Стеклянные бархатцы

После тяжелого рабочего дня Джисон хочет лишь помыться, поесть и выспаться. Вся утренняя ситуация с Минхо не дает ему спокойно выполнять работу, не позволяет отвлечься от того, как сильно внутри него трепещут внутренности, когда губы Минхо касаются его собственных. По закону подлости их двоих направляют в исследовательский центр для выявления признаков и поиска зацепок. Что один, что второй, идеально отыгрывают дурачков, плетут о том, что покинули здание со всеми и, подключив удаленно Сынмина, подчищают некоторые видеозаписи. Из всего, что они смогли осмотреть, они нашли лишь осколки самодельного взрывного устройства и кучу обломков. На вопрос Минхо о существовании каких-либо помещений глава центра отвечает, что таких нет. Он врет нагло, и его лицо даже не румянится, но Джисон видит перед глазами искореженный череп, с которого сползла сгнившая кожа и мышечные ткани. Все это только подкрепляет его желание разобраться в происходящем и шатает веру в правительство еще сильнее. Сейчас же, складывая свою пыльную форму, Джисон думает о том, что вся его жизнь в академии должна была сделать это еще в первый день, потому как прописка, что ему оформили старшие курсы, помнилась слишком отчетливо. Джисон словно чувствует весь этот запах пыльных книг, сгнивших в мышеловках крыс и собственного пота. Он так отчаянно долбился в железную дверь замшелого подвала, так скреб ногтями, что там, он уверен, до сей поры остались кровавые полосы. После той ночи люди не подходили к нему. И если бы не Этер и его импульсивность, которая привела их к Ками и ее соседке, Джисон так и провел бы долгие пять лет изгоем. Он не мог знать, что именно стало поводом его сторониться: истерика в первую ночь, его статус проводника-нейтрализатора или его блестящий ум, что сделал его лучшим учеником академии. Но люди не любили его, они игнорировали и иногда жестоко шутили. Чего стоила разворошенная крыса в его постели, когда Этеру пришлось уехать домой на несколько дней. В тот вечер Джисон понял, что комендант их общежития, взрослый и образованный мужчина, что должен быть бесстрастным, принимал участие в глупой шутке. Встряхнув головой, Джисон отгоняет жуткие воспоминания, снова рисуя образ яростного Минхо, что готов в одиночку свернуть шею каждому из-за одной лишь фразы от ничего не значащего мятежника. Быть нужным превосходно. Быть влюбленным приятно, но когда взаимно — неоценимо. Шлепая босыми ступнями по деревянному полу, Джисон улыбается блаженно. Он закинул полотенце на плечо, и то щекочет своим краем обнаженный торс. Домашние шорты шуршат от движений. Опустив руку на дверную ручку, Джисон давит на нее и тянет на себя. Перед глазами открывается картина, от которой он тут же замирает, не найдя, что делать дальше. У душевой кабины сидит Хенджин. Его темные волосы растрепаны и сбиты во влажные пряди, что прилипают к мокрому лицу. Его грудь, скрытая под бежевой рубашкой, пропитанной редкими каплями, часто и тяжело вздымается. Руки мечутся по телу, ладони скользят по щекам, утирая слезы, задерживаются на шее и опускаются на меланжевые штаны, что впитывают собранную влагу. Рядом с ним, ровно напротив, сидит Чанбин. Он слишком близко, устроился между разведенных ног проводника. И вид его напуганный. Волосы растрепаны, брови сходятся в переносице, губы двигаются, произносят какие-то успокаивающие слова, которые ни Хенджин, ни Джисон не понимают. Хенджин же смотрит на гостя глазами из-под опухших век. От рыданий его губы отекли и стали еще больше, нижние веки, которые он не переставая трет, распухли. — Простите, — бормочет Джисон, тут же захлопывая дверь обратно. Следующее, что он решает сделать, это спуститься вниз, чтобы найти кого-нибудь, кто расскажет о причине истерики Хенджина. В гостиной нет никого, но в столовой сидит Бан Чан. Он, нахмурившись, листает что-то в планшете и даже не отвечает на приветствие Джисона. Но проводник не обижается. Не в первый раз люди игнорируют его. Становится лишь немножечко не по себе. Что-то творится этим вечером в резиденции, а что именно — он не знает. В холодильнике Джисон находит суп из моллюсков. Он разогревает его и садится за стол на другой конец от Чана. И только когда Джисон случайно задевает коленом ножку стола и тот дрожит, Чан поднимает голову. — Осторожнее, — просит он. — Прости, — смущенно бормочет Джисон, перемешивая суп ложкой. От вида Чана и его тона ему уже не так сильно хочется есть, но, сделав первый глоток, он чувствует, как аппетит к нему возвращается. — Что случилось? — интересуется Джисон, рискнув. — Ничего, — в той же манере, что и раньше, бросает Чан. Всем своим видом он показывает нежелание общаться. — Да? Тогда почему Джин ревет в ванной на втором этаже? — Иди и спроси у него сам. Или у Чонина, если он сможет говорить. Джисон замолкает, его рука останавливается на полпути ко рту, пальцы крепче сжимает ложку. Еще вчера Чонин и Хенджин участвовали в патруле, сегодня их отправили на северные окраины, потому как на заброшенном складе нашли следы пребывания мятежных эсперов. И в этот момент словно лампочка зажигается в его голове. Чонин не носится по резиденции, как делал это всегда, Чан показывает свое истинное отношение к проводникам, а Хенджин ревет в три ручья. У них произошел несчастный случай. Этой мысли Джисону хватает, чтобы бросить наполовину пустую тарелку и рвануть в комнату к Чонину, перед этим бросив полный упрека взгляд на координатора, которого и не чешет это вовсе. Двигаясь по тускло освещенному коридору, Джисон то и дело вспоминает тысячи таких взглядов. Он помнит каждый, что нес в себе презрение, страх и ненависть. Вместе с этим он крутит и мысль о том, каким же он был идиотом, слепо доверяя государственной системе и словам вышестоящих чинов, когда четвертую часть жизни провел в изоляции от общества, которое само и оттолкнуло его, когда все время своей учебы подвергался травле и ненависти. Глупец. От той резкости, с которой он распахивает дверь в комнату координатора Чана и эспера Чонина, Джисон почти падает, зацепившись пальцами ноги за деревянный порожек. И если бы не Чонин, то Джисон обязательно присел бы, проматерился и, возможно, поплакал, успокаивая боль и проклиная свою неуклюжесть. Но глухой болезненный стон не позволяет ему сосредоточиться на пульсирующей боли в пальцах. — Эй, — зовет он эспера, пока хромает к нему. — Чонин? Ян лежит на незаправленной кровати, жмурит глаза и скулит. Его лицо бледное, оно светится под лучами потолочной люстры от проступивших капель холодного пота. Джисон видит, как крепко стиснуты его челюсти, как расширены ноздри. А потом опускает глаза и наблюдает перетянутую чем-то, что похоже на эластичный бинт, грудь. Крепко зафиксированная, она едва ли вздымается, и проводник почти ощущает ту боль, которую испытывает Чонин, когда пытается сделать вдох. — Ох, что же с тобой случилось? В ответ лишь тишина и сдавленные всхлипы. Джисону слишком непривычно видеть воплощение ветра, всегда подвижного Чонина таким: беспомощным, страдающим и хрипящим. — Чонин, — снова зовет Джисон, и снова реакции не следует. И тогда в его голову, что сегодня подверглась большому количеству мыслей и воспоминаний, приходит кое-что. Оно нашептывает и толкает к действию, сводит с ума, рисуя не самые лучшие последствия от бездействия. Джисон ощущает себя на грани взрыва. Он подходит слишком близко к опасной черте и все равно, игнорируя кричащий в отдалении сознания здравый смысл, приближается к нему, ослепленный желанием помочь, не слыша ничего, кроме безумного стука своего сердца и всхлипов. Нависнув над эспером, Джисон расставляет руки по обе стороны от его головы, стараясь свести движения на минимум, чтобы не причинить боли Чонину. Еще один взгляд на бледную кожу, и Джисон целует его. Это не больше, чем целомудренное прикосновение губ. Утром Минхо открыл для него нечто более серьезное, сокровенное и интимное. И, вспоминая свой первый поцелуй, Джисон принимается двигать губами. Ощущения странные, эмоции переполняют. Его руки дрожат, а сердце колотится так сильно, что, когда Чонин шевелит губами в ответ, Джисон почти пугается. На вкус он как жар, остатки крови и нестерпимая боль. Джисон отстраняется всего на несколько сантиметров, чтобы осмотреть эспера еще раз. Чонин больше не дергается и дышит спокойнее, но все еще тяжело. Его лицо не искажает боль, скорее там присутствует частичка успокоения. Тогда Джисон целует еще раз, и Чонин, превозмогая муки, отвечает на поцелуй, но так робко, что Джисону хочется улыбнуться. Прогоняя веселье, он выдыхает часть своей энергии прямо тому в горло. Проводник словно слышит, как срастаются кости в груди Чонина, к которой он льнет, позволяя себя целовать и испивать блаженство. Неистовый жар окутывает тело Джисона, мучительно обжигая губы и наполняя кровь странным теплом, что разрастается внутри. С трудом приоткрыв рот, он ощущает себя словно в жерле вулкана. Приходится приложить неимоверные усилия, чтобы отстраниться. И как только Джисон открывает глаза, он видит, как лежащий под ним Чонин с удивлением и страхом рассматривает его лицо. Осознав всю опасность ситуации, эспер дергается, чтобы забраться задницей на подушку, не разрывая зрительного контакта с проводником. Он выглядит как напуганный цыпленочек, но Джисон рад, что тот больше не страдает, хоть и понимает, что перешел черту дозволенного, нарушил закон. А еще знает, что много не потребовалось бы времени, чтобы он забылся и сделал что-то, о чем сожалел бы очень долго. — Что ты сделал? — лепечет Чонин, кончиками своих длинных пальцев касаясь все еще влажных губ. — Избавил тебя от долгих недель страданий, — хмыкает Джисон. Их переглядки прерывает звук открывающейся двери, и, обернувшись через плечо, Джисон замирает, сталкиваясь глазами с Минхо. Он сразу понимает, что стоит полуобнаженный на четвереньках на кровати Чонина, который жмется к углу, словно боится обжечься. Он боится, но того, кто вошел. Минхо от компрометирующей ситуации, которую застает, роняет тарелку картофельного супа, но супер-быстрый Чонин ловит ее, расплескивая лишь немного. — Что это значит? — Совсем не то, что ты подумал, — хихикает Чонин, взволнованно поглядывая на Джисона, что успевает поменять свое положение, усевшись на матрас и сложив руки на бедрах. — Пять минут назад ты дышать не мог, — хрипло говорит Минхо. — А теперь ты снова тот же надоедливый жук. А ты, — он переводит взгляд на Джисона. — Скажи, что я подумал не о том. — Откуда мне знать, о чем ты подумал. Я не Феликс. — Джисон разводит руками и жмет плечами, издавая смешок, который только сильнее злит Минхо. — Перестань, — шипит Минхо. Чонин спешно говорит, что найдет Сынмина и Чанбина, и убегает, оставив после себя поток воздуха. Минхо подходит ближе. Он протягивает руки, обхватывает ими плечи Джисона и тянет того наверх, заставляет подняться. И в глазах его плещется обида. — Я должен кое-что объяснить, — говорит Джисон, когда оказывается напротив глаз Минхо. — Уж постарайся! — злостно рычит тот. Джисон опускает ладошки на торс эспера и прикрывает глаза. Помутнение, вызванное поцелуем и переливом энергии, в его голове почти развеялось, поэтому теперь он может спокойно составлять предложения. — Ты знаешь о законе для защиты проводников? — начинает он, глядя в омуты топленого шоколада напротив. Минхо кивает. — Я только что нарушил его. Впервые в своей жизни. Я даже не знал, что нужно делать, но как только начал, то все сразу же сделалось таким знакомым, будто я делал это сотню раз. — Что ты хочешь сказать? — В девятом пункте этого закона сказано, что проводникам запрещено вступать в интимную связь с эспером в целях исцеления. И это не просто так. Сейчас я почти потерял контроль, а это был лишь легкий поцелуй. И ты знаешь, что некоторые бывают слишком жадными. — Я не понимаю твой бубнеж, — встряхивает его Минхо. — Ты поцеловал Чонина и теперь три его сломанных ребра срослись? — Типа того. — Но так нельзя! Не просто так эту практику запретили! — Ее запретили из побуждений совести и в гуманных целях, — кивает Джисон, соглашаясь. — Но я не мог видеть его таким, Минхо. Это не навредило ни мне, ни ему. — Ты своим ртом сказал, что почти потерял контроль. — Но не потерял же! — пищит Джисон. Он так сильно не хочет разочаровывать Минхо, а еще сам не понимает, чем вызвано это желание. — Он бы неделями страдал. Как мы без него закончим начатое? — Хочешь сказать, что сделал это из-за наших тайных делишек? Это смешно. — Не веришь мне? — Хочу верить, но это все так сомнительно, — прикрывает глаза Минхо. И тогда Джисон решается доказать. Переубедить эспера. Нежно и как-то слишком любовно он касается лица Минхо. Будто он сотканная из облаков мечта. Кончиками пальцев он пробегает по мягкой коже эспера, обводит подбородок и останавливается большим на нижней губе, оттягивая ее. У Минхо дыхание останавливается, он дрожит телом, когда Джисон льнет обнаженной грудью к нему и закрывает глаза, легонько касаясь губами его губ. Этот поцелуй оставляет отпечаток его целебной энергии на губах Минхо. А еще зажигает странный блеск в глазах. Он опускается лбом на плечо Джисона, и проводник ощущает его дыхание на своей коже, чувствует легкий дурман, снова вспыхнувший внутри. Он сводит с ума. Когда Минхо выпрямляется и приближается к его лицу снова, Джисон окончательно теряет всякую способность мыслить. Он позволяет его губам скользить по своим, издает отчаянный звук, который сигнализирует о том, что еще немного и он потеряет рассудок вовсе. Станет безвольным инструментом в руках эспера. Жар заражает кровь, разносит возбуждение по телу, толкает отдавать, сливать больше энергии в тело эспера. Минхо скользит пальцами по голой коже спины, проводит пальцем вдоль позвоночника. Так, как делал это каждый раз. И Джисон наконец идентифицирует то чувство, которое он зарождает внутри этим жестом. Желание отдаться, позволить овладеть собой целиком и полностью. Джисон думает, что он заблудшая душа, которая принимает это касание указательного пальца к позвоночнику за маяк, на который надо идти. И он идет, прижимается телом к эсперу ближе, отдает свой рот, язык и себя во власть Минхо, позволяет забирать свою энергию и вспыхивает от такого тесного телесного контакта. — Стой, — просит Минхо, оторвавшись за воздухом, но Джисон его не слышит. Он чувствует лишь потребность отдавать и отдаваться. — Сон-а, умоляю. Минхо задыхается. Его трясет, по виску течет капля пота, веки томно прикрыты, а губы красиво припухли. Джисон не может понять, зачем его остановили. А потом Минхо поднимает руки. Они мельтешат, вибрируют и словно пропадают на миллисекунды. Проводник понимает, что переполнил его энергией настолько, что тот не может задержать в пространстве. — Блять-блять-блять, — бормочет Джисон, хватая руки Минхо. Он пытается удержать их, но они то пропадают, то появляются, эффект передоза распространяется выше, захватывает предплечья, поглощает локти и тогда Джисон, понимая, что Минхо может просто рассеяться миллиардами частиц в пространстве, делает то, что не должен был. Но сегодня вечер сплошных нарушений правил и законов. Он нейтрализует силу эспера, виновато глядя ему в глаза. Минхо опускается на пол, Джисон за ним. Он опирается спиной на каркас кровати, широко расставляя ноги, чтобы тот мог сесть между ними и опустить голову на обнаженную грудь проводника. Долгие минуты он тяжело дышит, слушая сердцебиение Хана, пока сам он прижимает голову эспера к себе, оставляя поцелуи на макушке. Джисон чувствует себя виноватым, а еще не знает, как будет оправдываться, когда Чонина увидит Чан. А потом Минхо поднимает голову и заглядывает в глаза. — Поцелуй меня, — просит он. — Но без всех этих штучек. И Джисон целует. Наслаждается теплом его губ, влажным языком. Чувствует приятный цветочный аромат, который не мог ощутить, когда окунулся в чертов процесс поглощения. Без этой дурноты Джисон может в полной мере насладиться эспером и его ленивыми перебиранием губ, касаниями языка. В этот момент тот огрызок будущего, в который его посвятили, не кажется из ряда вон выходящим. Теперь он ощущается, как само собой разумеющееся, словно и не может быть по-другому. Та реальность, в которой Минхо отдается ему в поцелуе — самая верная из всех ныне существующих. В комнате тепло. Свет потолочной люстры не яркий, ровно такой, чтобы вокруг них создалась интимная атмосфера. В Минхо клокочет любовь, которой он обменивается с проводником, с жадностью принимающим ее. Джисон тает, окутывая объятиями эспера, с новой силой прижимается к его губам. Они мягкие. Такие мягкие, что ему становится страшно, что они растворятся на его собственных. Минхо на вкус такой же, как и он сам. Джисон тоненько стонет в поцелуй, крепко сжимая руки вокруг дрожащего тела Минхо. Но дрожит он больше не от передоза энергии, а от всепоглощающей нежности и тянущей внизу живота истомы. Джисон знает, потому что сам находится в таком же положении. Изо рта Хана вырываются хныканья, когда Минхо перехватывает главенство, опускает руки на его грудь и тесно прижимает к ней ладони. Общая слюна размазывается по коже и от этого Джисону очень хорошо. Он мельком думает, что снова упал в глупый процесс поглощения, но то всего лишь Минхо, что ждал столько лет и наконец дождался. Чонин возвращается в тот момент, когда эспер сидит на бедрах Джисона, выгибаясь в пояснице под его ладонями, сжимает руками его шею и жадно обсасывает его губы. — Стыдоба, — сразу же ноет Сынмин, накрывая ладонью глаза. А Чонин хихикает. Он ближе всех с Минхо в этом доме, поэтому лучше каждого знает, как сильно эспер сходит с ума от Джисона. — Расцепитесь уже, а? Голос Сынмина выводит Джисона из транса. Он открывает глаза, но не может повернуть голову, пока Минхо продолжает лизать его рот. Изо рта вырывается мычание, что отдается вибрацией в языке Минхо, и он жмурится и хныкает. — Они потрахаются у твоей кровати, — говорит Сынмин Чонину, подстегивая того разделить парочку. И эспер, глупо хихикнув, качает головой. — Раздели их сам. Тогда Сынмин закатывает глаза и складывает руки тыльной стороной ладони внутрь, чтобы раздвинуть их, управляя небольшим силовым полем, что растет между обнаженной грудью Джисона и телом Минхо. Радужная дымка раздвигает эспера и проводника. И Минхо стреляет убийственным взглядом в пришедших. — Это моя комната, если ты не забыл, — ворчит Чонин. Минхо тяжело вздыхает. Он опускает голову на грудь Джисона. — Рассказывай, — говорит он Джисону. — Да, мне очень любопытно, — хмыкает Сынмин, устраиваясь на кровати Чана. И Джисон рассказывает, какую боль ощутил, увидев страдания Чонина, как решился на нарушение закона, и какие ощущения при этом испытал. Он пытается приукрасить, чтобы никто из присутствующих не решил, что может вот так вот пользоваться проводником в своих целях, но его слова не трогают ни Сынмина, ни Чонина. Зато злобный взгляд Минхо дает понять каждому, что эта территория запретная. Нарушение этого запрета карается смертью. — Это не просто так запретили, — замечает Сынмин. — А еще у нас рисуется проблема. Если Чан прознает, то вас обоих будут судить. — А меня за что? — вскакивает Чонин. — Никто не поверит, что ты вдруг резко отрекся от процесса поглощения энергии. Обвинят его в том, что он наподстрекал тебя к преступлению. — Но я не подстрекал, — возмущается Джисон. Минхо на его груди морщится от громкости. Без своей силы он превратился в котенка. — Всем похеру, — кивает Сынмин. - Вы оба запустили процесс, а значит, что оба виноваты. — И что теперь делать? — от волнения Хан сильнее прижимает эспера к себе, не смущаясь присутствующих. — Он должен корчить из себя мученика, — тихо говорит Минхо. — И отчеты Клариссы надо почистить. — Я чищу их каждый день, — закатывает Сынмин глаза. — Когда-нибудь они узнают. — Это не так страшно, как закон о защите проводников, дурень, — фырчит Минхо. — А ты нацепи повязки обратно и сделай страдальческий вид. Недельки три отдохнешь, а потом скажем, что ты молод и быстро восстановился. Напиздим про особые примочки Чанбина. — Из меня актер, как из тебя балерина, — ворчит Чонин. — Я охрененная балерина, — смеется Минхо. И Джисон подхватывает его хиханьки. Между моментом, как Чонин соглашается играть калеку, а Минхо ощущает возвращение силы, входит Чанбин. Он уставший и бледный, его одежда мятая, а волосы кажутся сальными. Он тяжело вздыхает, и тогда Джисон вспоминает, что не спросил о случившемся, забывшись в крышесносных поцелуях. — Мне нужно еще несколько минут, — говорит Минхо, глядя на человека. — И я отведу нас в безопасное место. Займись пока Клариссой, — просит он Кима. А потом Минхо начинает хныкать и ныть об усталости. Он жмется к Джисону так сильно, что тому приходится подхватить его под бедра и встать, удерживая раскапризничавшегося эспера на себе. Лениво размахивая рукой, Минхо все же открывает проход на поле. Он не перестает цепляться за Джисона. — Большой ребенок, — ворчит Чонин, закрывая их шеренгу. На поле все так же солнечно, как и каждый раз. Легкий ветерок обдает кожу спины Джисона, щекочет, но не так сильно, как копна темных волос Минхо щекочет его шею. — Так, — хлопает в ладоши Сынмин, когда все расселись. Минхо позволил себе лечь на покрывало и больше не цепляться за проводника. — Я хочу знать, что произошло на вылазке. — А еще что за херня с ним произошла, — тычет пальцем в Чонина Чанбин. — Начну с начала, — Чонин запрокидывает лицо, подставляясь под солнце. — Мы с Хенджином сегодня были отправлены на северные окраины. Там старый склад, помните? Ну, и я подумал, что могу быстро все осмотреть, не затаскивая его в это грязное место. Там же опасно, и я точно знаю, что здание в аварийном состоянии, но не понимаю, как некоторые могут там жить. — Отвлекаешься, — указывает Сынмин. — Да, прости. На втором подвальном кто-то позвал меня. Я чувствовал поток Джина и решил, что могу рискнуть. Ну и побежал. Обшарил этаж, опустился еще на один, а потом, когда я разогнался, кто-то ударил меня в грудь. Не сильно, скорее, чтобы не убить, а припугнуть. — Хенджин винит себя, — говорит Чанбин, разглядывая узор покрывала. — Он считает, что должен был пойти за тобой. А еще после прихода Хана он считает себя бесполезным. — Он всегда был нестабильным, — тянет Минхо, и Чанбин согласно мычит. Джисон диву дается, почему это они так резко решили списать Хвана. Он умен до невероятности, а то, как он двигается в бою, заставляет позавидовать даже Хана, а он был лучшим в академии. Но он остается молчать, считая, что это не совсем его дело. — Я не знаю, кто это был, и не думаю, что кто-то из оппозиции там прятался. Здание почти разваливается. — Хочешь сказать, что тебя просто заманили и попытались вывести из строя? — Ха, после того случая с чертовым Каном они могли попросту отыграться. — Думаешь, министр пошел бы на такое из-за меня? — смеется Чонин. — Думаю, что все возможно. Ты целенаправленно не пошел к ним, — указывает Чанбин на Минхо. — А ты унизил армию, — тычет в Чонина. — И вы не абы кто. Вы S-class «Эгиды». Забыли? — Он прав, — хмыкает Джисон. — Это могла быть попытка указать место. Когда собака не подчиняется, ее бьют. И теперь ты в опасности. — Как и мы с тобой, — говорит Сынмин. — Мы тоже там были. — Вообще-то Джисон уже попал в неприятности, — говорит Минхо. — Утром, когда мы отпускали пленников, Уен сказал, что рано или поздно нейтрализатор, которого они доят, отдаст концы, и тогда выбор падет на того единственного, которого все знают. — Нет, — скрипит Чонин. — Да, — твердо говорит Минхо. — Но я заставлю их умыться кровью, если кто-то посмеет сунуться к нему. Джисон, смотрящий сверху вниз на эспера, не может сдержать улыбки. Глупо отрицать, как заходится его сердце от непоколебимого желания Минхо защищать его. — Если тебя не уберут раньше, — хмыкает Со. Он сегодня особенно молчалив. Но Джисон решает, что он истратил весь ресурс на Хенджина. — Не уберут. Я видел будущее. — Ты не знаешь, когда оно случится! Этот момент может быть уже сегодня, а завтра ты будешь червей кормить, — взрывается Сынмин. — Так покажи мне снова! Только и умеешь, что нагнетать! — отвечает Минхо в той же манере. Начинается глупая перепалка эсперов. Чанбин лишь наблюдает и слушает, Чонин пытается успокоить их, а Джисон не может не согласиться. Он настолько сблизился с Ли, что обсуждаемый всеми момент может быть не таким далеким. — Мы должны рассказать Феликсу и Джину, — говорит он, вопреки своим мыслям. Слова просто срываются с его языка, оседают тяжелым покрывалом на плечах каждого. На поле снова воцаряется тишина. — Хуй! — в один голос кричат Чанбин и Сынмин. — Чем дольше мы скрываем это, тем сильнее подвергаем опасности. Феликс мог бы нам безумно помочь своими силами. — А то как же мы не додумались без тебя, — язвит Сынмин, защищая своего эспера. — Он за тебя глотку грызть будет, — указывает он на упавшего обратно на бедра Джисона Минхо. — Думаешь, я буду молча смотреть, как Феликс изо дня в день подвергает себя опасности? — А ты подумал, что с ним будет, если нас поймают? Он получит клеймо предателя, даже если и не такой. А еще кукухой поедет. Ты такой эгоист, Сынмин. — Иди нахуй, Джисон. И Джисон кивает, замолкая. Он не сердится на Кима, на его слова. Он поселил зерно сомнения в его голове и теперь будет выжидать. Разговор продолжается совсем недолго. Каждый из них уставший и измотанный, когда Джисон предлагает идти спать. Они договариваются, что пока не выйдет срок комедии Чонина, они не будут вылазить. Минхо доводит Джисона до двери в его комнату, смущенно целует в щеку, словно не он недавно остервенело вылизывал его рот, проводит пальцем по позвоночнику и уходит. И в этот вечер чертов жест вызывает в Джисоне желание, что копится в груди, опускается ниже, набирает сил в животе, а после опускается еще ниже, натягивая белье. На мгновение он чувствует себя собакой Павлова. Хенджин уже спал. Или делал вид, Джисон так и не понял сразу, но он посчитал своим долгом подойти к свернувшему клубочком проводнику, обнять его и убрать пряди с волос. — Это не твоя вина, Джин-и, — шепчет Джисон. Его запястья ломит от желания обнять того, прижать к себе и попробовать убедить в том, что в случившемся никто не виноват, но Джисон лишь гладит по коже того, нежно напевая какую-то глупую песню, которую ему напевала матушка перед сном. В какой-то момент Хван открывает отекшие от плача глаза. И в том, как они смотрят друг на друга, есть что-то такое, что не поддается ни одному описанию. Джисон обещает, что они все на его стороне, а Хенджин молчаливо благодарит, проживая свою боль. — Мы любим тебя, Джин-и. Кто-то больше, кто-то в разумных смыслах, но любим. Мы без тебя никто. Ты так же полезен команде, как и остальные из отряда. И знай, что никогда я не поверю в твою вину. Джисон произносит предложения, теряя их смысл. Он хочет, физически хочет забрать страдания Хенджина, но может лишь говорить и говорить. — Спасибо, — хрипло говорит Хенджин, когда Джисон, чмокнув его в лоб, двигается к своей кровати. — Это было важно для меня. — Ты важен для нас, — говорит Джисон, а потом забирается под одеяло и пытается уснуть.