперопекой родителей? Они не умеют думать сами, не умеют действовать сами. Что случится с Феликсом, что испробует тишину в голове? Он разрушит себя противоречиями и ненавистью к себе и своему дару. Джисон усиленно хочет отмахнуться от слов эспера, но жужжащая осиным роем правда не позволяет. Он лишь, доедая бутерброды, понимает, что действительно совершил ошибку. Вот только Феликс все эти чертовы годы страдал. Его жизнь и до этого не была раем. Джисон думает, что хотел поступить хорошо, а поступил просто глупо. Он обещает себе всякий раз обдумывать свои поступки. Перед сном Минхо на прощание проводит указательным пальцем вдоль позвоночника проводника и уходит, оставляя Джисона стоять посреди коридора, ощущая фантомное покалывание на коже, что заставляет тело исходить мурашками.