Стеклянные бархатцы

Утром Джисон не говорит ни слова, пока уплетает сырники с крепким черным кофе. Он исподтишка наблюдает за разговором Чана и Хенджина, с улыбкой отмечает, что Чонин не бросает попыток довести Минхо до белого каления, а потом переводит взгляд на Феликса. Тот сидит, оперевшись на плечо Сынмина, что гладит его кожу на талии, запустив длинные красивые пальцы под тонкую атласную рубашку. Глаза его не блестят, а на губах зависла едва заметная улыбка. Джисон понимает, что к Феликсу вернулся его дар. От этого становится немного не по себе. Он прокручивал разговор с Минхо почти всю ночь, которую не мог уснуть. Мог ли эспер быть прав? Джисон предоставил Феликсу наркотик, и теперь тот пребывал в эйфории от эффекта, повторить который захочет непременно. Джисон надеется, что это бред сивой кобылы. Его глаза как-то внезапно встречаются с глубокими глазами напротив. Минхо трясет, но не от эмоций или холода. Это Чонин, что обхватил его плечо, шатает своего старшего, о чем-то умоляя. Тот непоколебимо игнорирует Яна, молчаливо выказывая поддержку Джисону, что выглядит чуть лучше, чем человек, ночь проведший с панической атакой. Где-то в стороне звонко хохочет Хенджин, ударяя длинной ладошкой по мышцам координатора, что тоже улыбается, обнажая приятные ямочки на щеках. Джисон смотрит на Чана и понять не может: почему его не посвятили в курс дел? Он сильный и определенно умный, иначе, будучи человеком, не попал бы к нетленным, чтобы координировать их действия. Но отвратный червь копает внутри. Он нашептывает, что Бан Чан может быть двойным агентом или, что еще хуже, просто выдать их с потрохами, обрекая на публичную казнь. Отделить Хенджина от дел разумно. Он невероятно умный, но в такой же степени и чувствительный. Навряд ли он смог бы пережить спокойно новость о том, что его ненаглядный ввязался в слишком опасное дело. А Джисон видит, как сильно цветут внутри Хвана цветы, когда в поле его видимости оказывается низкорослый шкаф, который превращается в такого же чувствительного дурачка. Душевная организация Хенджина совсем не вяжется с его присутствием в «Эгиде». Но если он здесь, значит, заслужил. Феликс. Прекрасный, как лесная нимфа, Ли Феликс. Травмированный другими и самим собой, привыкший к боли и полюбивший ее. Его талант был бы слишком полезен в их миссии, но Джисон считает тоже, что боли ему достаточно. Одни его тонкие ручонки, испещренные кучей тонких шрамов, буквально кричат о том, что его нужно беречь, чем и занимается Сынмин. Чья-то нога касается бедра под столом, и Джисон мелко вздрагивает, оглядывая присутствующих. И, судя по нахальной морде, наглости хватило у Минхо. Но за это ему Джисон мог бы сказать спасибо. Спасибо, что отвлек от дурацких мыслей и анализа. — Сон-а, почему ковыряешься? Поешь нормально, — мурлычет Минхо, гуляя пальцами босой ступни по голени Джисона. — Ты плохо делаешь свою работу, — бурчит Джисон, бросая на Чонина взгляд. — Старайся лучше. У него есть силы отвлекаться. И вопреки сказанному, Джисон вытягивает ногу, позволяя Минхо касаться себя. И где-то глубоко внутри он осознает, что ему это нравится. — А нам… Разве нам не нужно выйти в офис? — Зачем? — тут же вклинивается Чан, словно и не был поглощен рассказом какого-то бреда Хенджина. Чонин замирает, но на мгновение. Он поворачивается к тому, чтобы выпятить губу. — Я забыл кое-что на столе, но сегодня в патруле. Минхо все равно бездельничает, пусть они сходят забрать, ладно? Джисон не понимает порыва Яна. До момента, пока Сынмин не хмыкает. Все становится на свои места, когда тот подпирает пальцем раздутую щеку. Он просто строит дурачка, зная, что ему сделают на это скидку. И, кажется, Чану хватает этого глупого и неправдоподобного объяснения. В момент, когда столовую покидают все, кроме Минхо и Сынмина, Джисон еще жует холодные сырники. Минхо, избавившись от надоеды, плюхается рядом и принимается подъедать из тарелки Хана, управляя его же рукой и облизывая его вилку. — Вы отвратительные, — говорит Сынмин, шлепая к плите, чтобы собрать оставшиеся сырники, а после он открывает холодильник и забирает кучу закусок, на которые Джисон положил глаз еще около часа назад. — Ты и не такое видел, — смеется Минхо. — Сон-а прекрасно прогибает поясницу. Следующая просьба заткнуться следует от самого Джисона. Он не видел того, что видели два эспера перед ним, но слушать, как они обсуждают его тело, не хочет. Через разлом все проходят на поле. Под куполом сидят трое. Они выглядят лучше, чем вчера. Минхо громко здоровается с ними и хихикает, но ловит лишь недоверчивые взгляды. Они сидят, плотно прижавшись друг к другу, пока с опозданием не появляется Чанбин. Он тяжело дышит, упирается ладошками в колени и пыхтит так, словно пробежал марафон, пытаясь нагнать остальных. — Не сдохни здесь, — просит Сынмин, передавая тарелки с едой пленникам. Джисон проводит их грустным взглядом. — Я приготовлю тебе после все, что захочешь, — шепчет на ухо внезапно появившийся рядом Минхо. От жара его дыхания и пробежавшего пальца вдоль позвоночника Джисон дергается. Он поворачивается, едва не сталкиваясь носами с эспером, смотрит в темные глаза, игривые и беззастенчивые. — Все-все? — спрашивает так же шепотом. Нестерпимый жар окутывает шею, мучительно обжигая взглядом холеное лицо Минхо. С трудом приоткрыв рот, тот, словно рыба на раскаленной сковороде, так и замер. Подняв взгляд, Джисон замечает его руку, что тянется убрать спадающие на лицо пряди, но не предпринимает никаких действий, чтобы остановить. Он лишь наблюдает за тем, как Минхо пытается справиться с глазами, что то и дело опускаются на губы. Джисон думает, что быть желанным так приятно. — Только попроси, — отвечает ему Минхо, а потом отлетает, ведомый силой нахмуренного Сынмина. Все случается так стремительно, словно последние фрагменты гигантской мозаики внезапно складываются воедино, соединив двоих в самом загадочном месте. Джисон напоминает себе не поддаваться эйфории. — Имейте совесть. Я после ваших плотских утех на двое суток вырубился. — Отвали, ханжа, — фырчит Минхо, но отряхивает свою домашнюю одежду, пока походит к куполу. Он присаживается на корточки. Джисон идет за ним и садится рядом. Он наблюдает, как те с жадностью заталкивают в рот рулетики из баклажанов, и сглатывает, чувствуя голод. — Это Уен, — представляет одного из пленников Чанбин. — Мы знакомы с раннего детства, потому что жили по соседству и дружили, пока в академию не пошли. — А остальные? — Откуда мне их знать? Повисает тишина, разбавляемая лишь шелестом лепестков космей и чавканьем, от которого Джисона коробит. — Это Эйден и Чонхо, — поочередно указывает Уен на жующих. — Ладно, — кивает Сынмин. — И как вы оказались в центре? — А вы? — подает голос парень, обозначенный Эйденом. И тогда, после парочки ласковых от Джисона, Уен поведал, что взяли их военные, что устроили облаву на южной окраине города. Они перебили простых людей, забрали эсперов и притащили в центр, где у них постоянно брали кровь и подвергали всяческим легким экспериментам. — Ставили опыты? На эсперах? — Ага, — отвечает Уен с набитым ртом. — Ну, типа вводили нам что-то, а потом отслеживали реакцию. Реакций и не было. — Видимых глазу, — качает головой Чанбин. — Они могли отслеживать реакции ваших биологических тканей, ДНК, крови и всей остальной хрени. — Если они работают над сывороткой и безуспешно, то, возможно ли, что они решили искать ответы у естественно рожденных эсперов? — спрашивает Минхо. — Думаю, что так и есть. Они не смогли воссоздать элемент, наделяющий силой искусственно. Вопрос времени, когда они начнут в открытую проводить опыты, прикрываясь исследованиями. — Почему вы не попытались сбежать? — спрашивает Джисон. — У вас же есть сила. — Нам что-то вкололи, — сказал Эйден, прожевав. Джисон мысленно благодарит его. — И я будто стал ребенком. Мое тело очень прочное. Я могу даже отталкивать пули или поднимать грузовики, но, кажется, я стал не сильнее его, — тычет он пальцем в Чанбина, что сложил руки на груди. — Я тебя в бараний рог скручу, щенок, — плюет ядом Чанбин. — И мне даже не понадобится ген эспера. Джисон хрюкает, не сдержав смех, но в тот же момент строит серьезную моську. — У них есть оружие против нас. Это как-то… странно. Типа вы же наладили спокойную жизнь, зачем вы это делаете? — Вот поэтому, — фыркает Уен. — Они боятся, что нашей силой мы можем навредить или подорвать их авторитет, что уже и сделали. Но они не думают, что здоровяки типа Чанбина в силе и не нуждаются. А ты, — указывает он на Джисона, — чертова энергетическая бомба. Еще и нейтрализатор. Кстати, ты знал, что не единственный в стране? — Не понял. О чем ты говоришь? — Еще один плотно сидит где-то в катакомбах этих уебков. Это он позволяет им брать ту хрень, что лишает нас сил. Не знаю, как они это делают, но что есть, то есть. Мы видели документы с месяца два назад. — Уж не знаю, трахают они его или разбирают по частям, но нужно найти бедолагу, чтобы закончить страдания. — Это запрещено, идиот, — шипит Минхо. И Джисон понимает, о чем тот говорит. Особые целительные свойства проводников давно всем известны, но также и давно запрещены. Запрещено вступать в половой контакт, чтобы исцелить свое тело. — Да, я знаю, — хрипит Уен. — Равноправие, гуманизм и все дела, но это все красиво лишь на словах. Насилие, жестокость и собственная выгода — вот, что несет в мир ваш любимый президент, которому вы жопу лижете. — Давай ты будешь фильтровать свой дерьмовый поток изо рта, ладно? — просит Сынмин. — Сейчас не особо важно, каким образом они получают материал нейтрализатора. Важнее понять, какую цель преследуют эти идиоты. — И что тогда? Обратишься в полицию? — Даже если и так, — хмыкает Джисон. — Вот скажи мне, ты дурак? — Уен приобретает серьезности еще больше. — Что из фразы «нас обстреляли военные» ты не понял? Или забыл, что вломился в исследовательский центр, чтобы наши задницы оттуда вытащить? Государственный исследовательский центр, между прочим. Джисон думает об отце, который жизнь посвятил работе в центре. Его талант так сильно ценится среди работников, но может ли он использоваться во зло? Приложил ли отец руку к глупому плану правительства? — Вы либо с нами, либо одни, — говорит Эйден. — Мы ваше послание от верховного. — Вы называете лидера верховным? — хрюкает смехом Джисон. — Как глупо. — Да и пускай, — Уен жмет плечами. — Нам кое-что обещали за бездействие, — говорит Минхо, потирая подбородок. — Но мы вас украли. — Ха! Мы ваше кое-что. И наши слова — вам послание. Все четверо обмениваются взглядами. — Что это значит? — спрашивает Чанбин. Его лицо слишком суровое. — Это был отвлекающий маневр, — подает голос Эйден. — На самом деле у нашего верховного другой план. Чанбин тут же разворачивается, чтобы уйти с поля. Он широко шагает, но Джисон успевает его перехватить. В глазах человека отражается ярость, а на лице пролегло беспокойство. И Джисон знает в чем причина. Хенджин с Чонином сегодня выступают в патруле. — Не кипятись. Он взрослый и сможет за себя постоять, если вдруг что. — А если нет? Из-за спины доносится кашель. Уен, встав на ноги, подходит к краю барьера и с подозрением смотрит на давнего знакомого. — Тот проводник тебе дорог? — спрашивает он, рассматривая Чанбина через суженные глаза. — Он тебе дорог. — Дорога будет твоя жизнь тебе, если с ним что-то случится. — О, Чанбин-и, когда ты стал таким агрессивным? Дай договорить, может, и не придется напрягать свои извилины. — Он дорог нам всем, — грозит ему взглядом Минхо. Он так быстро переносит запястье за голову мятежного эспера, что Джисон даже вдохнуть не успевает, как тот уже воет, ощущая боль от натянувшихся на затылке волос. — Услышал, а? — У тебя тоже пунктик на проводников? — вопреки боли на лице смеется Уен. — Любишь нарушать закон? И Минхо звереет. Он переступает барьер, продолжая держать эспера. Из кармана куртки он вытаскивает маленький черный нож и приставляет его к шее болтуна. Его предплечье медленно соединяется с рукой в локте, и Минхо усиливает натяжение, гневно пыхтя. Он глядит прямо в глаза напротив. — Мы вытащили ваши задницы, но живыми оставлять не обещали. Вы можете сгнить в этом месте, и никто никогда вас не найдет. Уен хватает руками предплечье Минхо, крепко его сжимая. Но мышцы его словно камень, ими можно высекать искры. — Тогда ты должен нас дослушать, чтобы эти люди смогли жить дальше. — Отойди, — просит Сынмин. Третий эспер жмется к барьеру, сложив руки у груди и подтянув коленки. Он испуганно смотрит по сторонам, а Джисон смотрит на него, все еще не понимая, куда делся тот мужчина, что спустился первым. — Эй! — зовет он того. — Что ты умеешь? Парень выглядит очень молодо. Его мальчишеское лицо, побледневшее и круглое, вытягивается в страхе и удивлении. — Говори, ну! — Чанбин подходит к барьеру снова, и Минхо переводит взгляд на него, оторвавшись от гладкой шеи Уена под лезвием. — Я… Я могу это, — парень поднимает руку, двигает пальцы, и один из солнечных лучей преломляется, он падает на нож Минхо и отражается, заставляя того зажмуриться и отступить. Кивнув, Джисон тут же забывает о напуганном пацаненке, что навряд ли старше его самого. Он подходит к барьеру и вытаскивает Минхо, незаметно для всех шлепая его по плечу. Если бы он мог общаться мыслями, то обязательно позволил бы тому узнать все мысли, что вертятся в его голове. Идиот забыл о своей безопасности, шагнув в тюрьму опасных мятежных эсперов. — Говори уже, — просит Сынмин. — Время идет. — На самом деле верховный кое-что нашел в бумагах. И искал некоторые отчеты в лаборатории, я думаю. Такой был план до того, как мы попали к военным. Они… Они придумали что-то вроде сыворотки, что наделяет способностями, но она не работает. Точнее, работает, но просто вводит людей в этап метаморфоза и создает сломанных. Уен молчит несколько секунд. Он потирает затылок и шею. — Мы знаем, — говорит Чанбин. — Об опытах, неудачных, кстати говоря, и о сыворотке. — Тогда наше спасение для вас бесполезно, ха-ха. Уен падает к Эйдену, а тот брезгливо морщится и отодвигается. Пустые тарелки звенят, когда он цепляет их носком кроссовка. После недолгого обмена любезностями все четверо покидают поле, оставляя пленников набираться сил под теплым солнцем. В резиденции пахнет вареной картошкой и супом из водорослей. Джисон снова задумывается о том, как сильно он хочет есть, но выходить в общую столовую и наблюдать за остальными он не хочет совершенно, поэтому, сглотнув слюну, он говорит, что устал и уходит отдыхать. Ближе к вечеру к нему приходит Минхо, что не удосуживается подняться на второй этаж по лестнице, а снова проходит сквозь пространство. В его руках тарелка с бутербродами и газировка. Джисон, что хотел устроить ему взбучку за такое вторжение, раскрывает и закрывает рот, чтобы собравшаяся слюна не вытекла. — Я знаю, что ты голодный. — Не представляешь насколько, — смеется Джисон. Он отползает на край кровати, чтобы Минхо мог сесть рядом и поставить тарелку между ними, но слишком поздно понимает, что не стоит ожидать от него нормального поведения. Минхо садится близко к нему, ставит тарелку на свои бедра и откидывает голову на стену позади. — Чонин с Хенджином еще не вернулись. Чан почему-то злой. Феликс будто умер позавчера и воскрес этим обедом. — Это моя вина. Мне так жаль, — бормочет Джисон и тянется за бутербродом. — Не стоило показывать ему все это, ты был прав. — Ох, как это приятно. Можешь повторить? Джисон молчит. Он не собирается тешить и без того раздутое эго эспера. Медленно пережевывая, он наслаждается бутербродом, который запивает газированным персиковым чаем. На вкус все это вместе ужасно, но есть хочется сильно. — Мы можем посмотреть что-нибудь в гостиной, — предлагает Минхо. Он беззастенчиво смотрит на набивающего щеки Джисона. — Приглашаешь на свидание? — А ты хочешь? Джисон думает. Он не может отрицать разгорающиеся внутри чувства, что искусственно возникли внутри, будто кто-то подсадил в него маленький огонек, который прижился и начал расти. Эта мысль заставляет немного злиться на эспера, но только немного. У него было время, чтобы проработать принятие своего будущего. — Давай, почему нет. Если ты сделаешь те сэндвичи с моцареллой и помидором. — О, да ты прожора та еще. Мне тебя не прокормить. — Я не ел весь день! — возмущается Джисон, толкая локтем под ребра эспера. Между ними завязывается небольшая перебранка, в ходе которой пустая тарелка падает на пол, и крошки от хлеба разбрасываются на ковре, а Джисон падает спиной на изножье, немного ударяясь. Ловкие пальцы Минхо бегают по его бокам, поднимаются к ребрам, переходят на шею. Он заставляет Джисона истерически хохотать. Так сильно, что стук в дверь остается неуслышанным. От второго — Джисон резко замолкает, а Минхо поднимает голову и хмурится. Кажется, он готов вцепиться в каждого, кто нарушит их глупую неравную борьбу. — Сон-а? — голос Феликса звучит жалко. И Джисон боится отвечать. Боится, что Феликс снова пришел просить. — Ну чего тебе? — говорит Минхо. — Есть кое-что, — говорит тот, все еще не рискуя заходить. — Вы одеты? — Господи, Феликс, за кого ты меня принимаешь? — ворчит Джисон, скидывая Минхо с себя, и идет открывать дверь. Он совсем не думает о застекленевших от смеха глазах и красных щеках. Феликс мнется, глядя на его растрепанный вид. Он сжимает маленькой ладошкой с тонким нефритовым колечком на безымянном пальце свое плечо. Его глаза неуверенно опускаются и поднимаются, избегают глаз проводника. — Говори уже, — приказывает Минхо, развалившись в кровати Джисона. — Не хотите… Не хотите пива выпить? Нам с Сынмином тоскливо вдвоем, а Хенджин заперся у Чанбина. — Ну все, мне снова придется выветривать комнату, — обреченно стонет Минхо. Он поднимается, поправляет одежду и волосы, подходит к Джисону, тут же потягивая руку на его талии. — Мы в деле. — Держи дистанцию, — шипит Джисон. — Что-то ты лежа подо мной минуту назад о дистанции не вспоминал. Феликс хрюкает, едва ли сдерживая смех. Он просит не рассказывать подробности и ведет двоих в свою комнату, что делит с Сынмином. — Но мы недолго, — говорит вдруг Минхо. — Завтра мы едем на окраины с Джисоном. — Я помню, — отвечает Феликс. После третьей банки пива Феликс выглядит расслабленнее. Он лежит головой на бедрах Сынмина, а тот перебирает его волосы. — Прости, — говорит он. — Я не должен был соглашаться на ту авантюру. Не подумал, что могу подкинуть тебе лишних мыслей. — Ты был в моей голове! — вскакивает Джисон, едва ли не ударяя Минхо локтем в подбородок. Он бы хотел немного приложиться к холеному личику. Но тут же его мысли приобретают другой окрас. Феликс не должен знать об их делишках, но в любой момент может прочитать. Черт! Проводник испуганно смотрит на Минхо, и тот, словно тоже мысли читать умеет, напрягается. — Ты не можешь так делать, — строгим голосом говорит он. — У нас правила. — Я случайно, прости. Я больше ничего не видел, правда. Но вы же знаете, что в эти дни мне сложнее себя контролировать. Эспер опускает взгляд, виновато закусив губу. Сынмин не пытается его оправдать. Джисон знает, что он точно такого же мнения, как и Минхо. — В моей голове всегда слишком много голосов, и я не всегда могу распознать их владельцев. Чтобы сосредоточиться, мне приходится считать. Вдохи и выдохи, трещинки в столе, шрамы на руках или волоски. Но в тот момент я понял, что забыл о контроле и случайно побывал в твоей голове. — Больше не делай так, — просит Джисон. — Чувствую себя изнасилованным. Минхо хихикает, а Феликс морщится. По его щеке скатывается одинокая слеза, пока он пытается ногтем расцарапать кожу на внутренней стороне предплечья. Тогда Джисон подползает к нему, сгребает в объятия и принимается шептать успокаивающие слова, чтобы никто не мог услышать. После посиделки они расходятся по комнатам, прощаясь с Сынмином и Феликсом. Минхо снова прощается с ним словами и легким касанием пальца к спине. Джисон сводит лопатки и втягивает шею от щекочущего жеста, но с удивлением понимает, что с каждым разом это легкое касание вызывает в нем все больше волнения и трепета. Утром они с Минхо решают забежать на поле космей и предупредить пленников, что совсем скоро он их выпустит. Но потом случается то, что заставляет Минхо рассвирепеть. Уен что-то шепчет ему на ухо и отходит, падая на покрывало. А Минхо стоит на месте и пыхтит. Он совсем забывает о работе. Только переводит взгляд на Джисона и сжимает кулаки. В мгновение он срывается с места и движется к выходу, но Эйден подрывается, чтобы схватить его и крепко сжать. — Ты не можешь! — кричит он ему на ухо. И Минхо не может вырваться из рук сверхсильного эспера. — Нейтрализуй его! — кричит Минхо Джисону. — Немедленно. — Он наделает делов, — предупреждает Эйден. — Что ты сказал ему? — спрашивает Уена Джисон. — Что, когда умрет нейтрализатор, которого они используют, их выбор падет на того единственного, что официально зарегистрирован в этой прогнившей стране. Джисон не сразу, но понимает, о чем говорит мятежник. — А еще готовится какой-то проект, который от существующих эсперов не оставит ничего. Им не нужны воспитанные в свободе люди. Они будут создавать свою армию, Хан Джисон. А ты сам знаешь, что делают с бешенными псами. — Их отстреливают, — заканчивает Эйден, крепче сжимая Минхо. Время движется неумолимо, Джисон думает, что они опоздают, если сейчас не уйдут отсюда. Поэтому он делает то единственное, что сейчас приходит в голову. Он подходит к Минхо, обнимает ладошками его искаженное злостью лицо и после недолгого взгляда в глаза прижимается своими губами к его. Эйден отпрыгивает, словно ошпаренный. Уен бормочет что-то о том, что все было слишком очевидным. Когда Джисон отходит, он смотрит на Минхо и часто моргает. Он замечает, как на мгновение его каменная маска дает трещину, обнажая глубокие чувства, которые делают эспера уязвимым. Его взгляд полон страха, а глаза блестят от слез. Эта картина поражает Джисона до глубины души, словно удар под дых. Он хватает эспера, несется через проход и стоит только разлому раствориться в воздухе, он прижимается к его губам снова, позволяя обнимать себя за талию. — Пожалуйста, успокойся, — просит Джисон, когда отстраняется за воздухом. Он гладит Минхо по щеке, глядя прямо в глаза, что теперь смотрят не со страхом, а плотоядно. Его губы снова касаются чужих, теплый мокрый язык проскальзывает в его рот, и Джисон позволяет Минхо взять главенство, млея от нежных касаний. Это был его первый в жизни поцелуй. — Вы собираетесь выходить или нет? — залетает Чанбин, совсем не утруждаясь постучаться. — Блять, — шипит он, тут же отворачиваясь. — Вы опаздываете, и хорошо бы вам поторопиться. В тот момент Джисон думает, что даже хорошо, что тот их поймал. Не придется придумывать глупые оправдания опозданию. — Идем, — хрипло говорит Минхо. — У нас есть много дел.