Стеклянные бархатцы

Приглушенный звук, который Джисон издает в ладонь, есть порождение чистой, необузданной ярости. Слева раздается мрачный смех, на этот раз тише, но он чувствует чужое раздражение на ментальном уровне. Этот смешок повторяется снова через две минуты тишины, нарушаемой лишь шуршанием бумаги. Следующим утром после нежного единения с Минхо, Джисона и всех остальных приглашают в рабочий кабинет в резиденции. Чан будит их намного раньше положенного, при этом пыхтит злостью и яро демонстрирует раздражение и недосып. Теплое, греющее душу дыхание Минхо овевает его щеку, пока они спускаются по лестнице в кабинет. Но в горле Джисона то и дело застывает воздух. Он предчувствует что-то нехорошее, что-то, что обязательно повергнет его, вечно спокойного и уравновешенного, в ярость. Предчувствие не ошибается. — В руках у каждого копия контракта, что вы заключили с компанией в первый день службы. Кто-то подписал его много лет назад, кто-то намного меньше, но один факт остается неизменным: вы все читали его. От его решительных слов по рукам Джисона бежит дрожь. Он поднимает голову вверх и туда же устремляет глаза. Чан, поймав его взгляд, склоняет голову к плечу в вопросительном жесте, и густые пряди кудрявых волос падают на его щеки. Он будто пленит его взор, и Джисон не может отвести глаза. — Пункт 9.2, — говорит координатор, глядя острым, словно кинжал, взглядом в глаза проводника. — Служащие лишаются возможности вступать в романтические или интимные отношения с коллегами. С левой стороны снова звучит презрительный смешок. К горлу Джисона подкатывает отвратный ком. Он тут же понимает, что это из-за них. Они стали причиной сегодняшнего собрания. В тот момент ему становятся четко понятны предостережения по поводу Бан Чана, что в первый день показался милым и дружелюбным человеком. — Это значит, что все ваши попытки будут сочтены за нарушение условий контракта, что влечет за собой наказание. — И ты поэтому нас разбудил? — возмущается Хенджин. — Из-за этой ерунды? — Эта ерунда, как ты сказал, очень мешает выполнению работы, — шипит координатор, стреляя взглядом в Хвана. Он снова обводит всех взглядом, задерживаясь чуть дольше на лице Джисона. И проводник думает, что, будь он наделен такой же силой, как Феликс, то обязательно не постеснялся бы послать того нахрен. — С этого момента, — говорит координатор, — если я замечу любое проявление ненужных чувств или посчитаю, что вы нарушаете вышеупомянутый пункт, я немедленно доложу руководству. Или кто-нибудь хочет признаться сам? Джисон чувствует озноб, хотя Чан и не высказывает им претензии по поводу ночного свидания. Его слова звучат так, будто у него есть достаточно сил и власти, чтобы лично разрушить все те малые крохи, что они с Минхо выстроили. Он безвольно опускает руки. Ему ясно, что перечить или спорить с Чаном не стоит. Нужно выразить благодарность за помощь — помощь, о которой он не просил — а затем попытаться отдалиться от него, избегать столько, сколько потребуется, потому что отдаляться от Минхо он даже не думает. Если вдруг перед ним встал бы выбор: вредный эспер или карьера, он бы без сомнения научился совмещать это так, чтобы никому не доставляло дискомфорта. Или выбрал бы Минхо. Усмехнувшись своим мыслям, Джисон сжимает кулаки под столом. Еще полгода назад он не знал о существовании эспера. Точнее знал, но в другом свете. А сегодня он готов сражаться за свои отношения. — Всем понятно? Нестройный гул голосов согласно мычит, и Чан, взмахнув рукой, распускает всех. Минхо, едва ли вскочив, хватает Хана за руку и тащит к двери, наплевав на все взгляды координатора. Джисон уверен, что если бы тот мог, то обязательно показал бы ему свой член в знак протеста. Эспер тащит его по лестнице, пыхтя злостью, волочит за собой по коридору, скривив устрашающее лицо, будто ведет Джисона на эшафот. — Что ты делаешь? — только и успевает спросить Джисон, когда Минхо тащит его в их с Хваном комнату, хлопает дверью, а после вжимается своим телом в его. — Минхо? Он шикает на Джисона, и проводник напрягается, как натянутая тетива лука. Нос Минхо касается его щеки, и он замирает по другой причине. Его губы так близко, что почти касаются уголка рта, но внутри смешивается недоверие, гнев и какое-то странное предчувствие. — Пожалуйста, поцелуй меня, пока я не вернулся и не разнес чертового Чана и ебучую «Эгиду». Когда губы Джисона соприкасаются с губами Минхо, первый чувствует, как внутри все трепещет. Его теплые губы кажутся одновременно мягкими и твердыми, они соблазнительно отвечают на каждое движение. Джисон замирает, двигая лишь ими. Он захватывает его нижнюю зубами и слегка прикусывает, а Минхо, воспользовавшись, наклоняет голову и углубляет поцелуй. Теперь его губы уже не кажутся мягкими. По телу Джисона пробегают мурашки. Но когда он проводит языком по его языку, внутри вспыхивает развращающий, опьяняющий трепет. Минхо проводит руками по его рубашке, по груди. Кончики его волос касаются щек. Проводник сжимает шелковистые пряди и притягивает его ближе, прижимаясь к низу его живота. Его рука соскальзывает к бедру, обхватывает ягодицу. Он сжимает, и Джисон вскрикивает в его рот от удовольствия и боли, пронзивших его тело. Губы разъединяются, и Минхо прижимается своим лбом ко лбу Джисона. На мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь стуком сердца и прерывистым дыханием. Эспер опускает руку на его талию, и через секунду проводник чувствует, как раздражение сменяется на желание обнять и никогда не отпускать. Джисон разжимает пальцы, освобождая его волосы, и его руки опускаются на грудь Минхо. Под ладонями сердце колотится очень быстро. Момент единения нарушает неуверенный стук в дверь. Джисон что-то мычит, и в проеме показывается темная макушка Хенджина. — Надо бы поговорить нам, — тихонько говорит он, опуская глаза, словно в извинении. — Идем, — Минхо берет одну из рук Джисона, что лежит на его груди, и ведет. В комнате Феликса и Сынмина собрались все, кроме координатора. Сам Феликс сидит рядом с Кимом, опустившись виском ему на плечо, Чонин ходит из угла в угол слишком медленно для него, а Чанбин, нахмурившись и сложив руки на груди, разглядывает пол. Кажется, в нем ничего не изменилось, но стоило проводнику появиться, как его черты смягчаются. Хенджин садится рядом, но не слишком близко. Кажется, он смущается. Или слишком старательно скрывает вообще все. Джисон бы даже и не знал об их теплых отношениях, если бы не тот случай в ванной несколько недель назад. — Ну? — начинает Ян. — И что это было? Почему он вдруг решил собрать нас? — Это очень странно, конечно, но никто из нас никогда не давал повода даже подумать лишнее, — Сынмин задумывается, прижимая щеку к макушке Феликса. Эспер выглядит измученным. — Это я, — тихо признается Джисон. Его голос хрипит. — Этой ночью Чан поймал нас с Минхо, когда мы возвращались с поля, и мне пришлось наврать, что мы были на озере. Шесть пар глаз устремляются на него, и лишь один — с теплотой во взгляде. — Я сказал, что мы были на свидании. А еще распиздел, что встречаемся. — Блять, — фырчит Чанбин. — Это все объясняет. — Вы встречаетесь? — Чонин подлетает к Минхо, снова повисая на его плече, как маленький шебутной котенок. После устного подтверждения от эспера в комнате начинаются переговоры. Громкость голосов нарастает, пока Феликс не говорит, что готов покинуть службу, если вдруг понадобится. Джисон подтверждает. А Сынмин, взяв момент за хвост, просто просит не отсвечивать перед начальством, вести себя как положено и не говорить глупостей. Чанбин и Хенджин их поддерживают. Молчит лишь Минхо, и Джисон, знающий, что он готов не просто уйти, а разрушить всю «Эгиду», понимает его молчание. И когда все расходятся по комнатам, Минхо, пользуясь невнимательностью Джисона, снова проводит указательным пальцем по позвоночнику, а после хитро улыбается, пока уходит. И Джисону, чтобы избавиться от ощущений фантомных прикосновений, приходится повторно принять быстрый душ, испустить напряжение и поселившееся возбуждение от одного лишь прикосновения. Он чертыхается, когда уже в комнате натягивает форму, ругает Минхо и свое чертово тело. Весь рабочий день Джисон проводит за бумагами. Один отчет заканчивается, начинается другой. Ему до одури хочется все бросить, снова выйти на улицы и заняться тем, для чего пять лет упорно учился. Хенджин же, поймав полную безнадегу и в нее же погрузившись с головой, носится туда-сюда: в столовую за водой, на склад за канцелярией, в зону отдыха за болтовней. Кажется, что утренний разговор координатора разбудил в нем что-то новое и ненасытное. Всегда спокойный и меланхоличный Хенджин теперь выглядит так, будто готов крошить кости в порошок. Его миловидное личико, высокое и худое тело, длинные темные волосы создают ему образ паиньки. Дерзкой паиньки. Но Джисон знает, что Хенджин может быть страшен. Он надеется на это. От размышлений отрывает хлопок двери. В одно мгновение Хван стремительно огибает стол и останавливается в нескольких шагах от Джисона. Желание вжать голову в плечи возникает одновременно с желанием уставиться на проводника. Но Джисон и не дергается, не поддавшись ни одному из этих импульсов. — Чего тебе? — спрашивает он, когда идет четвертая минута нависания над душой. Из-за такого пристального внимания Хан замечает, как начинает путаться в словах и делает кучу ошибок. Пальцы того, длинные и изящные, пробегаются по кончику стола, что не застелен бумагой. — Вы встречаетесь, — говорит он тихонько. И тогда до Джисона доходит. Будто снежный шар догоняет его и размазывает по земле. Хван изнемогает от эмоций не из-за Чана, а из-за его откровения. Хан быстро накрывает пальцами свой ярко-красный имплант, будто боится, что тот отрастит уши. — Чего верещишь? — шепчет он слишком агрессивно. — Так я же тихо спросил! — отвечает ему точно так же Хенджин. Он опирается руками о стол, чтобы буквально нависнуть над Джисоном. — Не то чтобы я не знал. Ну, то есть все мы знали, что это произойдет, но вот так вот быстро… Его слова затрагивают самые тонкие струны души Джисона, пробудив давно забытые чувства, что он старался похоронить, покинув академию. То малое, что он мог желать в этом мире, теперь стало его, и не важно, как долго или нет он приходил к этому. И его не волнуют последствия. Он решительно смотрит Хенджину в глаза, не отводя взгляда. — Чему быть, того не миновать, — с важным видом шепчет Джисон. Его взгляд полон скептицизма и недоверия. — И ты сразу растрепался, — закатывает Хенджин глаза. — Это вышло… Случайно, — быстро пролепетал Хан, понимая, что оправдать свой поступок не сможет, потому как Хенджин и не в курсе ни о каких попытках переворота власти. — Ладно уж. Я не осуждаю. И очень даже рад за Минхо. А то он заебал тяжко вздыхать. Слова Хенджина окутывают Джисона как мягкий шелк. Ему не хочется работать дальше: от букв тошнит, как и от бумаг. Он смотрит на свои пальцы, изрезанные ее острыми краями, и хочет лишь избавиться от приказа писать эту белиберду. Хенджин же, удовлетворенный глупым и бестолковым перебрасыванием фраз, садится на свое место и занимается работой. Уже ближе к вечеру голова Джисона гудит от того, как сильно он заставляет себя работать. Он возвращается в резиденцию едва ли в состоянии стоять, но не может уйти спать, не поев. В столовой все эсперы занимаются своими делами, не приступая к еде, пока оба проводника ни переодеваются и ни спускаются. И только тогда, когда Джисон, не обращая ни на что внимания, набивает щеки, а Хенджин хрюкает в тарелку, остальные принимаются за еду. — Как продвигается работа в офисе? — спрашивает ровно Чан, словно насмехаясь над тем, что двоих проводников заперли в душном кабинете, заполненном пылью и запахом чернил. — Великолепно, — мямлит Джисон с набитым ртом. Тихий голос, полный призрачной печали, звучит в его голове, словно эхо. «Ложь». Он решительно игнорирует замечание Феликса, одаривая его наигранно сердитым взглядом. Эспер в ответ лишь извиняющимся жестом жмет плечами и улыбается. — Когда мы уже выйдем работать? — обращается к Бану Хенджин. — Сколько можно? Зачем нас тогда держат в конторе? Мы не машинисты, мы проводники, и наше место — рядом с ними, — обводит он рукой собравшихся. — Какого хрена вообще? — Это не я решаю, — отвечает все тем же тоном Чан. Джисону живот крутит от его голоса. — Ладно. Подам прошение на увольнение, раз завелась эта шарманка, — ляпает Хван, снова зарываясь носом в тарелку. Все смотрят на него, а сам он поднимает глаза лишь на Феликса. Джисон решает, что переговариваются они мысленно. После напряженного ужина Хан идет к себе, чтобы разгрузить голову во сне, но схвативший его за руку Чанбин, что тащит его в свою комнату, прозрачно намекает, что не бывать этому. Джисон тяжело вздыхает и подчиняется. Внутри его ждут все причастные к мятежу. Не произнося ни слова, они переходят на поле, в той же тишине занимают места на покрывале и выдыхают. Минхо, как делал это всегда, ложится на бедра Джисона, подложив руки под голову так, чтобы кожа Джисона под его ладонями трепетала от жара. — Уен сегодня мне ответил. Он оставил послание через маму, — чуть смущенно говорит Со. — И что сказал? — Предложил встретиться послезавтра в одной из небольших деревень. Я думаю, что они сейчас там кантуются. По шее Джисона бежит холодок. Он хочет присутствовать, но заведомо предполагает, что его снова оставят не у дел. — Все идем, — говорит Минхо, словно может прочесть мысли Хана. — Ну, конечно, все, — поддакивает Сынмин, Чонин тоже согласно крякает. — Это может быть ловушка. И тогда мы в команде сможем не стать идиотами. — Ты и без команды идиот, — хихикает Чонин. Его смешок никто не подхватывает. — Тогда идем спать, — поднимается Минхо. — Я соберу всех перед выходом через два дня и постараюсь вывести поближе к деревне. И Джисон так благодарен, что готов расцеловать его, но спать хочется сильнее, поэтому он лишь легонько чмокает эспера в уголок губ, стоя перед дверью своей спальни, а после скрывается в комнате и засыпает под тихое сопение Хенджина. В назначенное время Джисон идет впереди. Чонин, сбегавший туда и обратно еще в первые две минуты, отказывается говорить, лишь бурчит, что им всем нужно посмотреть собственными глазами. Его лицо выражает мягкость, подобную той, что бывает у куска черствого хлеба. Впереди в небо вьется небольшой дымок, и это напрягает идущего рядом Сынмина. Он держит руку с диском перед собой, готовый защищаться или атаковать в любой момент. Замыкающий толпу Чанбин держится в огромном напряжении. Он громко дышит, кажется, понимая, что их ждет. Реальная же картинка заставляет Джисона задохнуться. Сжимается горло от переполняющего ужаса, и он решительно прогоняет эти мысли, пока они не становятся еще более мрачными и тяжелыми. Отвернувшись от всего открывшегося, Джисон делает глубокий, медленный вдох. Густая и безжизненная ярость проникает в его душу с каждым новым глотком воздуха. Приветствуя ее, он позволяет ей наполнить каждую клетку своего тела и проникнуть в самые глубины души. Он не хочет стать таким же, как и деревня, в которую они вошли: пустая, выжженная и безжизненная. Ее жители теперь бездомными душами скитаются по миру. — Это шутка? — подает голос Минхо. Он садится на корточки у кучи пепла, что когда-то был домом. — Сомневаюсь, — говорит ему Чонин. — Нет ни одного жилого дома, и я думаю, что тут поработал эспер. Чанбин, подошедший тихонько, соглашается. Вся деревня оказывается сожженной. От домов остались кучи ничего не значащего пепла и недогоревшей древесины. Потребовалось не больше двадцати минут, чтобы пройти ее целиком. И еще минут десять на то, чтобы понять, что спаявшиеся обгорелые отростки — не дерево, а человеческие тела. Что-то внутри Джисона щелкает и разрывается, и он слышит свой надломленный всхлип. Непрошеные слезы обжигают глаза и текут по лицу, пугая его. Внутри поднимаются неведомые ранее чувства, наполняя сердце и сбивая с толку разум. Минхо притягивает его ближе, прижимает лицо к своей груди и гладит по спине, хотя Джисон чувствует, как тот дрожит. Превозмогая возникшую головную боль, Хан обещает, что с ним все будет хорошо, и отходит. Он осторожно обходит кучу недогоревших людей, несколько раз давит приступ тошноты, а после равняется с Чанбином. — Что думаешь? — спрашивает он, заглядывая в белое лицо. — Это предупреждение? — предполагает тот. — Они ведь могли сделать это специально перед нашим приходом. — Как это грубо, — наигранно обиженный голос заставляет всех обернуться. Будто из ниоткуда в нескольких метрах от них возникает мужчина в сером плаще. Его светлые голубые глаза резко контрастируют с рыжими волосами. Лицо выглядит молодым, но от носа и до губ залегают складки. Минхо тут же подходит к Джисону, как и Сынмин присоединяется к ним. Чонин же вмиг исчезает, а через секунд десять появляется, тяжело дыша. — Больше никого. — Но вы и нас не заметили. Джисон только после замечания обращает внимание на переступающего с ноги на ногу Чонхо. Его лицо кажется зеленым, губы поджаты, а брови сведены к переносице. Очевидно, что ему нехорошо от нахождения здесь. Сердце Джисона сжимается от вида эспера, что не старше его самого. — Это ты сделал? — материализовывается перед ним Минхо. Он выглядит устрашающе. — Зачем мне убивать невинных? Тон эспера игривый, и это совсем не внушает доверия. Чанбин устало вздыхает. — Ладно, — громко говорит он. — Давайте проясним. Это сделали не вы и не мы, но именно вашей идеей было тут собраться. Что за сюрпризы? В глазах рыжего нет ни искры света, ни блеска жизни, ни намека на веселье, которые бы гармонировали с изгибом рта. В них скрывается леденящий душу страх человека, преследуемого и гонимого. Джисон смотрит в них завороженно и не сразу понимает, что черты того меняются. Его лицо становится темнее, маленькие лучики морщин разрезают кожу, глаза чернеют, волосы приобретают коричневый цвет. — Это ты! — бросается к нему Сынмин, но Минхо, что все еще стоит на расстоянии вытянутой руки от незнакомца, жестом просит остановиться. — Ой-ой, — смеется тот, — поймали. Но я и не скрывался. Он, только остановив изменения, принимается меняться снова, будто показывает детям фокусы. — Достаточно! — рявкает Джисон. — Или я сорву твою гнусную маску. — Малыш-нейтрализатор, ты возмужал. Я помню тебя еще прыщавым подростком. В душе Джисона вспыхивает гнев, горячий и яркий, как пламя. Это становится еще одной причиной, почему ему трудно смотреть на скачущее лицо того. Он не хочет поддаваться гневу, но обещает себе, что, если тот совершит еще одну провокацию, сорвется. — Ну хватит уже, а? — снова вмешивается Чанбин. Он выходит вперед, закрывая своими широкими плечами обзор проводнику. — Зачем мы здесь? — И когда ты говоришь здесь, ты имеешь в виду пепелище, что еще два дня назад было кипящей жизнью деревней? С малышами и женщинами. Чонхо позади совсем изнывает от ужаса. И тогда Джисон, решив, что должен, направляет в его сторону один из своих энергетических потоков, чтобы поддержать того. — Как благородно, — хмыкает мужчина. — Вы знаете меня. Искали меня. Но вот я перед вами. И молю лишь об одном: мне нужна ваша помощь. Джисон на его слова не реагирует, похвалив себя мысленно. Чонхо же слегка выпрямляется, вдыхая чуть больше воздуха, чем те урывки, которыми он довольствовался, чтобы не освободить желудок. — Ты же знаком с ним, так? — мужчина шагает вперед. Так, чтобы смотреть Джисону в глаза. — Это он привел нас так, чтобы вы не заметили. И пока Сынмин не может понять, каким образом это произошло, Минхо вслух говорит лишь два слова: «Преломление света». Негромкое «а» Кима сопровождается несильным шлепком по лбу. — Меня зовут Рэй. Я возглавляю движение против власти. И сегодня я здесь, чтобы заручиться вашей поддержкой. Эта деревня была сожжена два дня назад военными. Эспер уничтожил абсолютно все здесь не больше, чем за час. Людей собрали и тоже сожгли. Как думаете, кого они искали? — Есть еще один нейтрализатор, — предполагает Хан. — Нет, малыш, все гораздо банальнее, — хмыкает Рэй. Его лицо меняется каждые две минуты. — Анонимный донос о незарегистрированном эспере. Джисон открывает рот, но дар речи покидает его. Грудь вздымается, а губы напряженно сжимаются обратно. Рэй продолжает: — Никто особо и не стал разбираться. У деревни высадился отряд военных, они прочесали поселение очень быстро, отсканировали всех, а когда не нашли нужного, просто уничтожили каждого, кто здесь был. — Они не могут так поступать, — вступается Чонин. — Должна быть причина серьезнее. — Серьезная причина в том, что ваш президент и кучка толстосумов-министров разожрались так, что стали переживать за свои жирные задницы. Для чего им убивать этих людей? Кого они ищут? Ведь то, что им нужно, буквально под носом, — он указывает на Джисона, тут же убирая руку, которую Минхо почти хватает. — Скоро их запасы иссякнут, и тогда они придут за ним. И вы все это знаете. Поэтому, прошу, помогите предотвратить это. Джисон понимает, что слова Рэя — правда, как и понимает, что, надавив именно на эту правду, он умело манипулирует всеми ими. Минхо готов за ним окунуться в геенну огненную, а Чанбин с Сынмином имеют кого защитить, как и Чонин дорожит своей жизнью, но здесь и сейчас их всех объединяет не желание спасти Хана, а страсть избавиться от гнили, разрастающейся из верхушки страны. — Что ты предлагаешь? — Ну, для начала хочу сказать, что донос о незарегистрированном эспере — бред, который скормили воякам. Но последствия, как видите, самые что ни на есть реальные. — Откуда ты знаешь? — резонно спрашивает Сынмин. — У меня есть человек в министерстве, — оправдывается Рэй. — Но я прошу вас помочь остановить геноцид. С закрытыми глазами Джисон делает медленный и глубокий вдох, а затем задерживает дыхание. Вскоре его легкие начинает жечь, а глаза наполняются слезами. Под веками вспыхивают яркие белые искры. Наконец он медленно выпускает воздух из легких. — И в чем именно заключается наша помощь? — дрожащим голосом спрашивает он. — Нужно проникнуть в Президентский дворец. — Ты идиот? — фырчит Чанбин. — Это самоубийство. — Там есть документы, — продолжает Рэй, не обращая внимания на высказывание. — И если мы выкрадем их и обнародуем, то остановим беспредел, что творят эти люди, считающие себя богами. — Ты начнешь войну, — тихо говорит Минхо, словно самому себе. — Ты хочешь развязать войну? Если отрубить голову, то начнется хаос. — У меня есть человек, который сможет возглавить страну. — Да ты безумен, — выдает Джисон смешок. — Все вы безумны. — Я не могу ничего сделать, кроме как попросить довериться. Мы с вами на одном берегу. И Джисон знает, что им не остается ничего, только согласиться, потому как в одиночку они не смогут сделать ни шага, не привлекая внимания. Рэй же предлагает безумную идею. — Через два дня один из моих людей подорвет одну из стен склада, где тебя, — он тычет пальцем на Яна, — покорежили военные. Ты и я, — указывает на Минхо, — отправимся туда, но я надену твое личико, — он смотрит на Сынмина. — А почему сам я не могу? Что за приколы? — Приколы в том, что ты и ваш доктор пойдете во дворец в сопровождении Чонхо. И тогда все внимательно смотрят на парня, что больше не выглядит так, будто его заставляют съесть ухо мертвеца. — Да? — спрашивает Рэй. — Елда, — окрысившись, Сынмин смотрит ему в глаза. — Очень высокоинтеллектуальный ответ, — Рэй равнодушно пожимает плечами, и на его лице появляется загадочная улыбка. — А я и не метил, — Ким складывает руки на груди. — Как, по-твоему, мы туда проникнем? Рэй смотрит на эспера, потом переводит взгляд на Минхо, выгнув вопросительно бровь. Тот лишь пожимает плечами. — От тебя требуется лишь опустить купол. Чонхо все сделает сам. Его способность преломлять свет поможет вам сохранить невидимость, если ты сможешь справиться с этой тривиальной задачей. Сможешь? — Ты меня слишком недооцениваешь, — бурчит Сынмин, закатив глаза. — Тогда все пройдет гладко. Ваша задача проникнуть в кабинет, который назовет Чонхо, когда вы будете на месте, взять документы из сейфа и вернуться. А мы порисуемся в другом месте. Если все будут придерживаться плана, то он пройдет гладко, а на руках у нас будут доказательства, что заставят народ свергнуть чертовых фанатиков. — И начнется война. — Не будет никакой войны, — подмигивает Рэй Джисону. — Нас много. Ваши друзья, родные или даже возлюбленные — все могут оказаться частью нашего движения. Все произойдет так быстро, что вы и заметить не успеете. — И зачем вам тогда нужны те документы? — спрашивает Чанбин. — Чтобы у ублюдков не было шанса оправдаться. Заключив сделку с Рэем, они возвращаются в резиденцию и расходятся по комнатам. Чанбин просит всех помыться и постирать форму, потому как все они провонялись дымом и смертью. Стоя под струями горячей воды Джисон думает, что совершенно не хочет оставаться один, но и компании не хочет. До вылазки остается два дня, но он точно знает, что в этот раз его не возьмут, и все время он проведет в сильнейшем волнении. В горле дико пересохло, в голове роятся мысли, руки подрагивают. Он возвращается в комнату на слабых ногах, не удосужившись включить свет в коридоре. Именно поэтому он не замечает стоящего у двери эспера, а когда тот себя выдает, становится уже поздно — Джисон пугается. Минхо тихонько хихикает, прижимая к себе Хана, что шумно и быстро дышит, пытаясь привести себя в порядок после испуга. Он проводит большим пальцем по его подбородку, слегка касаясь губы. Это прикосновение обжигающее, словно огненная отметина, оно взывает у Джисона тревожные предчувствия и… что-то более глубокое. Ощущение правильности, которое он испытывает, стоя посреди темного коридора в обнимку с Минхо, тогда как Чан этим утром дал всем предупреждение, настолько явное. Возможно, с ними что-то не так. — Идем, сегодня Чанбин ночует у вас. Эта фраза для Джисона означает долгую ночь в теплых объятиях. — Это какой-то протест против приказа Чана? Все будто обезумели. Прикосновения Минхо заставляют сердце биться быстрее из-за безграничной нежности. Он водит рукой по шее Джисона и, возможно, чувствует, как бьется в грудной клетке сердце. Хан издает хриплый смех и касается чужого лица. Он прикусывает щеку, чтобы сдержать свои эмоции. Волна трепета пробегает по его телу, вызывая странные ощущения и заставляя задуматься о том, насколько он безумен — вот так сходить с ума от человека, которого встретил несколько месяцев назад, поверив в его слова. Дрожь, которая проходит через Джисона, невероятна, по венам течет тепло. Минхо хватает его за руку, смотрит в глаза, ухмыляясь, и что-то в его взгляде заставляет сердце колотиться о ребра, и тянет в свою комнату.

Страстный поцелуй, словно запечатанный конверт, оставляет на губах Джисона сладкое послевкусие волнения. С Минхо Джисон медленно сгорает. Кажется, он теряет возможность дышать, когда язык эспера скользит по его губам, он всхлипывает и борется с желанием бездумно наброситься на того. Его мычание и полустоны удовольствия проникают в Джисона словно яд, усиленный страстью. Он обращает на Минхо свой взор. При виде пылающей страсти в его глазах у Хана перехватывает дыхание от странного и сильного ощущения, возникшего где-то в области живота, а затем опустившегося ниже. Сразу после поцелуя Джисон оказывается в постели Минхо, чувствуя себя комфортно и расслабленно. Кровать просторная и удобная, с жестким матрасом и свежими, приятно пахнущими простынями. Его сердце бьется быстрее, когда Минхо присаживается на край кровати и наклоняется к нему. В его сверкающих глазах читается напряжение, а между бровей пролегает глубокая морщина. Он будто боится сделать следующий шаг и лишь блеском глаз спрашивает у Джисона разрешение. Джисон кивает, обвивая его шею руками, он перетягивает эспера на себя и прижимается животом к нему, слепо шарящему руками по поджавшемуся животу под футболкой, Хан словно растворяется в его теле, душе и понимает, что иного исхода и быть не может. Минхо целует его нежно, но горячо, посасывает язык и избавляет от одежды, касается кончиками пальцев спины и, спустившись к ягодицам, обхватывает их и разводит, теснее прижимая Джисона к своему разгоряченному телу. Его ловкие пальцы дразнят анальное отверстие проводника, отчего он выгибается еще больше, старается двигать тазом и создавать трение, что в сухом виде доставляет ему удовольствие, напичканное болью. Он хочет еще. Это сегодня. Джисон знает, что тот момент, который Минхо видел, случится здесь и сейчас. И он готов отдать ему свое тело, потому как сердце отдал еще на цветочном поле. Крепко сжимая плечи эспера, Джисон отвечает на поцелуи и издает тихие стоны в его губы. Он млеет под касаниями, сходит с ума и извивается на горячих простынях. Он жаждет принять Минхо в себя, хочет забыть обо всех переживаниях и заставить Минхо забыться тоже. Изнемогая, он раздвигает шире ноги, позволяя Минхо опуститься своим тазом на него, теснее сплетается с его телом и не престает нежить того прикосновениями. Он проводит рукой вверх по ноге Хана, и тот реагирует инстинктивно — вытягивает ногу в безмолвной просьбе продолжить дарить невероятные ощущения. Его ладонь касается верхней части бедра. Сладостная истома селится в том самом месте, от которого его руки были всего в нескольких сантиметрах. — Я возьму смазку, — едва ли разборчиво шепчет Минхо в губы Джисона, а после отстраняется, чтобы порыться в ящиках под кроватью. Его мышцы напрягаются, и Хану хочется пройтись языком по каждой. — Давай быстрее, — просит Джисон. И вернувшийся Минхо сажает его на себя. Каждая клеточка тела Джисона сосредотачивается на ощущении, когда кончики его пальцев нежно касаются изгиба его ягодицы. Эспер растирает холодную смазку по анусу и проникает одной фалангой пальца, не смея больше томить обоих, отчего Джисон стонет в прижатые ко рту ладони. Он понимает, что Минхо тоже разгадал момент и каждая минута этой близости одинаково дорога каждому. Их рты сливаются в страстном и настойчивом поцелуе, вызывая внутри проводника вихрь эмоций, в который он с радостью погружается. Он чудесным образом растворяется в Минхо, ощущая его сладкие губы, вызывающие странные ощущения. Язык того нежно касается его собственного, и вдруг он слегка кусает Джисона своими острыми клыками, добавляя остроты чувствам. Джисон теряет голову вновь и вновь, пока губы Минхо двигаются, оставляя обжигающие поцелуи на его шее и ключицах. Он двигается все ниже, пока его подбородок касается крепкой груди. Джисон вцепляется в твердые мышцы его рук, когда его прохладное дыхание скользит по вставшему соску, а язык обводит его, раздразнивая плотными касаниями. Джисон двигается вверх-вниз едва ли ощутимо. Но, вопреки страсти в поцелуе, Минхо занимается растяжкой неспеша, изводит Джисона, наслаждается его видом и едва ли сохраняет рассудок. Внутри проводника шевелятся два пальца, раздвигают края его входа и дразнят. — Ты же знаешь, что это мой первый раз? — дрожащим шепотом спрашивает Джисон. — Знаю, поэтому ты и сверху, — хмыкает эспер. — Чтобы ты сам мог задать ритм. Джисон почти не использует воздух. Он цепляется за эспера, никогда в жизни не делав и не испытывав ничего и близко похожего. Это кажется ему слишком естественным и невообразимо правильным. Растяжку Джисон просит остановить на четвертом пальце. Он жалобно хныкает, жалуясь на то, что перестал ощущать вообще что-либо снизу. А потом он обмазывает Минхо смазкой и сам опускается, запрокидывая голову. И Минхо держит его руки, крепко сжимая ладони в замок, проникая внутрь разомлевшего тела. Он переводит взгляд с лица проводника на место соединения их тел, и в момент, когда Джисон опускается полностью, грудь Минхо мгновенно поднимается. Он наблюдает, как его член исчезает в жаркой и влажной глубине Джисона, не отводит взгляда, не дышит и не моргает. Они оба перестают дышать, отдаваясь ощущениям. Джисон сидит неподвижно, привыкая к совершенно новым ощущениям, а когда легкие начинают плакать, желая воздуха, он словно возвращается в реальность, вздыхает, приподнимается и опускается, и это движение что-то затрагивает внутри него, что-то, что прошибает волной электричества тело, заставляет пойти по коже табун мурашек. — Как долго я ждал тебя, — на выдохе произносит Минхо, закрывая глаза. Джисону становится невероятно хорошо. Слова эспера обжигают его кожу и пылают во всем теле. Он запрокидывает голову и закрывает глаза. Кровь бешено бьется в висках, бедра раскачиваются, а поясница гнется на нем. Напряжение нарастает и накручивается все туже. «Я ждал тебя». Не момента, когда он займется сексом с Джисоном, а его самого. Джисон объезжает его неспешно и размеренно. Его нижняя часть тела волной окатывает Минхо, ладони лежат на груди, зажимая маленькие твердые соски между пальцами. Стоны рвутся из горла, но осознание, что нужно хранить секретность, не позволяет разогнаться. — Иди сюда, — просит Минхо, притягивая проводника к себе за шею, чтобы слиться с ним в сладострастном поцелуе. И в момент, когда Джисон принимается тереться зажатым членом между двумя животами, мелкими рывками насаживаясь на эспера, вокруг словно образовывается аура. Руку протяни и потрогай. Он двигается на нем, грудь к груди, губы к губам. Этот поцелуй такой же своевольный, как и стремительно растущее внутри напряжение. Джисон слышит лишь шум в ушах, звуки от столкновения тел и поцелуя. Его тело напрягается так сильно, что становится словно скала, что в ту же секунду рассыпается пеплом. Неожиданное удовольствие накрывает Хана слишком сильно. Так, что на несколько мгновений он теряет способность видеть, слышать и ощущать. Минхо догоняет его, помогая себе рукой. Джисон засыпает, лежа на эспере. А просыпается, прижатый спиной к его груди. Его кожа чиста, и он удивляется, не обнаруживая засохших выделений. Тогда он думает, что банально отключился, а Минхо о нем позаботился. Они расходятся, когда небо начинает светлеть. В коридоре Джисон встречает Чанбина. Он словно спит на ходу, двигаясь к себе. И тогда Хан хихикает: в его голове проносится мысль, что они как подростки, что в общежитии академии пробираются к объекту своей симпатии. Хенджин, растянувшись на кровати, расслабленно посапывает. Он открывает глаза, услышав еще один хлопок двери, хитро улыбается и подмигивает, снова засыпая. Джисон же решает, что уснуть больше не сможет. Он берет свое полотенце, чистую одежду и выдвигается в душ. Этот день Джисон проводит как обычно: за кипой бумаг в компании Хенджина, что принял за привычку ворчать на начальство и бубнить о несправедливости мира под нос. А ночью он засыпает в одиночестве, вдоволь нацеловавшись с эспером на покрывале, расстеленном среди цветочного поля. Только сон его слишком беспокоен. Его мысли против воли вертятся в голове, нагоняя страху перед предстоящим. Еще страшнее Джисону становится, когда директор Ким объявляет о взрыве, сообщая информацию по видеозвонку рано утром, и приставляет к Минхо и Сынмину, что загадочно молчит и осматривает резиденцию из-подо лба, Феликса. Рэй уже среди них, и остается гадать, где настоящий Сынмин. В ярких лучах солнца, проникающих сквозь густые кроны деревьев, пляшут пылинки. Джисон сохраняет молчание, пока в сопровождении Рэя и Минхо идет к машине, до тех пор, пока все трое не оказываются во дворе. Рэй поворачивается к нему и говорит тихим голосом, пусть здесь вряд ли могут подслушать: — Будь осторожен. Сегодня важный день. Джисон взволнованно вздыхает, но тот, к сожалению, не рассказывает ему ничего удивительного. Он продолжает искоса смотреть на подставного Сынмина, ощущать на себе тяжелый взгляд Минхо и давление страха. — Если мои волосы не приобретут седину за этот день, то предлагаю считать это успехом, — хмыкает проводник, когда расходится с Минхо по машинам. Ему со всей силы хочется обнять эспера и, возможно, поцеловать, но он помнит предупреждения Чана, а с ним шутить не хочется. — Все будет хорошо, — обещает эспер. Все было хорошо лишь первые двадцать минут. Потом Джисон чувствует тошноту, дрожь в руках и дикую головную боль. Работать дальше не представляется возможным, и он просто сидит, запрокинув голову назад. Хенджин поглядывает на него с подозрением и волнением. К обеду он притаскивает стаканчик мятного зеленого чая и плитку горького шоколада. Джисон ему вымученно улыбается, но к еде не притрагивается, лишь хлебает чай. — Сон-а, если собака не ест, то дела совсем плохи, — тихонько лепечет Хван, не отрывая носа от очередного бесполезного отчета. Джисон издает короткий смешок. — Так я собака, по-твоему? — По-моему, тебе нехорошо. Улыбка Хенджина быстро угасает. Выражение его лица заставляет почувствовать себя еще более неловко, чем когда он притащил еду. В его взгляде читается не жалость, а грусть, словно он хочет что-то сказать, но не может подобрать нужных слов. Хотя он всегда находил слова, причем в большом количестве. — Да, иногда бывают плохие дни, — оправдывается Джисон. — Знаю, — отвечает Хван так, будто со всей вероятностью понимает скрытый смысл в словах. Зная, что сейчас лучше не дышать глубоко, Джисон падает лбом на бумаги на столе и закрывает глаза. Время, словно нарочно, тянется медленнее обычного. Чертово солнце застряло на небе и совсем не хочет опускаться. Джисон играет с пуговицами формы, рисует странные фигуры на испорченных листах отчета, мастерит бумажных журавликов из них же, пытается вовлечь в разговор Хенджина, но тот, преисполненный странной уверенностью и неприсущим ему спокойствием, не поддерживает попытки Джисона. Хван будто знает, что происходит с остальными прямо сейчас, от этого и старается сохранить невозмутимость во что бы то ни стало. В резиденции тихо. Хван тихонько уходит к себе, пока Джисон мнется на нижней ступени лестницы. Он буквально чувствует, что Минхо здесь, как и Сынмин, поэтому бежит по лестнице, минуя свою комнату, и врывается к Минхо. Чанбин испуганно переводит взгляд на проводника, Сынмин почти подпрыгивает, а сам Минхо остается в постели. Джисону кажется, что его грудь обмотана белым бинтом, а на лице проскальзывает острая боль, стоит ему подняться на локтях. — Что у вас там произошло? — спрашивает он, нахмурившись. — Был еще один взрыв, Минхо немного зацепило осколком. Покусывая губы, Джисона переводит взгляд с одного на другого. Ему хочется схватить Чанбина за грудки, потрясти и выдавить из него всю историю, но осознание, что того там, на рушащемся складе, и вовсе не было, заставляет оставаться на месте. — Это не больше, чем царапина, — говорит Минхо. — Чанбин слишком распереживался и намотал на меня кучу ненужных тряпок. Посмотри сам, если ты мне не веришь. Или поцелуй, — эспер играет бровями, чем вызывает наигранный рвотный позыв у Сынмина. Джисон прерывисто выдыхает. Он шагает ближе, садится на край кровати и приподнимает повязки. Под густым слоем мази и правда нет ничего серьезного. Лишь царапина, но глубокая. Такая может затянуться недели за две полностью сама, не оставив и следа, а если Джисон и правда поцелует эспера, снова нарушит закон и запустит процесс, то хватит и двадцати секунд. — Но есть проблема серьезнее, — Сынмин кусает кубу, сжимая кулаки. Он смотрит из-подо лба, на котором собралась легкая испарина. В комнате снова повисает тишина. И теперь Джисону хочется вытрясти ответы из Сынмина. — Ты расскажешь или мне мысли читать научиться? — спрашивает Джисон слишком злостно. Минхо от этого порыва хватает его руку и сжимает, призывая успокоиться. — Я весь чертов день провел как на иголках. — Кажется, меня засекли камеры. — Кажется? — Точно, — вмешивается Чанбин. — Чонхо пошел с нами не просто так. Они с Сынмином смогли создать что-то вроде купола невидимости, но в одном из коридоров его случайно толкнули, поэтому он вышел за пределы барьера. Всего на секунду… — Но этого хватит, чтобы обвинить его во всех грехах и использовать, как оправдание ужесточения в отношении к эсперам, — говорит тихо Минхо. — Они просто выставят все в очень плохом свете и устроят на нас всех облаву. — Но ведь Рэй был с тобой, — вспоминает Хан. — То есть Сынмин был на складе. — Был, верно, — кивает Чанбин. — Но камеры! — Надо сказать, что там были мятежники. Они не смогут его привлечь, если он был на чертовом складе, куда его директор отправил. — Будет допрос, — кивает Сынмин. — Нас всех допросят. Но только я не смогу отбрехаться, потому что не видел ничего сам. Я даже не знаю, как он умудрился пораниться! Джисон закрывает глаза и кладет руки на колени, его грудь наполняет леденящий холод. Это похоже на глоток крепкого алкоголя, который разливается горечью по груди и стекает в живот, оседая тяжелым грузом. Плечи и шея напрягаются еще сильнее. — Нужен Феликс. Он покажет, — задумывается Джисон, почесывая кончик носа. — Нет! — возражает Сынмин тут же. — Феликс или геноцид? — вскакивает Джисон. — Ты в своем уме? Он и так все знает. Ты не сделаешь ему еще больнее, идиот! Тебя приговорят к смерти. Одно это стоит того, чтобы рискнуть. — А ты хорошо знаешь законы, да? — ехидно спрашивает Сынмин. — Я не просиживал штаны в академии. Нам нужен Феликс. Здравый смысл подсказывает Джисону, что ему следует испытывать некоторую долю страха, но он ощущает лишь ярость. Ярость не оставляет места ни для страха, ни для благоразумия. Подняв глаза, Хан замечает, что губы Минхо слегка изгибаются в легкой улыбке. Однако, как и всегда, это производит потрясающий эффект, согревая его холодные черты. — Он прав, — говорит Чанбин через бесконечно долгую минуту, за которую Джисон и Ким убили друг друга взглядами сотню раз. — Он передаст тебе картинки и эмоции. — Я знаю, — фырчит Сынмин. — Знаю. — Идем, — Чанбин тянет его за руку. — Приведем сюда. И Ким, слегка поморщившись, соглашается. Они выходят, легонько хлопнув дверью. И в ту же минуту Минхо неожиданно приближается, хотя, кажется, не движется с места. Джисон ощущает исходящий от него нестерпимый жар. Его близость делает проводника необычайно восприимчивым. Глупая потребность увидеть нежную улыбку, необъятные чувства в глаза, свербит внутри. — Теперь мы одни, — нежно тянет эспер. Минхо слегка прикусывает свою нижнюю губу, и по какой-то непонятной причине внимание Джисона сразу же переключается на этот момент. Осознание его слов приходит с опозданием, и он запинается. Странное ощущение внизу живота возникает внезапно, и Джисону оно кажется неуместным. Не сейчас. Не в тот момент, когда их жизни под угрозой снова. Взгляд падает на алые губы Минхо, и все внутри Хана переворачивается. Он поспешно отводит глаза, но сердце продолжает биться учащенно. — Больше всего на свете я сейчас хочу поцеловать тебя, — тихо говорит Минхо. Улыбка на его лице не легкая, она пылкая и чувственная. Когда Джисон смотрит на него, Минхо ловит его взгляд. Волна жара вновь прокатывается по коже проводника и проникает в кровь. Томный и страстный, он заставляет конечности дрожать. Эспер снова издает низкий смешок, касаясь волос Хана большим пальцем, и тот чувствует это прикосновение всем телом. А затем их губы соприкасаются, и сначала это просто легкое касание. Однако все тело Джисона отзывается на него, словно в момент погружения в воду. Губы Минхо горячие, а их давление нежное, как шелк поверх грубого камня. Он слегка наклоняет голову, и Джисон теряет способность думать. Его тело содрогается, и тихий смех Минхо касается его губ. — Дрожишь, — замечает он. Его губы вновь соприкасаются с губами Джисона, и поцелуй в этот раз теряет всю прежнюю мягкость и ласку. Он становится более настойчивым, требовательным, и от ощущения прикосновения его языка к губам сердце Хана бьется быстрее. Он позволяет поцелую стать глубже. Джисон снова думает, что, когда хотят, желают, ласкают — прекрасно. Просто чувствовать все это прекрасно. Минхо запускает руку в его волосы, а другую прижимает к щеке. В его поцелуе столько всего. Желание чувствовать больше, вопреки мыслям, заставляет Джисона провести руками по его обнаженным плечам. Тот вздрагивает от прикосновения. Его кожа покрывается пупырками от прохлады, и Джисон не понимает, как такое возможно, когда от него исходит этот невероятный жар. Он тянет Минхо к себе, желая быть ближе и лишь слегка беспокоясь, что перестает пытаться избавиться от этого желания. В глубине души Хан понимает, что беспокоиться нужно сильнее, но им уже овладело поразительно необдуманное и прекрасное безрассудство. Множество веских причин побуждают Джисона прислушаться к голосу разума, и лишь несколько незначительных аргументов говорят в пользу безрассудства. Однако последние аргументы звучат все громче и настойчивее. Как бы то ни было, он не желает, чтобы это закончилось. Но поцелуй Минхо медленно соскользывает с губ Джисона, и он отдаляется. В сознании проводника царит легкий дурман. Он открывает глаза и замечает, что тот пристально смотрит на дверь. Джисон не хочет возвращаться к реальности. К той реальности, где за дверью слышатся шаги, что заставляют их рассесться по разным краям кровати. По громкому топоту оба понимают, что кто-то посторонний идет к комнате. И стоит двери открыться, как Джисон ахает, завидев троих мужчин в военной форме, с автоматами на плечах и небольшими пистолетами, похожими на те, что используют доктора, в руках. — Приказ доставить вас в «Эгиду» для допроса, — словно робот, произносит один из прибывших. — Прошу не оказывать сопротивления. И Джисон, что дожидается, пока Минхо нацепит форму, выходит следом за эспером, чтобы сесть в большой грузовик, в котором уже сидят все из отряда, но лишь Ким Сынмин закован в наручники.