Расцвет

       — Ну как же ты так? — тихо говорит Соня и слушает на другом конце телефонной трубки шумный хриплый вздох. — Ладно, ба… Я сегодня приеду, привезу лекарств. Что-то ещё надо?  — А школа, Сонечка? — Да там… — девушка ползёт взглядом по облезлым обоям и прикрывает глаза. — Там карантин на неделю, из-за гриппа.  — Сочиняешь же?  — Нет, — Соня нервно кусает губы. — Ба, ты же знаешь, в сентябре самый разгар болячек. И ты вот подхватила. Я сегодня приеду и это просто как факт. Что-то нужно ещё? — вторит она и в этот момент с губы стекает капля крови. — Нет, не нужно.  — Хорошо, тогда жди. К вечеру доеду, надеюсь.        Соня повесила трубку и лихорадочно дыша прислонилась к стене. Сердце билось так, словно прямо сейчас шмякнется на пол, заливая кровью ветхий дощатый пол. Она обреченно откинула голову к стене, прикидывая сколько у неё осталось с летних заработков. Нелепо размазывает по подбородку кровь с губы, пытаясь её стереть и нервно смеётся.       Бабушка умудрилась заболеть на даче, что для неё, пережившей в прошлом году инсульт, вообще ничего хорошего не сулило. Она вошла в те самые десять-пятнадцать процентов, которые остаются после этой патологии в здравом сознании и с сохраненными жизненными навыками, но организм всё равно был слабым и любая неприятность буквально валила её с ног. Тем более, она находилась в деревне, на даче, где проводила всё лето, а там из лекарств — только поле и старая книга по лекарственным отварам. Соня наконец-то отлипла от стены и зашла в комнату. Села на пол и выудила из под кровати большой походный рюкзак, который когда-то безвозвратно позаимствовала у брата. Наспех скинула в него самое необходимое на, как минимум, неделю; выгребла из маминой гигантской аптечки всё, что могло помочь от простуды; и на всякий случай забрала всю свою заначку, суммой в восемьдесят рублей.        На самом деле, нужно было срочно находить новый способ заработка денег, потому что всё уже катилось к очень плачевному сюжету. Летом Соня трудилась на колхозном поле, но сезон кончился, а соответсвенно, и работа тоже. Мать перебивалась подачками от своего нового мужчины, потому что за мытье полов в местном ДК платили от силы рублей семьдесят в месяц, и ей было хорошо. В дом она приносила продукты через раз и любила приговаривать, что Соня уже достаточно взрослая, чтобы зарабатывать самостоятельно. Брат тоже где-то вечно пропадал, вроде бы работал, но в дом тоже ничего особо не приносил. Так что Соня могла надеяться только на саму себя и на то, что кто-нибудь её в городе возьмет работать в шестнадцать лет.        Соня вышла из дома с мыслью о том, что как только поставит бабушку на ноги, уговорит её вернуться в город и будет искать подработку.       Было утро понедельника, десять часов. Ранним утром в школе проходило какое-то мероприятие и приходить нужно было к третьему уроку. Конечно, в школу Соня сегодня не собиралась и всю неделю тоже. Она даже написала перед выходом записку о болезни, копируя мамин корявый почерк и её роспись с завитушками, надеясь встретить по пути кого-то со школы. Светило солнце, приятно пригревая и Соня, сжимая руки в карманах, смотрела в небо, остановившись под козырьком подъезда. Чирикали птички и шелестели остатки листьев. Было хорошо.       Позади хлопнула подъездная дверь и раздалось звонкое: — Привет, Сонька.        Рядом остановилась взлохмаченная Жук, в своей этой дурацкой милицейской форме и широкой кожанке поверх неё. Соня нехотя отозвалась: — Привет-привет. — Куда с таким набором собралась? — кивнув на большой сонин рюкзак, спросила Саша.  — В деревню.  — А школа? — Жук, у меня бабушка болеет, мне не до школы, — Соня со всей своей серьёзностью взглянула на неё. — Кстати, ты же читаешь там лекции эти свои сегодня? Передай записку Лидии Какой-то-тамовне, она в сто пятом кабинете заседает обычно, — девушка протягивает ей тетрадный лист, сложенный вдвое и смотрит на её непроницаемое лицо. Вздыхает и буквально соскребает с языка тихое: — Пожалуйста. — Обманываешь? — Я, конечно, понимаю, что не одуванчик, но и не настолько тварь, чтобы придумывать такое ради прогула школы.        Саша кивнула и отозвалась: — Ты на электричке?  — Да.  — С вокзала?  — Ну а откуда ещё?  — Подвезти?        Соня на мгновение опешила и с сомнением нахмурилась: — Ты умеешь водить?  — Нет, блин, просто по угару предлагаю! — всплеснула руками Саша. — Конечно умею, — она чуть смягчилась в лице и добавила: — Мне нужно забрать с вокзала потеряшку. Поэтому…  — Поня-яла, Жучок, поня-яла, — улыбнулась Соня. — Поехали, — идти до вокзала долго и холодно, а тратиться на общественный транспорт бюджет не позволяет. — А у тебя чего, машина есть? — вдруг осенило её.  — Не-а. До участка сейчас потопаем.  — Ух ты, в ментовской машине покатаюсь! А на переднее сидение пустишь? Я только на заднем пока ездила.        Саша усмехнулась и ответила: — Пущу. Пойдём уже.        Соседка спустилась на тротуар и Соня только сейчас заметила, что она в юбке, которая, наверное, была частью формы. Светлая кожа резко контрастировала с тёмно-синей одеждой, и ноги девушки выглядели куда красивей, чем в брюках: ровные и, даже излишне, худые.  — Жук, а тебе говорили, что у тебя ноги красивые? — А… — растерялась она и вопрошающе ответила: — Спасибо? — И жопа зачётная, — добавила Соня, поднявшись взглядом повыше. Саша повернулась к ней лицом и как-то загнанно-перепуганно сказала: — Уже перегибаешь палку.  — Так если правда зачётная, — пожала плечами Соня, откровенно веселясь с сашиной растерянности на такие интимные комплименты.

***

— О, Жук, а это для чего? — Соня указывала куда-то в пол старой «Волги» уже третий раз за пять минут.  — Сонь, для чего надо, — отозвалась Саша, нервно вжимая ногти в руль.        Соня, не довольная таким ответом, фыркнула и приметила над бардачком декоративную фигурку зайца. Взяла её и заинтересованно уставилась в косые, плохо выкрашенные, глаза. Саша, уже жалея, что вообще подобрала на своем пути девчонку, протянула обречённое: — Ну шо ти робиш?       Соня замерла. Поставила фигурку на место и медленно повернулась к девушке. Помолчала с минуту и вдруг растянулась в широкой улыбке.  — Жу-ук, так ты у нас украинка, — она победоносно растянулась на сидении, подложив под голову руки. — И как я сразу не догада-алась. Прикольно. А правда, что у вас русский запрещен? — Нет.  — И русские газеты есть? — Есть.  — А ты в школе какой язык учила?  — Русский, украинский и немецкий.  — А преподают на каком? — Сонь, что ты пристала? Всё там нормально. У меня в деревне все на суржике говорят и никто не против. В столице я не была.  — Поня-ятно. А ты как к русским относишься?  — Сонька, я тебя щас высажу, не беси меня.  — Ну, у вас же там, типо, национализм?  — Ну если я в Москве на ПМЖ, наверное я не питаю вражды к русской нации, не находишь?  — Занима-ательная теория, Жук, занимательная…  — Всё, Сонь, ещё один вопрос про мою украинскую принадлежность и я остановлю машину.  — Ландыш.       Соня отвернулась к окну и обиженно прислонилась лбом к стеклу, наблюдая за мелькающими домами.  — Это сцепление.  — Что? — Ты спрашивала за что отвечает та педаль. — М-м. И что оно сцепляет?  — Ну, на практике оно позволяет машине с работающим двигателем стоять на месте и плавно трогаться. Ну и… сцепление даёт возможность переключать передачи в движении. — Понятно.       Соня, утеряв свой весёлый настрой и желание докапываться до Саши, задумалась о бабушке. Раньше, когда Соня практически жила у неё, было лучше. Потом как-то решили наведаться из школы со стандартной проверкой условий жизни и тут-то всё и порушилось. Классная руководительница оказалась вредной и скверной, и позвонила в опеку. В то же время начались и мутные воды с ПДН. Бабушке опеку передать не могли, из-за слабого здоровья, да и мать считала, что свои материнские обязательства выполняет лучше всех и никуда Соню отдавать не собиралась. Потом начались проблемы с ПДН более серьёзные и они наведывались с неплановыми проверками каждый месяц, так что Соне нужно было находиться дома и к бабушке она могла ходить только в гости. И сейчас она до последнего не хотела закрывать свой дачный сезон и возвращаться в город, а Соня часто ездить в деревню не могла. По бабушке она скучала.  — А ты надолго-то в деревню? — спросила Саша, разрывая затянувшееся молчание.  — На неделю точно.  — Не-е, Сонь, — Саша украдкой взглянула на неё. — По секрету тебе сообщаю, что в среду с проверкой на беседу придём.        Соня повернулась к ней, по настоящему растерявшись. Она долго потеряно смотрела на девушку, а потом мотнула головой. — Жук, нет, я не могу… Я… — к горлу внезапно подкатила паника, не давая словам выходить наружу. Соня таращилась на дорогу впереди и тяжело задышала, словно в приступе бронхиальной астмы. — Ты можешь перенести? Жук, пожалуйста… Я не могу бабушку там одну оставить. Ты же можешь как-то помочь? Я тебе что угодно сделаю-достану, только помоги, а…       Они остановились на светофоре и Саша повернулась к Соне, задумчиво кусая губы. Соня и вправду волновалась, что было ужасно непривычно видеть. Она смотрела на неё гигантскими сверкающими глазами, словно готовая вот-вот разреветься.  — Ладно, — выдохнула Саша и машина тронулась. — Сделаю что-нибудь. Только этого разговора у нас не было, хорошо?  — Да, — Соня слабо улыбнулась. Немного помолчала и добавила: — Спасибо. Что должна буду? — Ничего. 

*** 

      Соня перепрыгивает лужи и грязевые каши. Деревенскую дорогу по осеннему обычаю размыло. Было три часа дня, местная жизнь активно кипела. В деревне было значительно теплее, чем в городе и Соня даже сняла пальто, оставаясь в потрёпанном свитере, усеянном затяжками. Светило солнце, шелестела зелень, ещё не пожелтевшая, и было откровенно хорошо.  — Здравствуй, Сонечка!        Соня повернулась в сторону ближнего дома и увидела бабушкину дачную подругу, Елену Михайловну. Дружелюбно махнула ей рукой и пропрыгала через лужи к деревянной калитке.  — Здравствуйте, Вы тоже пока дачный сезон не закрываете? — улыбается она, оглядывая совсем неготовый к отъезду двор.  — Да пока нет, — разводит руками женщина. — А ты к бабушке?  — Да, она захворала чего-то.   — Да ты что! А мне ничего не говорила… Может, приготовить чего? — Нет-нет, спасибо. Я сама.        Соня распрощалась с соседкой и снова вышла на размытую дорогу. Бабушкин дом находился в самом конце улицы, так что ей было ещё идти и идти.        Вообще, в деревне была совсем другая атмосфера, нежели в городе. Тут не хотелось показывать свои колючки; тут всё было как-то предельно просто. В городе, во дворе, почти все были изначально настроены враждебно. Это был настоящий крысятник, рассадник обсуждений, осуждений и презрения. А в деревне у них такого не было. Хотя, по идее, система работала в обратную сторону. В деревне, Соня будто бы оставалась неповзрослевшей, наивной и невидевшей тех неприятностей, с которыми сталкивалась в городе.        На бабушкином участке было пусто. Соня зашла в незакрытую покосившуюся калитку, окидывая взглядом ухоженный палисадник. Огород и двор, в общем, уже был подготовлен к отъезду. Девушка потупила на месте и наконец прошла в дом, который тоже был незаперт.  — Ба, это я! — крикнула она и скинув обувь, прошла в главную комнату.        Бабушка спала и Соня застыла в проходе, рассчитывая куда ступить, чтобы ветхие деревянные половицы не заскрипели. Она осторожно вышла назад в коридор и проследовала к кухне, прикрывая за собой дверь, со стеклянной рифленой вставкой.         Кухня была завалена и Соня сделала вывод, что бабушка болеет уже не первый день( хотя говорила об обратном). У них в отношениях всегда так было: вечно о плохом недоговаривают, лишь бы не волновать друг друга. Так о инсульте в прошлом году Соня выведала от соседки по лестничной клетке, когда бабушка перестала отвечать на звонки и открывать дверь. А о сониных проблемах с ПДН, одноклассниками и домашней обстановке, бабушка не знает и по сей день. Мать с братом с ней не общаются из-за давних конфликтов( в которых виновата, по сониному мнению, была исключительна мама), так что Соня пытается воссоздать для бабушки картину того, что у них дома — мир и согласие: ведь другого мнения она не услышит, а плачевное состояние квартиры не увидит( ложь во благо останется нераскрытой).       Соня убирается на кухне и варит куриный бульон. В холодильнике почти достроен эшафот для мышей и она ходит в соседнюю деревню, где находится ближайший продуктовый ларёк. Там же обнаруживает аптеку и на всякий случай докупает ещё лекарств, тщательно выпытывая у фармацевта, что лучше и эффективнее, и можно ли это будет комбинировать с таблетками бабушки, которые та принимает на постоянной основе из-за сердца.        Когда возвращается, всё-таки расталкивает осторожно бабушку и заставляет поесть. Сидит с ней до темноты и рассказывает о том, как проходит начало учебного года. Рассказывает про Капитолину, ей кажется, что они точно будут дружить и это важно. Она испытывает большую благодарность к Жуку и рассказывает и о ней. Кажется, Саша хорошая. Пускай и наивная до жути, и скоро точно разочаруется в людях; но хорошая.        К одиннадцати бабушка снова дремлет, потому что чувствует себя не лучше. Соня выходит к калитке и выглядывает кого-нибудь на улице. Вдоль подсохшей дороги вскоре проезжают местные пацаны на велосипедах, примерно её возраста. Она машет им рукой и спрашивает не найдётся ли сигареты. С ней делятся и она уходит на задний двор, присаживаясь на скрипучие ступеньки. Поджигает сигарету спичками и думает, что много курит в последнее время. Наверное, нужно брать себя в руки, потому что всё очень быстро может скатиться к зависимости. Соня не хочет быть от чего-то зависимой. Да и тратиться на сигареты ей будет ужас, как невыгодно.        Вечером холоднеет и пальто спасать перестаёт. Соня думает, что не помешало бы новое, потому что этому уже третий год и скоро оно протрётся до дыр. Думает, что было бы круто родиться с золотой ложкой в заднице: тогда всё было бы куда проще. Или, если бы у них в стране и вправду был коммунизм, такой, каким его толкуют в учениях, и все были бы на равных. В конце концов смеётся с собственных размышлений и закапывает бычок, чтобы не палиться. Идёт в дом и ложится в соседней комнате.        Пялится в тёмный потолок и напоследок думает, что всё-таки хорошо, что ей есть за кого переживать. Она не любит привязанности: это делает её уязвимой, но одновременно заставляет чувствовать себя живой. Но привязаться к кому-то ещё, она себе точно никогда больше не позволит.        Снова откровенно ржёт в голос с этих дум и прикрывает глаза, обняв саму себя.