Расцвет

             Соня всю ночь пинается и нагло стаскивает на себя одеяло. Это навевает домашние воспоминания, потому что сколько Саша себя помнила — всегда спала с сёстрами в одной кровати. Сначала с Юлькой, потом с младшей Анечкой. И всегда козлом отпущения оставалась она — её-то пинать никого не тянуло, а к ней в ночи прилетало раз сто.       Саша просыпалась пару раз за ночь и окончательное пробуждение остановилось на пяти утра. Но уже не сколько из-за Сони, сколько из-за света фиолетовых проблесковых маячков, бьющего в окна. Проснулась от того, что Соня закинула поперёк её бёдер свою ногу и положила голову куда-то на плечо, а уснуть дальше, не смогла уже из-за мигалок. Во дворе что-то случилось и это осознание почти мгновенно заставило с концами проснуться.        Желание выглянуть в окно почти душило, но Соня лежала на ней, как пригретый домашний кот и спихивать её с себя казалось кощунством. И Саша так какое-то время и протомилась. Потом девчонка сама во сне что-то себе под нос пробубнила и отвернулась к другой стене, забирая на другую часть дивана и свою непослушную конечность. Фиолетовое зарево всё ещё светило в окна и Саша аккуратно поднялась со спального места. Подошла к подоконнику и заглянула во двор. До комнаты ещё дотягивались ветки раскидистого дуба, который полностью закрывал обзор на кухне, но здесь ситуация была не так плоха. Саша разглядела небольшую кучку соседей у подъезда, тёмную лужу и людей в форме. Неуютно поёжилась и вернулась в постель. Фиолетовый свет вскоре погас и комнату разрезала фонарная дорожка. Она ровно делила диван и проходилась по Соне.        Саша, лёжа рядом, почему-то на неё засмотрелась. Девушка выглядела мило, когда спала, а с этим освещением ещё и как-то по-живописному. Ресницы у неё были хоть и очень бледными, оказалось, ещё и очень длинными — это было красиво. Пухлые губы были чуть приоткрыты. На лоб витиеватыми завитками спадали волосы.        Соня снова что-то заговорила на своём языке снов, перевернулась на другой бок и опять устроилась у Саши, только уже на груди. Стало вдруг так по-странному приятно. Саша подумала, что всё-таки хорошо, что Соня пришла. Внутреннее чутье подсказывает, что суета во дворе — это дело рук сониных сомнительных товарищей. Хорошо, что она сейчас не с ними. Может быть, хотя бы немного, её удастся уберечь. Хоть Саша и не сомневалась в том, что Соня может за себя постоять.        В шесть, как обещала, Саша девчонку не подняла. Хотя, выполнить свои угрозы и хотелось, чтобы неповадно в них не верить было. Но Соня, зараза, выглядела слишком мило и будить её было совестно. Растолкала только к семи, с тем учетом, что через сорок минут будет выходить из дома.  — Как у тебя спать круто, — потягиваясь, протянула Соня. — Можно остаться?  — Ага, щас, — усмехнулась Саша. — Поднимайся, тебе в школу через сорок минут, а мне на работу. Завтракать будешь?  — Не-а, — обняв одеяло, отозвалась она. — Ты вообще ничего не ешь, что ли?  — Ну-у…  — Нет, я тебя не оставлю голодной, — отрезала Саша, кивнув самой себе. — Одевайся, умывайся, короче; я тебя жду на кухне.  — Жук, — остановила её Соня на выходе из комнаты. — Я не завтракаю, меня тошнит по утрам.  — Хотя бы чай попьёшь?  — Попью, — она расплылась в мягкой улыбке и наконец-то встала.        Соня пришла на кухню через пару минут, уже переодетая в свою одежду. На ней был светлый свитер и синие джинсы, излишне обтягивающие ягодицы, но расходящиеся к концам. Девушка уселась за стол, внимательно глядя Саше в спину и спросила:  — Как думаешь, мне очень прилетит, если я приду так в школу?  — Ага.  — Тогда так и пойду…        Саша вздохнула, пожимая плечами и поставила перед Соней кружку с чаем. Сама ушла собираться дальше, оставляя девчонку наедине со сладкими орешками.        Вышли они пораньше и заходить домой переодеться, девчонка вправду не стала.        В подъезде стояла какая-то суета и Соня всё настороженно оборачивалась на Сашу, словно та что-то знала. А у той, и вправду начинали появляться догадки, исходя из той картины, что довелось узреть ранним утром.        У подъезда, буквально в двух шага от него, была ограждена гигантская лужа засохшей и потемневшей крови. Вокруг толпились зеваки, в круг которых влилась Соня, яростно распихав их. Она докопалась до следователя и прочих людей в форме, и после того, как её шугнули, вернулась к Саше, которая с некоторой нервозностью пыталась выцепить её оттуда самостоятельно.  — Гришка помер, — вздохнула она.  — Кто это?  — Не знаю.        Девчонка улыбнулась и пожала плечами. Саша, не разделяя её веселья, только осуждающе взглянула на неё исподлобья.  — Негоже над таким глумиться…  — Жук, всех в этом мире жалеть — это ж с ума сойти можно. — Я и не призываю тебя его жалеть, но и лыбиться во все тридцать два не нужно.  — Хочу и лыблюсь. У меня настроение, может, хорошее, — Соня подняла на неё глаза и хитро заулыбалась. — Как вот быть с плохим настроением, проведя ночь в одной кровати с такой очаровательной девушкой?   — А не ты ли месяц назад, сидела во-от на той вот скамеечке, — Саша кивнула в сторону площадки. — И удивлялась, как вообще Боженька мог сотворить такое убожество? — Во-первых, я так не говорила. А во-вторых, я и сейчас не называю тебя красавицей. Очаровательной и сексуальной ты можешь быть и без хорошей внешности. — Соня! — Саша раскраснелась и остановилась на месте, беспомощно раскинув руки. — Это какое-то издевательство! — Нет, это всего лишь я, — невинно пожала плечами она и двинулась дальше, потянув свою спутницу за руку. — И в третьих, это было месяц и неделю назад.       Через пару метров они разошлись по разным сторонам. Соня отправила воздушный поцелуй, гадко улыбаясь и Саша поторопилась свернуть на путь к участку, потому что её это отчего-то очень смущало. И конкретно это действо, и сонины неуместные пошлые шутки. Щёки всегда слишком ярко краснели и она в общем делалась очень растерянной, что было несколько унизительно.       В отделе оказалось не лучше: он уже гудел, как осиный улей по поводу свежего убийства. На него пока не нашли ни единой зацепки, но уже имели уверенность, что погибший — погиб вследствие группового избиения.        Саше с Ариной прилетело почти сразу, с утра пораньше. Выдвинули предположение, что здесь замешаны подростковые группировки, потому что и самому упокоенному Грише было всего отроду пятнадцать, да и район прилежными детьми не славился. Саша и сама склонялась к такой версии, но всё равно было максимально досадно от того, что весь ранее составленный рабочий план отодвигается на задний фон и они с Ариной вынуждены дружно лазать по архивам и выискивать бывших и нынешних, попадавшихся в руки блюстителей порядка, группировщиков. К тому же, на них ещё и прикрикнули, как на школьниц, что с концами сбило весь хороший настрой.        Саша сидела на полу, между металлических стеллажей и замыленным взглядом пыталась читать расплывающиеся бумаги. Арина куда-то сбежала час назад, пообещав вернуться через пять минут. Шёл седьмой час такой монотонной работы и у Саши уже ехала крыша. С Ариной они хотя бы ещё как-то худо-бедно держались на плаву, перекидываясь глупыми шутками, а сейчас, всепоглощающее одиночество с концами выводило из строя.  — Саня, это просто ужастик… — впервые за мучительно тянувшийся час, тишина этого устрашающего бумажного королевства разорвалась. Арина появилась в поле зрения с двумя чашками чего-то горячего, над которыми витал пар. — Чё ты на полу расселась? А потом цистит будет.  — Ничё не будет, чё ты утрируешь, — фыркнула Саша, не поднимая на неё глаз. — Что случилось-то?  — Короче, — Арина протянула ей кружку, присев на корточки и показательно выпрямилась, не разделяя желания посидеть на холодном полу. — Там двух подозреваемых подогнали. Пацанов. Вот прям малышей.  — Малышей? — Им обоим по четырнадцать. — Ла-адно… И чего?  — На допросы сейчас пойдём. — А я-то чего? — Так Маринка-то на больничный ушла. Займешь её место психолога.  — Эй, — Саша подняла на неё жалобные глаза. — Я ж не психолог! — Ну, а что поделать? Допросы провести надо неотложно, так что давай-давай. Пей кофе и пойдём.  — Да мы же ребёнка так угробить можем… — Сань, не ерепенься, а. Психологов на допросы формальности ради зовут и то, в единичных случаях. Пусть скажет спасибо, что хоть кого-то ему приставили, чтоб не давили лишний раз. Ты ж вот, кстати, мечтала следачкой быть… Вот и посмотришь как это всё изнутри выглядит, на будущее. — Ладно, но… — Всё, без «но». В пять будет допрос и ты должна там присутствовать. Проследишь, чтоб без валенок было и всё. Не сломаешься.

***

— Нет, Лита, отстань от меня, — протянула Соня, распластавшись на парте. — Я думала ты крутая и независимая женщина, а ты…        Капитолина уже целую перемену без устали говорила Соне о парне из параллели, который мало того, что выглядел совсем незавидно — был ещё и ботаником. Соню с первых уроков мутило: болела голова и неприятно тошнило, и сил не было ни на что. Будь она в более выгодном положении — давно бы ушла в другое место или сплавила бы одноклассницу сплетницам из десятого «А», которые рассказали бы и всю родословную этого её парня. Но, опять же, сил не было от слова совсем и всё время до этого, она только тихо поддакивала. А сейчас уже в край надоело заниматься и этим. — Так я и есть крутая и независимая, — невозмутимо парировала Лита. — Нет, — слабо качнула головой Соня. — Вот сейчас замутишь с этим своим ботаником, привяжешься и станешь… мямлей и ханжой. И всё: пока, Сонечка, сиди снова за изгоишной партой одна… — Фу, ты как к этому пришла вообще? — закатила глаза Капитолина и уставилась в коричневую доску с меловыми разводами. — И ты, можно подумать, ни к кому не привязывалась?  — Нет. Чё, я дура, по-твоему?       Капитолина смешно дёрнула плечами и широко улыбнувшись, протянула Соне руку. — Давай, — она на мгновение задумчиво отвела взгляд. Снова вернула его к Соне и заулыбалась ещё более хитро. — Кто первый привяжется, тот лох?        Соня манерно закатила глаза, улыбнулась и пожала протянутую руку, заверив, что в лохах окажется не она.       Прозвенел звонок на последний урок и они затихли. Была химия, которую в классе все до единого терпеть не могли. Учительница химии была сущим дьяволом, похуже математички. Даже Соня иногда её побаивалась и превозмогая себя, старалась держать язык за зубами. Лишний вздох — и тебя тут же окунут в смесь концентрированных азотной и соляной кислот. Женщина эта была самой настоящей психопаткой, в возрасте и всё никак не могла уйти на упокой( или хотя бы на пенсию). Соня даже придерживалась мнения, что у неё сговор с дьяволом, а родилась она вообще ещё при Романовых( причём не последних).       Химии у них не было с начала сентября и пока все молча ожидали прихода Лукавого, непросвещённая Капитолина в недоумении глядела на также непривычно притихшую Соню. — Это чё за минута молчания? — тихо спросила она.  — Станет минутой скорби, если ты будешь выёживаться, — хмыкнула Соня. — Разбираешься в химии, кстати? — Не-а. Я только реакции уравнивать умею. — Прикол. А я даже не знаю, что такое реакции.       Химичка пришла с опозданием: вся такая по-привычному разъярённая и напыщенная. Сходу за что-то наорала, окрестила страшными словами новую тему и объявила, что урок посвящён решению задач. Соня успела было расслабиться, потому что к доске вызывали обычно только тех, кто хотя бы знает, как пишутся химические элементы, как по классу разнеслось громогласное: — Мармеладова, к доске.       Соня обречённо вздохнула, забрала у Капитолины учебник и вышла, подцепив с учительского стола огрызок мела. — Масса су… сульфата меди равна сорока граммам, масса железа равна десяти граммам… Найдите массу продуктов, — Соня усмехнулась и взглянула на учительницу. — Это звучит как: в сумке десять слив и полтора килограмма ваты. Сколько лет соседской дочери?        Лита заразительно давилась улыбкой на первой парте и Соню поразило тоже самое, хотя ничего такого смешного она вроде и не сказала. Физиономия химички, не разделяющая веселья, всё-таки заставила отвернуться к доске и Соня, найдя в учебнике таблицу Менделеева, худо бедно написала что-то похожее на пример. Чуть отошла, рассматривая своё творение:       Fe + CuSO4       Соня смотрела на символы, как будто бы знала, что с ними надо делать. Потом дёрнула плечами в усмешке и больше веселясь с глупости пришедших в голову  слов, хмыкнула, решив, что терять уже нечего:  — Фикус окислился.       Капитолина не выдержала и рассмеялась в голос. Соня тоже тихо хихикнула и в этот момент в неё почти прилетел журнал.       Как итог: им обеим понаставили двоек на жизнь вперёд, наорали, брызгаясь слюнями и выставили за дверь, уже как по традиции на последних уроках. — Ой, уже люблю эту женщину, — вздохнула Лита, раскинув руки. — Была бы я мужиком, взяла бы её в жёны.  — Она бы тебя растворила в щёлочи. — Щёлочь только обезжиривает кожу. — Да похуй.       Они брели вдоль коридора, пиная скомканный клочок бумаги, который нашли у самого кабинета химии. Урок только начался и было до ужаса тихо. Соня всё хваталась за разные мысли в карусели головы, но всё было не то: слишком коротко, слишком не для Литы. Хотелось заговорить, но не выходило.  — А пошли ко мне? — вдруг предложила одноклассница.  — А пошли, — просто согласилась Соня. — Если ты меня покормишь. Есть хочется, что пиздец.       Капитолина пообещала, что покормит и они свернули в сторону выхода из школы. — Только в Союзпечать заскочим?  — Заскочим, — кивнула Соня, запахивая пальто. — Газеты читаешь? — Батя читает.        Газетный киоск был совсем рядом с домом Капитолины. Ярко накрашенная продавщица, видимо, была ей знакома, потому что они сцепились в светской беседе о погоде, пробках и дефиците журналов. Соня в то время скучающе разглядывала полупустой прилавок, читая заголовки «Комсомольской правды», как всегда про Партию и Перестройку. Потом на глаза попалась газета под названием «Труд» и Соня принялась вчитываться в объявления о работе, просто интереса ради. В самом низу первой страницы было объявление о надобности художника-ретушёра, которое было видно только наполовину.       Девушка решительно спихнула в сторону Капитолину и улыбнулась удивленной продавщице.  — Здрасьте, девушка. Можно во-он ту газетку, — она бесцеремонно тыкнула в витрину пальцем. — «Труд»? — Ага.        Скрепя сердце, Соня отдала восемь копеек всего лишь ради одного объявления и переняла многостраничную газету через маленькое окошко. Под удивленный взгляд Капитолины отошла к стенке ларька, внимательно вычитывая адрес фотоателье. Весело хмыкнула самой себе, потому что это место, по счастливой случайности, было на её районе и решила, зайти туда сразу, как расстанется с Капитолиной. Та уже купила недельную газету для отца и теперь терпеливо таращилась на неё сбоку, ожидая, пока Соня выйдет из своих раздумий. — Чё встала, как вкопанная? — словно не она была виновницей неловкого молчания, улыбнулась Соня, отлипая от стены. — Погнали к тебе уже.

***

— Кстати, у тебя нет аллергии на собак? — спросила Капитолина, проворачивая во входной двери ключ.  — Не-а.  — Ну и славно, — весело улыбнулась та. — Ты, если что, не пугайся. Он может полаять, потому что не знает тебя, но кусаться не будет.        Заинтригованная Соня шагнула в прихожую, когда дверь перед ней услужливо открыли, пропуская вперёд. В нос ударил запах чего-то вкусного, сладкого, а потом уши пронзил заливистый лай из соседней комнаты. Послышался стук когтей об паркет и в коридор вскоре выскочила упитанная такса.       Пёс остановился, удивлённо вылупившись на нежданную гостью. Соня тут же присела на корточки, прямо в проходе, протягивая собаке руку. Он недоверчиво поглядел на неё ещё пару секунд, а потом неуверенно поддался вперёд, обнюхивая протянутую ладонь. Подсунулся под неё и даже с ходу позволил себя погладить.  — Как зовут? — спросила Соня, аккуратно проходясь пальцами по гладкой шерсти.  — Альберт.  — Ебать, — усмехнулась девушка. — Имена — это явно не конёк вашего семейства.  — Так это, — пожала плечами Капитолина, почесав затылок. — В честь Эйнштейна.  — Прикол, — улыбнулась Соня, а потом самоиронично хмыкнула: — Кого-то в честь учёных называют, кого-то в честь проституток… — пёс лёг на спину и доверительно подставил девушке живот. — Хороший ты такой. Если язык высунешь, и вправду на Эйнштейна похож будешь.  — Что-то больно ты ему понравилась, — усмехнулась Капитолина, скидывая на вешалку куртку. — Он обычно к новым людям долго привыкает.  — Меня любят животные, — гордо заявила Соня. — И я их.  — Да? А по тебе не скажешь. — Может быть, — согласилась Соня. — Но животных я правда люблю. Всех-всех-всех. Они все человечные, в таком понятии, в какой человечность толкуют в философии. И типо… Ничего показного. Понимаешь? — Понимаю, — хмыкнула Лита, неожидавшая такого резкого сознательного порыва. — Лады, пойдём это… экскурсию тебе проведу.       У Капитолины была просторная квартира, хоть и в хрущёвке, которые Соню всегда раздражали. В одной комнате — в родительской — висел солидный ковёр, был выход на балкон и стоял широкий диван. В комнате Капитолины висели плакаты рок-групп, в углу комнаты стояла классическая гитара( её Соня заметила самой первой) и вся она в общем была усеяна разного рода деятельностью. На письменном столе валялась пачка акварели с кистями, у кровати ноты. Над ней же висела книжная полка, а на шкафу стояла на импровизированной подставке маска из папье-маше. — Вау, — прошептала Соня. — Так ты у нас тоже вся такая творческая, получается? — Есть такое. Ну я так: всего понемногу, — краснея, замялась она. — Ты не обращай внимания, что бардак; сейчас на кухню пойдём, там нормально. — Да чё ты? — улыбнулась Соня. — Мне нравится. Уютненько так у тебя тут. Кстати, чтоб папье-маше не трескалось, лей больше клейстера. — А… спасибо, — растерянно отозвалась одноклассница. — Лады, пошли покормлю тебя. Куриный суп будешь? — Буду.       Ушла от Капитолины Соня ближе к пяти вечера, до прихода её родителей. Накормленная, вся в мелкой шерсти Альберта, зато довольная. Они посплетничали, валяясь на диване, посмеялись до судорог над глупыми анекдотами из отцовских журналов и день прошёл хоть и не с пользой, зато весело.       Покинув квартиру одноклассницы, Соня едва не вприпрыжку понеслась к фотоателье. Почему-то её безумно вдохновило газетное объявление и она считала это своим звёздным часом. Впервые её навык показался к чему-то применим.       Ателье оказалось в старом одноэтажном здании, с красивым фасадом в стиле ампира, хотя в ближних районах такого в общем-то почти не осталось. — Здрасьте, — Соня шагнула в тихое помещение, специально прихлопнув дверью, на которой висел колокольчик.       Из залежей бутафории и декораций вылез, как чёрт из табакерки, высокий мужчина, на вид лет сорока. Он выглядел смешно: в берете и в каком-то странном коричневом пиджаке; с длинными усами и рыжеватой шевелюрой. Вид у него был добрый, но переча этому впечатлению, он грубо буркнул:  — Чего тебе?  — Я насчё-ёт объявления, — протянула она, заинтересованно оглядывая зал. — Я художница. Не из Репки, конечно, но всё же.  — Тебе лет-то сколько? — Мне шестнадцать. Скоро семнадцать, — она зацепилась взглядом за низкий столик, на котором были раскиданы какие-то бумаги и кисти. Подошла к нему, обнаружила, что это были фотографии и осмотрела их. — В любом случае, у Вас выходит очень плохо. Вы в цвета не попадаете. А объявление висит давно, видимо, в наше время не много желающих…  — Отретушируй, — мужчина протянул ей одну фотокарточку с края стола. На ней была изображена кудрявая девушка в парадной школьной форме. — Прыщики убери и задний план затемни. Там дефекты при проявке случились, — он указал на мелкие светлые  точки. — Их тоже скрой. Сделаешь нормально — возьму.  — Да без б.       Соня азартно улыбнулась и плюхнулась за маленький столик. Ей любезно предоставили тушь, гуашь, старые распушившиеся кисточки, вдобавок уже к тем, что были на столике и два скальпеля. Скальпели почти сразу были отодвинуты в сторону, потому что если откровенно — Соня не представляла как ими пользоваться, да и казалось, что это совершенно бесполезно.        Фотография была в идеальном виде уже через двадцать минут и этот своеобразный мужичок-фотограф даже безмерно удивился, когда Соня возникла перед ним. Долго рассматривал снимок, потом усмехнулся чему-то своему и спросил: — Тебя как звать-то?  — Соня, — шмыгнув носом, ответила она.  — Соня… — вторил он сам себе, снова переводя взгляд на фотографию. — Ты в школе учишься? Или в училище, может? — В школе. В десятом классе.  — М-м… — мужчина кивнул. — Ну, что ж, Соня… приходи к четырём и до десяти. График пять на два. Плачу семьдесят рублей в месяц. Готова?  — Конечно, — она заметно оживилась, переминаясь с ноги на ногу. — Официально устроите? — Да-да… — задумчиво бормотал он, всё не в силах оторваться от рассматривания снимка. — Документы принесешь завтра… Паспорт и трудовую книжку.  — Обалде-еть, — протянула Соня, расплываясь в улыбке. — А как Вас зовут? — Дмитрий.  — Приятно познакомиться. Ну, тогда до завтра, Дмитрий?  — Да-да, — он наконец-то отложил фото и ответно улыбнулся ей. — Жду тебя завтра. В четыре.         Соня воодушевлённо вышла на улицу. Остановилась на крыльце и в лицо дунул приятный порыв тёплого ветра. Улыбка сама собой сидела на лице, всё никак не желая слезать. Всё вокруг вдруг стало казаться таким красочным и хорошим, и сонина враждебность ко всему живому на мгновение уснула.        Это же надо так удачно попасть! Заниматься занятием, которое приносит удовольствие, так ещё и получать за это деньги! И не абы какие, а такие же, которые зарабатывает её родительница, батрача в полную ставку.        Соня думает, что всё может стать лучше и это зависит только от неё самой. Мельком думает, что может быть, всё-таки сможет немного накопить и свалить из своего грязного района после восемнадцати. 

***

— Привет, Лёх, — кидает Соня, завидев брата на кухне. Разувается, вешает пальто. С кухни ответа не следует и она осторожно заходит в неё. — Лё-ёш. Всё нормально? — уточняет настороженно.       На краю раковины висит тряпка, которой обычно вытирают стол. Она вся красная и то, что эту красноту даёт — капает на пол. Лёша нервный, его всего мелко потряхивает. Он стоит возле кухонного гарнитура, расставив по разным сторонам руки. На нём нет футболки или майки; Соня видит, как на потной спине подрагивают мышцы.  — Где ты была вчера? — спрашивает он и мельком на неё смотрит, повернув голову через плечо.  — Так с вами?  — Блять, ночью ты где шлялась?  — У подруги ночевала, — она хмурится и подходит к нему, заглядывая за плечо. В руке он держит большой мясной нож, но никаких продуктов, доски или чего-то ещё, что можно резать  — на столешнице нет. — Ты чё, Лёх?       Один момент — и Соню с силой прижимают к гарнитуру, наваливаясь на неё всем телом. Она чувствует, как свитер неприятно набирается влагой от пота брата и как край столешницы впивается в живот. Жмурится от смеси неприятных чувств и пытается его от себя отпихнуть, но это совершенно не успешно — она маленькая, в маму, а Лёша крупный, высокий, ещё и форму поддерживает.  — Внимательно слушай, блядь, и не рыпайся, — цедит он ей сквозь зубы и зачем-то выставляет её правую руку на стол, сдавливая своей. — Ночью ты была тут, — он сильнее давит на её кисть и Соне кажется, что ещё чуть-чуть — и что-то там точно хрустнет. — И ничего не видела. Я был дома и пацаны тоже, —  он сильнее вдавливает её пахом в стол и она буквально ложиться на него, не в силах как-то выбраться из этого положения. — Ясно, блядь? Если ментам спизданёшь лишнего — соучастницей пойдёшь, сука, поняла?  — Вы чё… Это вы того пацана замочили? — роет под себя Соня.        Лёша подбирает оставленный ближе к плите нож и холодное лезвие устанавливается у основания сониного большого пальца. У неё спирает дыхание и она дёргается, делая себе только хуже.  — Лёш, да ты чё? Пусти, блять! Ты больной?        А в голове, в моменте, всего одно опасение — «Как я буду рисовать?».       Лезвие впивается в кожу и Соня видит кровавую полоску. Снова дёргается и судорожно тараторит: — Лёх, да не надо! Я поняла, я ниче никому не скажу, убери нож!        Но лезвие впивается только сильнее и глубже, и Соня вскрикивает от резкой и пронизывающей боли. В уголках глаз скапливаются слёзы и к горлу подступает ком, непозволяющий даже вздохнуть.  — Повтори, как всё было, — ровно и безэмоционально говорит он и вгоняет нож ещё дальше.  — Я была ночью дома и никто из квартиры не выходил, — хрипит она, стараясь сдерживать слёзы боли. — Убери нож, пожалуйста…        Брат наконец-то отпускает её и Соня, затуманенным от ужасной боли взглядом, смотрит, как из раны хлещет ручьем кровь. Она расплывается по столешнице, пачкает её свитер.  Стекает к краю и капает на пол, смешиваясь с тем, что натекло с вонючей кухонной тряпки.        Лёша толкает её в плечо и бросает: — Уберись тут.       Соня смотрит ему в глаза и зрачки у него настолько большие, что за ними не видно зелёной радужки.        Соня никогда не плачет, но сейчас её щёки мокрые, потому что невыносимо больно и она не может ничего контролировать. Она боится этого: и боли, и крови.        Брат смотрит на неё выжидающе и Соня понимает, что лучше его не злить. Стаскивает с батареи вторую тряпку, чистую и сухую, и размазывает ей собственную кровь, создавая видимость того, что она действительно что-то делает. Кровь продолжает течь и её становится критически много. Она уже везде: на второй руке, на одежде, на плите и на раковине. Соню мелко трясёт и она ощущает на своей спине тяжёлый бешенный взгляд.        Когда брат удовлетворяется собственной жестокостью и уходит, Соня падает на колени и забивается в угол между раковиной и стеной. Она успокаивается и тупо смотрит как её кровь смешивается с чьей-то чужой, наверное с Гришиной. Думает, что от всех этих тряпок надо будет избавиться.         Она окончательно приходит в себя только тогда, когда понимает, что если ничего не сделает, наверное, лишится ещё одного пальца, потому что крови реально слишком много. На трясущихся ногах заходит в ванную, запирается и ищет в шкафчике перекись. Пытается промыть рану водой, но это настолько больно, что она не может вести себя тихо. Соня глубоко растеряна и её тошнит от вида крови с каждой минутой всё больше и больше. Она зажимает в зубах полотенце, чтобы не закричать и льёт на порез перекись. Соня видит собственную кость и жмурится, задыхаясь. Её окутывает паника: липкая, вязкая. Вид кости, проглядывающий сквозь слои дермы и крови стоит перед глазами и Соня не выдерживает. Обнимается с унитазом( который тоже пачкает в крови) и прощается с последним приёмом пищи.        Потом лазит под ванной, пытаясь выудить из под неё домашнюю, никому ненужную, аптечку. Находит бинт, смачивает его перекисью и сдавливает им рану. Молится вслух, чтобы кровь остановилась.        И немного останавливается она только через пару минут. Вся кисть в общем выглядит как-то нездорово и Соня безнадежно откидывается к стенке ванной, прижимая к себе руки. Она не знает, что делать. Она впервые не знает как себе помочь и это её угнетает.        В больницу она точно не пойдёт: слишком боязно, слишком опасно. Наверное, рану нужно зашивать.        Она думает о том, кто ей может помочь и единственный вариант — Жук. Точнее, Соне хотелось бы верить в то, что ментов учат оказывать первую помощь.        Потом думает, что всё-таки, к Жуку точно идти нельзя. Она знает её очень поверхностно, всего месяц — вдруг отвезет в участок, вызовет скорую или лишний раз доложит опеке. Вряд ли она поверит, что Соня сама так порезалась — ведь не глупая же. Да и желание найти в ком-то помощи быстро угасает. Не будет она не перед кем выглядеть жалко.       Кровь с горем пополам останавливается полностью. Соня перевязывает руку остатками марли и возвращается на кухню. Отдраивает её от крови, застирывает начисто тряпки. Кидает их в сумку и планирует завтра сжечь. Просто выкинуть — по-параноидальному страшно.        У неё совершенно не остаётся сил что-то делать. Она поливает палец йодом, меняет покрасневшую повязку и засыпает, заперевшись в своей комнате. В кровавых свитере и джинсах, которые, наверное, она никогда в жизни больше не наденет.