Стеклянные бархатцы

Этим утром за окном бушует плохая погода, но в комнате тепло. Джисон спит под звуки дождя, отбивающего ритм по жестяному подоконнику, на боку, подтянув ногу к груди. Вторая половина его тела прикрыта одеялом. Пряди волос, растрепанные и слегка влажные, падают на лицо. От его дыхания они двигаются, щекочут кожу и норовят разбудить. Но будит его вовсе не щекотка от волос, а запах свежего кофе и рыбы. Сквозь сон он морщит нос, вытягивая ногу, а после переворачивается на живот, чтобы вытянуть все конечности с глухим стоном, заглушаемым подушкой. Джисон хочет есть прямо сейчас. Он всегда голоден, но в этот момент, ощущая приятный аромат чего-то вкусного, он почти давится тем количеством слюны, что собирается во рту. Скрипя всеми суставами, Джисон поднимается, выпрямляя руки и отталкиваясь ими от матраса. С правой стороны слышится тихий смешок. Этого достаточно, чтобы распахнуть глаза и уставиться на нарушителя сна в долгожданный выходной. — Доброе утро. Минхо не говорит. Минхо мурлычет, и если бы он мог, то толкнулся бы лбом в Джисона, как животное, что ищет ласку. Рядом с кроватью стоит маленький деревянный раскладной столик. На нем чашка кофе и два круассана с красной рыбой, авокадо и сыром. Джисон, стоит ему завидеть еду, забывает о прерванном сне. — Доброе, — говорит он, но получается что-то среднее между скрипом двери и царапанием по стеклу. Минхо снова хихикает. Он смотрит с огромной любовью. Так, что живот Джисона сводит. И только тогда он понимает, что сидит перед эспером почти голый. Он тут же вскакивает, натягивает одеяло до груди и хмурится. Его подпухшие ото сна веки и полные маленькие губки выглядят слишком мило вкупе с растрепанными волосами. — Как ты сюда попал? — пищит он снова. — Через дверь в этот раз, — говорит Минхо. Он садится на пол и откидывается, опираясь на руки за своей спиной. — Тебе не обязательно прятаться. Не после того, что произошло в комнате Чонина пару дней назад. Джисон прекрасно помнит, как Минхо жался к его обнаженной груди, как он терял рассудок от процесса, что сам и запустил. И эти воспоминания не сильно помогают ему в преодолении утренней эрекции. Он сильнее заматывается в одеяло. — Я весь потный и воняю, мне нужно в душ, — говорит Джисон, плотно прижимая бедра друг к другу. — Ты убийца романтики, дорогой, — слащаво тянет Минхо. — Но я дождусь. И Джисон убегает. Срывается так быстро, что почти запутывается в одеяле и падает, но в последний момент успевает сохранить равновесие. Он бежит к выходу, цепляется пальцами за деревянный порожек, матерится и верещит, точно зная, что Минхо все успел рассмотреть. И только стоя под струями теплой воды, Джисон понимает, что, вообще-то, Минхо такой же мужчина, как и он, и по утрам тоже имеет некоторые проблемы со стояком. Эта мысль приносит облегчение его голове, а рука на члене — телу. Он никому и никогда не признается, что кончил позорно быстро, вспоминая лишь поцелуи и касания. В момент возвращения Минхо все еще находится в его комнате. Он заправил кровать, на которой растянулся, и смотрит в потолок. Его внимание перетягивают звук захлопнувшейся двери и Джисон. Убегая из комнаты, он не додумался прихватить одежду, поэтому завернулся в сырое полотенце и теперь стоит в комнате, думая, как будет одеваться. — Отвернись, — просит он Минхо, шагая к шкафу. Минхо игнорирует. Он проводит взглядом его ноги. — Давай уже! Отворачивайся. Эспер гнусаво хихикает, но перекатывается на бок, утыкается лбом в стену и причитает, бубнит что-то о том, что он все уже видел. Джисону хочется запустить в него парой трусов. — Хочешь провести этот выходной вместе? — спрашивает Минхо. Голос его звучит глухо и немного неуверенно, словно он переживает, что Джисон откажет. Джисон хотел проспать этот день. Или проваляться в кровати, набивая желудок вкусной, но неполезной едой. Но теперь, когда ему предоставили выбор, одинокое поедание чего-нибудь и валяние в крошках не кажется таким привлекательным, как прошлым вечером. Пока он натягивает трусы на свои мощные, но не такие, как у Минхо, ноги, он думает, что это было бы прекрасно, провести время с человеком, которому он предначертан. — Смотря что ты мне предложишь, а то у меня своя программа на этот день. — Хм, — Минхо вновь разворачивается и теперь смотрит на Джисона, успевшего натянуть лишь трусы. — Мы позавтракаем, потом навестим Чонина, погуляем кое-где, вместе приготовим обед, посмотрим фильм, а вечером… Я не задумывался так далеко. — Это… Насыщенно, — говорит ему Джисон, который планировал лишь спать и есть. — Но давай. Улыбкой Минхо можно освещать улицы по ночам: такая яркая в этот момент. И Джисон не может удержаться, чтобы не улыбнуться в ответ. Под тихую музыку с телефона Минхо они завтракают, иногда переговариваются. Минхо не стесняется прижиматься ближе, но стесняется Джисон, когда чувствует тепло чужого тела рядом. Он не то чтобы девственник, но он девственник. Его первая влюбленность оказалась не той самой, из-за которой бабочки в животе трепещут. Он не ощущал неловких касаний, не целовался втайне ото всех и не сбегал под покровом ночи на свидание. Вторая влюбленность его вызвана искусственно. Так думал Джисон первое время. Сейчас он считает, что нет ни одной реальности, в которой он не смотрит на Минхо. А еще не может даже представить, что эспер не относится к нему по-особому. Злость на того, что была в первые недели после того, как Ли поведал о своем знании, исчерпала себя. Она уменьшалась по мере того, как увеличивалась симпатия к местному шуту и кокетке. И, осознав свое положение, Джисон понимает, что однажды ему придется дойти до конца тот путь в постель, что ему пророчил Минхо. Он пытается задвинуть эту мысль подальше, не возвращаться к ней, но не может. Потому что Минхо, сидящий перед ним в поношенной майке с растянутым воротником и в широких трениках с пятном на левом бедре, кажется самым сексуальным и горячим среди всех людей, что Джисон знает. А еще он то и дело старается прикоснуться, утоляя свою жажду прикосновений, в то время как Джисон умирает и воскресает за секунду каждый раз. После завтрака, что прошел для Джисона в плотном сексуальном напряжении, они вместе идут к Чонину. Тот, четыре дня назад согласившийся играть бедного калеку, скрипит тонким голосом, едва завидев, как опускается ручка двери. Но когда гости обличают себя, эспер с облегчением выдыхает, все еще лежа неподвижно. — Как твои дела сегодня? — спрашивает Минхо. Джисон хватается за его предплечье и выглядывает из-за спины, словно нашкодивший ребенок, что прячется за родителем. Наверное, ему все еще немного стыдно за ту ситуацию, в которой он втянул Чонина в преступность. — Больно, — сдавив челюсти, шипит Чонин. Он отличный актер. — Но жить буду. Разговаривать с Чонином хочется, но возможности нет. Поэтому Джисон все то время, что Минхо хлопочет над эспером, сидит у его кровати, сжимая пальцы в своей ладони. Он безмолвно просит прощения и за запущенный процесс, и за поцелуй, хоть и знает, что Чонин и не начинал злиться. После недолгого визита к Яну Минхо отправляет Джисона одеться поприличнее, и уходит к себе, пообещав вернуться через десять минут. Вернулся он через восемь. Джисон считал, сидя на кровати. Он натянул легкий фиолетово-коричневый свитер, джинсы и кеды за пару минут. Вернувшийся Минхо довольно улыбается. Он рассказывает, что Хенджин выглядит до боли в сердце мило, когда сквозь сон жмется к Чанбину. Тогда Джисон тоже улыбается, осознавая, что вина, которую проводник испытывает, немного поубавилась. Минхо отводит его на каштановую аллею у муниципалитета. Он проводит Джисона через разлом, крепко держа за руку, а потом прижимает к себе. Внезапно и очень неожиданно для проводника, который пищит. — Спасибо, что согласился погулять со мной, — говорит ему эспер шепотом. Джисон мычит что-то неразборчивое, ощущая бесконечное тепло, и чувствует чувства. — Это очень мило, — говорит он, когда Минхо отпускает его. — Спасибо, что пригласил. Медленным шагом прогуливаясь, Джисон признается, что не хотел вылезать из постели в этот день. — Я нарушил твою спячку, — смеется Минхо. — Ты ведь мог отказаться. И в голове Джисона загорается огромное неоновое «нет», как только Минхо заканчивает говорить, но вот так резко выдавать его он не хочет. — Не мог, — просто отвечает он. — Не спрашивай, объяснить не смогу. — Хорошо, — отвечает Минхо. Он складывает руки за спиной, поднимает лицо к облачному небу и нежно улыбается. — Что ты хочешь посмотреть? Джисон задумывается. Он хочет спать, и оттого ему все равно на фильм, но, надув губы, он просит остановиться на одной из старых драм. Этот фильм Джисон смотрел давно, но он помнит, как сильно плакал во время просмотра. А еще помнит, как хорошо и легко ему стало после того, как он выпустил свои эмоции. По возвращении они сварили рамен с куриным мясом и кучей соусов. Джисон уплетает обед за обе щеки, не заботясь о том, что бульон остается на лице, которое Минхо рассматривает, не отрываясь. Потому что, когда дело касается вкусной еды, Джисон забывает обо всем на свете. Эспер, ласково улыбаясь, утирает соус со щек проводника. После обеда оба заваливаются на диван в гостиной, включают телевизор, смотрят заставку фильма и больше не возвращают своего внимания к экрану, потому что Джисон, набравшийся странной смелости, ложится на Минхо сверху. Он перестает замечать что-либо, снова попробовав мягкие губы эспера. Они целуются долго и лениво, перебирают губами и касаются языками. Джисон поскуливает в рот Минхо, когда тот проникает языком глубже. Он наслаждается мгновением близости так долго, как может. А через долгие десятки минут лизаний оба засыпают, прижимаясь телами. Первая неделя оговоренного бездействия проходит тихо и иногда даже скучно. Без вечных доставаний Чонина Минхо время за едой тянется мучительно долго, за столом висит напряженная атмосфера. Джисон выбирается на патруль, несколько раз попадает на окраины и без сил валится спать. Вторая неделя еще хуже. Люди из правительства, словно ухватив паранойю за хвост, таскают отряд туда-сюда, дергают по самым мелким причинам и издеваются, как могут, требуя подробные отчеты. Джисон зашивается в бумагах, как зашивается в них и Хенджин. Такое повышенное внимание к проводникам не привлекает внимания первое время. До момента как директор Ким вызывает обоих в кабинет и просит работать усерднее, потому как некоторые из глав министерств считают, что налоги, что идут на их содержание, расходуются впустую. В тот вечер Хенджин злится и много матерится. Он, запершийся в комнате с Джисоном, не может понять, почему именно их цепляют в этот раз, а потом приходит к выводу, что все из-за травмы Чонина. Но Джисон, в тот момент ощутивший желание защищать проводника всю жизнь, говорит ему, что это не так. Ему так сильно хочется рассказать о чертовых проектах и опытах, которые проводятся в подвалах исследовательского центра, что десна чешутся. Но все, что он может — это поддерживать негодование того, просить успокоиться и уверять в невиновности. К концу этой недели директор Ким объявляет об изменении формы отчета. Он собирает весь отряд в своем кабинете и с виноватым видом оглашает новые правила. Следуя из этого, Джисону и Хенджину после каждой вылазки, даже если в патруле, необходимо заполнять многостраничную форму, в которой требуется расписать все свои действия так подробно, как ни один из них не может даже запомнить. После собрания Феликс долго возмущается, пытается выяснить причину такого пристального внимания к проводникам, но Ким все извиняется и говорит, что это не его прихоти. А прихоти это были Чхве. Постепенно он запускает военных на улицы, оправдываясь усилением безопасности, не объясняет, от кого бережет людей, после берется за проводников, и каждый из отряда знает, что это не конец. Третья неделя проходит веселее. Чонин начинает подниматься и спускаться в общие комнаты. Он снова донимает Минхо, веселит своей болтовней и старательно отыгрывает выздоравливающего. Перед первым выходным за эти три недели Чонин признается, что больше не может вот так вот показушничать. Он почти умудряется расплакаться, глядя на Минхо. Тогда Сынмин говорит, что он может возвращаться к делам, и Чонин визжит от восторга. Он собирает вещи в небольшую сумку и без конца ноет о том, как сложно ему было кряхтеть и стонать, выдерживать полный жалости и негодования взгляд Чана. На выходной он едет домой, будучи самим собой. А Джисон решает остаться. Вся ситуация с исследовательским центром не дает ему успокоения. Он все не может определить роль отца в этой игре, боится даже подумать, что тот окажется причастным к плану по истреблению таких, как его сын. Проводив Минхо, он лежит на кровати и думает, что не сможет сдержаться и не спросить отца обо всем этом в первую же минуту встречи. Утром его никто не будит приятным ароматом вкусной еды. Да и время, в которое Джисон раздирает глаза, сложно назвать утром. Проснувшись после полудня, он, не потрудившись натянуть футболку, спускается в столовую в одних лишь шортах. За столом сидит Феликс. Он жует сэндвич и смотрит что-то в телефоне. Напротив него стоит глубокая тарелка с крышкой, прикрытая полотенцем, и Джисон, не сумев удержаться, подходит, чтобы рассмотреть ее содержимое. — С самого утра Минхо возник из воздуха и оставил эту хрень, — говорит Феликс, улыбаясь. — Думаю, это что-то, что приготовила его матушка. А еще он сказал, что обрубит руки каждому, кто не ты, если мы вдруг захотим все съесть. — Минхо здесь? — с воодушевлением спрашивает Хан. — Нет. Он был здесь минуты полторы. Даже за сотни километров он находит время, чтобы о тебе позаботиться. — Кто еще остался? — спрашивает Джисон, пока садится и притягивает к себе тарелку с тушеной свининой. Он закатывает глаза и сглатывает слюну, вдыхая прекрасный аромат. — Чанбин и Чан. Но Чанбин вроде в контору рванул. Сказал, что ему кое-что забрать из кабинета нужно. Джисон промычал согласно и принялся есть. Он шумно дышал и дергался, хватая горячие куски мяса, а Феликс смеялся. — Не хочешь прогуляться к озеру? — Какому озеру? — О, если бы ты почаще гулял ножками, а не бегал за Минхо через разломы, то заметил бы небольшое озеро в лесу за резиденцией. Джисон хмурится, глядя на эспера. Он уже хочет ответить ему, но добрая улыбка Феликса сообщает, что он не имеет в виду ничего плохого, а Хан выдыхает свое раздражение. — Давай, — соглашается он. — Только доем. — Конечно, — хихикает Феликс. — От еды тебя и война не отвлечет. Я пойду переоденусь. Он окидывает Джисона последним взглядом, поправляет выбившуюся на глаза прядь волос и молча покидает столовую. Дверь за ним захлопывается, и чувство голода Джисона становится еще острее. Феликс ведет проводника по бесконечным извилистым тропам, где нет ничего, кроме множества деревьев и кустарников с острыми ветвями. Джисон начинает беспокоиться, что тот заблудился, но вдруг у входа на поляну появляются очертания озера. Внезапно он чувствует легкое дуновение ветерка, которое приносит с собой запах свежести и чистоты. Джисон открывает глаза и видит, что озеро окружено высокими деревьями с пышными кронами, которые создают прохладную тень. Вода в озере прозрачная и спокойная, а на ее поверхности играют солнечные лучи, создавая радужные переливы. Усевшись у берега, Феликс с упоением впитывает солнечный свет, поддерживая глупый разговор о чем-то незначительном. Слово за слово их беседа набирает обороты, а в момент, когда они касаются академии, оба на долгие две минуты замолкают. Потом Джисон делится своей жизнью в те времена, а Феликс своей. — Когда ты знаешь чужие секреты — не круто, — говорит Феликс. — Люди всегда боятся общаться с теми, кто может заглянуть в самые позорные моменты их жизни. — Я знаю, — отвечает ему Джисон. — А еще люди почему-то боятся тех, кто немного отличается. — Я слышу твою боль каждый раз, когда вижу тебя. Это как… Будто к коже прикладывают горячую кочергу. Ты знал, что телепатия, сопровождающаяся повышенной эмпатией, всегда обещает помутнение рассудка? — Нет, — отвечает честно Джисон. — Но я знал, что некоторые эсперы могут больше, чем один фокус показывать. — Все так. Минхо, например, не только бегает в пространстве сам, но и может порталы рисовать. А Сынмин-и подвластна временная лента. Время течет неумолимо, и каждая секунда молчания эспера кажется вечностью. В животе Джисона зарождаются тревожные ощущения, словно маленькие узелки беспокойства. — К чему ведешь? — К тому, что моя эмпатия заставляет меня скулить от душевных страданий иногда. Я не хочу знать чужие мысли, не хочу чувствовать их эмоции. Но, бывает, Сон-а, что я просто слышу их, — хмыкает Феликс, присаживаясь рядом и опуская пальцы в воду. — Не думаю, что я должен был, но я услышал кое-что. Это как хранить чужой секрет, который подслушал. Иногда так и подмывает рассказать, обсудить с кем-нибудь, но понимание того, что тебя не просто так отбросили, останавливает. Некоторые вещи приходится носить в себе слишком долго, как и делать вид, что все прекрасно. Сердце Джисона принимается бешено стучать, поэтому он пытается применить метод, которому научился в академии, снова и снова сталкиваясь с тотальным игнорированием: делает медленный и равномерный вдох, задерживает дыхание до тех пор, пока сердцебиение не замедляется, затем выдыхает и еще немного задерживает дыхание. Однако сейчас этот способ действует не так эффективно, как раньше. Возможно, всему виной Феликс, продолжающий рассказ. — Нет средства, что заставит тебя не чувствовать себя одиноким. Но иногда мне кажется, что я впадаю в безумие. Не могу разделить собственный внутренний голос и чужие мысли. Я предпочитаю считать, что все нафантазировал. Как думаешь, так легче жить? Скрестив руки, чтобы унять нарастающую тревогу, Джисон снова делает глубокий вдох и задерживает дыхание, пристально глядя на свое скачущее отражение на водной глади. Он не видит лица того, но чувствует на себе пронзительный взгляд. Этот взгляд будто бы проникает в самую глубину его души, и, на мгновение охваченный паникой, он думает, что тот все знает. Феликс все знает. И узнал он не вчера. Медленно выдыхая, Джисон пытается успокоиться. Убеждать Феликса в его безумии неправильно, поэтому он делает то единственное, что может. — Тогда спроси сам, — натягивает он нервную улыбку на лицо. — Если сомневаешься в реальности услышанного, спроси того, кто эти мысли распускает. Темно-карие глаза Феликса на мгновение встречаются с глазами Джисона в дребезжащей воде, а затем он медленно поднимается и обходит его вокруг. Феликс принимается собирать пушистые сухие ветви травы, формировать из них прелестный букет, а Джисон все так же сидит, смотрит на эспера и отчаянно пытается не думать о секретах, что назло рвутся наружу. Они возвращаются, снова перекидываясь шутками, словно Феликс не признался Джисону в своем знании, а Джисон не подтолкнул его к мысли о том, что надо бы разобраться. И только лежа в своей кровати, Джисон понимает, почему Сынмин так отчаянно пытается отгородить Феликса. Потому что они ввязались в войну, а там, где война, много страданий. Способен ли один человек пропустить их все через себя и остаться самим собой? Он сомневается. Сынмин, видимо, тоже. Следующим утром Джисон просыпается от возни Хенджина. Тот, слишком уж воодушевленный, натягивает форму. Его отросшие темные пряди прилипают к лицу, будучи все еще влажными после душа. — Куда ты такой счастливый? — скрипит Джисон, повернув к нему голову и открыв один глаз. — На работу. Мы сегодня с тобой в патруле. — Спешу тебя огорчить, но у нас куча ненаписанных отчетов. Чан тебя из здания не выпустит. Хенджин замирает. Его пухлые губы теряют прекрасный изгиб улыбки, а глаза сужаются. — Ты брешешь? — шипит он, уперев руки в бока. — Если бы. Я не выходил на улицы уже… Дней шесть, наверное. Ты, вообще, брался за отчеты? Они же тебя накажут. — Спасибо, что разбил мои мечты, — ноет Хван, присаживаясь на край матраса. — Они вывели нас из игры, — бурчит Джисон, не особо задумываясь. — Кто? Из какой игры? — Забей. Джисон поднимается с кровати, похрустев всеми суставами. Он быстро принимает душ, натягивает форму и спускается позавтракать. Этот день обещает быть слишком долгим и нудным, как многие дни впереди, в которые он вынужден будет отчитываться за каждый вдох. Взгляд Минхо, что хлебает зеленый чай и игнорирует Чонина, скользит по изгибам тела Джисона, задерживаясь на изящных руках и вытянутой шее. Затем он смотрит ему в глаза и, слегка приоткрыв рот, посылает воздушный поцелуй. Этот жест заставляет Чонина скривить лицо, изобразив рвотный позыв, а Джисона покраснеть ушами и щеками. Весь день он вспоминает этот поцелуй. Не может отделаться от мысли, что это было слишком приятно, что хотелось большего, пока заполняет чертовы отчеты, сидя напротив посеревшего от усталости Хенджина. От его вида во рту Джисона скапливается горечь. К вечеру в здание «Эгиды» возвращаются Минхо и Феликс, что осуществляли обход центральных улиц. Второй устало наваливается на Хенджина, начинает рассказывать, как сильно устал и как хочет вернуться и уснуть с кем-нибудь в обнимку. Хван его желание поддерживает, поэтому, когда Минхо открывает проход в резиденцию, они оба радостно шагают на ту сторону. — Не хочешь прогуляться? — спрашивает Минхо, касаясь кончиками пальцев запястья Джисона. — Хочу. Голова кипит от кучи букв. Прогулка, обещанная Минхо, выходит короткой. Буквально в несколько шагов, что приводят обоих на поле космей, где, развалившись на покрывале, их ждут Сынмин и Чонин. Чанбин сидит поодаль, сложив руки на груди, и отбивается от словесных нападок двух гиен, что гогочут на весь простор. Его лицо покрылось красными пятнами, а черты исказились от гнева и желания посмеяться. — О чем болтаете? — щебечет Джисон, падая между эсперами. — Ни о чем, — тут же говорит Чанбин. Минхо тихонько подходит к покрывалу, скидывает обувь, садится и притягивает проводника к себе, размещая его между своих ног. А после, уложив подбородок на его плечо, говорит: — Ну что там слышно? — Уен молчит, — отвечает Чонин. Он вмиг становится серьезным. — На улицах куча военных. Я слышал что-то о комендантском часе. А еще два дурня позавчера болтали между собой о какой-то новой перерегистрации эсперов. Типа какой-то отдельный слой населения будет. — Как это понимать? — А вот так, что, скорее всего, помимо жучков вот сюда, — Сынмин указывает пальцем на свой имплант между ключиц, — нам введут какую-нибудь отслеживающую хрень. Или они нашли способ нас контролировать. — Нельзя это допустить, — говорит Минхо, и все его поддерживают. — Это просто слова двух рядовых, — жмет Чонин плечами. — Может, они услышали что-то и сто раз переиначили. — Но ведь проводников они закрыли по кабинетам, — говорит ему в противовес Сынмин. — О, кстати, — дергается Джисон, отчего Минхо крепче сжимает свои руки на его талии. — Феликс знает. Два слова, что раскрывают внутри Сынмина пропасть и заставляют тишину воцариться. Две секунды, и Сынмин дергается, чтобы схватить Джисона за руку, но оказывается грубо остановлен. — Что сказал? — спрашивает тихонько Ким, а после повторяет, но громче. — Он знает. Сам мне рассказал вчера. Ну, не прямо, а намеками, — Джисон жмется спиной к Минхо, что, отделив руку от тела, держит Сынмина за воротник. — Или ты думал, что никогда он не слушал твои мысли? Ты забыл, с кем делишь постель? Ким Сынмин, всегда собранный, немного глуповатый, но чертовски сильный, оседает растерянным ребенком на покрывало. — Он все знает, — еще раз повторяет Джисон. — И, думаю, не злится на тебя. Ты правильно сделал, что не втянул его в это, но мне показалось, что он слегка обижен на то, что ты не рассказал. — Это плохо. Голос Чанбина звучит тихо, и тревога отзывается в Джисоне громким звоном колоколов. Грустный смешок звучит позади, на этот раз тише, но он чувствует его каждой клеточкой спины и бедер. — Это уже случилось, — говорит Минхо, отпуская Сынмина. — Нет смысла устраивать разборки. Просто наблюдай за ним более тщательно. Будем ждать вестей от Уена, а потом решим, что делать. Но не смей подавать и виду, что ты знаешь о его осведомленности, — обращается он к Сынмину. — Да, Минхо прав, — вклинивается Чанбин. — Если он знает давно и признался в этом только вчера, то пусть все так и остается. Он скажет тебе самому первому, если что-то случится. Сынмин кивает. Он набирает полную грудь воздуха, медленно его выпускает и распахивает глаза. От его вспышки гнева не остается и следа. — Все, валите отсюда, — торопит их Минхо, лениво раскрывая проход. За Чанбином разлом закрывается, оставляя двоих наедине. Минхо разворачивает Джисона к себе и падает на спину, утягивая проводника за собой. А потом поднимает голову и целует. Так сладко и нежно, что Джисон чувствует, как его коленки дрожат. Он пытается найти более удобное положение, садится на Минхо, обхватывает бедрами его тело, опускает локти на покрывало по обе стороны от головы эспера. Позволяя себя целовать, он извивается на Минхо, скулит в поцелуй и блаженно млеет. Руки Минхо медленно расстегивают куртку формы, вытаскивают футболку из штанов и пробираются под нее. От этих касаний Джисон дрожит. Он все еще девственник, а Минхо в открытую заявляет о своем желании, но что полностью лишает проводника всякого рассудка, так это вскинутые бедра того и упершееся кое-что в его поджавшийся зад. — Минхо, — скулит Джисон, касаясь своим языком его. — Минхо. Он сам не осознает, что делает, сидя верхом на Ли. Не понимает, как двигает бедрами, не может осознать, что его движения делают ему приятно. И только тогда, когда Джисон опускает руку ниже, чтобы потрогать себя, Минхо с усталым вздохом отстраняется и отодвигает того, крепко держа за плечи. Джисон ощущает себя голым. Он возбудился от поцелуев, сидел на Минхо, крепко держа свой член через плотную ткань форменных штанов. Успокаивало лишь то, что Минхо завелся не меньше. Но тот момент, где он оттолкнул проводника, вселял много неуверенности. — Сон-а, ты такой замечательный, но я не могу трогать тебя вот так. — Как? — Так откровенно, — шипит Минхо. — Но я хочу. И ты тоже. В чем проблема? — В том, что ты еще не мой. Не хочу делать это, не находясь в отношениях. — Хорошо, — соглашается Джисон. — Давай встречаться, Минхо? — он выдавливает эти слова слишком жалобным стоном и проезжается своим пахом по паху Минхо. Тот крепко сжимает зубы. — В тебе говорит возбуждение. — Не-а, во мне говорит желание обладать тобой, — тихо говорит Джисон. Он рискует и опускается губами на бледную кожу шеи того, оставляя едва ли ощутимые поцелуи. — А еще я хочу быть твоим. Ты же так долго ждал. Легкие причмокивания сопровождаются тяжелым дыханием. Минхо выгибает шею, подставляясь под губы, позволяет Джисону двигаться в мучительно медленном темпе. — Хочешь отказать мне? — спрашивает Хан, оторвавшись от шеи. Он замечает маленькие синие пятнышки, разбросанные по коже, размером в головку булавки. — Хочу быть с тобой. Джисон замирает, ощущая, как воздух застревает в горле. Кажется, каждая клеточка его тела наполнена присутствием Минхо. Его ноги, бедра, живот и грудь — он чувствует его, его прикосновения сквозь одежду горячие, словно пляжный песок, что весь день провел под летним зноем. Чувства Джисона смешиваются, и он делает глубокий вдох, наполняя легкие свежим цветочным ароматом. — Тогда ты будешь моим? — Буду. — Ну так поцелуй меня уже и покажи наконец мир удовольствия. Минхо не отказывает ему, целует, трогает языком и скользит руками по груди под футболкой. От сильнейшего возбуждения Джисон стонет. Он ощущает легкую боль и помутнение рассудка. Но это отличается от процесса поглощения. Почти незаметно для него Минхо расстегивает пуговицу и ширинку, расправляется с этим же на штанах Джисона и, невзирая на дневной свет и нахождение в поле, соединяет два члена, крепко обнимая их ладонью. Джисону кажется, что только от этого он может кончить, но потом Минхо принимается медленно двигать кулаком, и Джисон открывает для себя новый мир ощущений. Он тает, как кубик сахара на языке. Это так сильно отличается от его собственной руки, а еще чувствовать своим членом тепло чужого кажется для него верхом наслаждения. Он сдерживает себя каждую секунду, отдаваясь на растерзание языку Минхо. — Не держи себя, — просит эспер, сжав небольшой ладошкой две головки. — У меня никогда такого не было, — признается Джисон, падая лбом на ключицу того. — Пожалуйста, я сейчас взорвусь. Хмыкнув, Минхо продолжает движения. Джисону не нужно много времени, чтобы испачкать горячей спермой руку эспера, как и Минхо не сдерживается, утопая в ласкающих слух стонах. Возвращаются в резиденцию под утро. Немного рассеянный после долгожданной близости и нового статуса отношений Минхо открывает проход в гостиную, совсем не подумав о том, что проще выйти в коридоре напротив двери проводника. После ослепительно яркого солнца мрак гостиной кажется непроходимым и густым, но оба кожей чувствуют, как встретивший их Чан окатывает их ледяным взглядом. Джисон снова смотрит на Минхо. В темноте ночи он выглядит еще лучше, чем под солнечным светом. Высокие скулы, нос прямой, как лунный луч, и полные, широкие губы. Его лицо такое, которое любой художник захотел бы запечатлеть в камне или нарисовать. Однако в его чертах сквозит холодность, появившаяся после взгляда на координатора. Чан стоит у дивана со стаканом воды в пижамных шортах и недоуменно рассматривает хихикающую парочку, что пытается прокрасться к лестнице. — Где вы были? — звучит стальным голосом. Джисон хочет ляпнуть что-то про поле, мир удовольствия и седьмое небо, но Минхо, что возвращается в реальность слишком быстро, сжимает его руку, предостерегая. — Это не должно тебя касаться, — говорит он координатору. — Где вы были? — повторяет тот вопрос, выделяя каждое слово, чем говорит, что отказ на ответ не принимается. — На свидании, — пищит Джисон. Он переплетает пальцы с пальцами Минхо, прижимает ладони друг к другу и поднимает выше, чтобы показать. — Мы… Мы встречаемся, — говорит он, не сдерживая искреннюю улыбку. В серебристых лунных лучах он замечает, как плавные очертания улыбающихся губ Минхо смягчают строгие линии лица, делая их почти теплыми. — Вы ходили ночью на свидание? — А когда? Вы завалили меня кучей бумажной работы так, что я в туалет сходить время выкраиваю. Мне выходные только снятся. Кажется, что это нытье Джисона производит нужный эффект и лицо Чана расслабляется. Он даже давит улыбку, не самую искреннюю, но вежливую. — Поздравляю и все дела, — говорит он, после чего разворачивается и идет к себе. И Джисон выдыхает едва слышно, а Минхо расслабляется, когда Чан останавливается, чтобы снова посмотреть на них. — А куда ходили? — спрашивает он, внимательно глядя на проводника. — Что за допрос? Ты не доверяешь нам? — К озеру. За резиденцией есть небольшое озеро, если пройти глубже в лес, — перебивает Джисон, уверенно проговаривая вранье. Чан на секунду задумывается, а после кивает. То ли себе, то ли двоим напротив. И уходит.