Расцвет

— А ты прямо-таки ждёшь, пока к тебе это алкогольное отродье подойдёт, да? Не боишься от неё сифилис подхватить или расстройство шизофренического спектра заработать?       Соня сжимает в руках карандаш и вдавливает его в тетрадный лист с такой силой, что наточенный грифель трескается и разлетается по парте. Сбоку видит сожалеющий взгляд Литы, а голоса, придирчивые и откровенно глупые, раздающиеся с парты позади них, всё никак не умолкают. Соня стискивает зубы до боли и скрипа, стаскивает из пенала Капитолины ножик для заточки карандашей.       Соню вырастила художественная школа, она карандаш за три секунду вслепую затачивает. — У неё брат, кстати, нарик. По стопам, наверное, пойдёт, — голос специально скучающий, чтобы больше насолить.       Капитолина всё же оборачивается назад, что-то грозно шепчет. В кабинет заходит учительница русского — молодая, только-только выпускница педагогического, её в классе никто не уважает и всегда бессовестно пользуются её добротой и боязнью повысить голос. Она начинает урок, а голоса позади ожидаемо не утихают, только пуще прежнего разгоняют начатую тему. — Ещё прикол: он-то сам не рыжий. И мать её не рыжая. Сонечку, поди, нагуляла. Видимо у них это семейное по женской линии: бабка может тоже того. — Твоему ебалу смазливому красок мало или чё? — Соня не выдерживает, скалится, поворачиваясь полубоком к задней парте. — А что, правда душит?       Соня пару секунд смотрит в насмешливые глаза одноклассницы и замахивается. В её кисть вонзается карандаш, самый твёрдый, что был у Сони( может быть, 7Н или 8Н, она не запомнила), остро заточенный. Надоедливая Леся пронзается криком, а Соня, совершенно спокойно тянет её на себя за воротник беленькой рубашки: — Шалава тут только твоя мамаша, уяснила? Ещё раз услышу чё ты там вякаешь, в следующий раз в глаз целиться буду.       Русичка — Елена Сергеевна — паникует, оттаскивает Соню от пострадавшей. По парте растекается тёмная кровь, стекает к краю и капает на пол. Соня смотрит на неё так, словно не ожидала. Понятие содеянного полностью складывается только сейчас, но она не жалеет об этом. Леся воет и истерит, Соню держат пара одноклассников, а Елена Сергеевна пытается как-то остановить кровь. Посылает кого-то в сто пятый кабинет, в кабинет социальных педагогов.       Соня видит маленькие брызги крови на своей рубашке. Она, как завороженная, смотрит как леськина кровь капает на пол, как стекает по её руке и уже по рукам Елены Сергеевны. Перед глазами плывут разные кровавые картинки и Соня вспоминает вид собственной кости пальца в разрезе. К горлу подступает тошнота, что-то скребётся под рёбрами. — Пусти, — она оживает и пытается вырвать руку из хватки одноклассника. — Пусти, бля, пока не вмазала.       Коренастый Славик мельком смотрит на Лесю, теряющую литры солёных концентрированных слёз и венозной крови — и сониных угроз пугается. Послушно отпускает её, а она выбегает из кабинета по направлению к туалетам. Она не прячется; она знает, что будет: сначала кабинет директора, потом поездка до детской комнаты милиции, любимая Жук. Ей просто не хочется сейчас быть среди одноклассников, даже Капитолину видеть не хочется. «Лита, наверное, вряд ли захочет со мной после этой сцены продолжать общаться» — мельком зацепляется в мыслях. Но Соне всё сейчас безразлично, в ней кипит злость и обида. Обида, которая впервые жжёт изнутри; её впервые задели слова надоедливой Леси, которая особенно сильно её не любила. Всегда было плевать, а теперь вдруг так внезапно задело!       Соня заходит в дальнюю кабинку и садится на подоконник. Нормальным туалетом это назвать сложно — разбитые кабинки с развалинами дверей, вонючая дырка в полу. Её тут найдут быстро, но это будет потом, главное, что не сейчас. Лидия, чьё отчество Соня не помнила — классная руководительница и учительница физики — наверное, найдёт её первой. Будет орать до хрипоты, как обычно, потом возьмёт за шкирку в буквальном смысле или за волосы, и потащит к директору, где на неё наорут ещё раз, очередной раз выскажут ей всё, что думают в нелестной форме и сдадут Саше, которая к тому времени уже точно подоспеет.       Соне вдруг становится важно: а что о ней подумает Саша? Ей неинтересно знать что о ней будут думать одноклассники и учителя. Может быть её исключат, но и это тоже ни каплю неинтересно. Ей важно знать о Саше, и только. В окружении столько много Саш, а она позволяет себе думать только о Жуке и всерьёз тревожится: а не сочтёт ли та её сумасшедшей? Не испугается? Не направит в психушку или ещё куда? Не захочет завести дело? Будет ли относиться к ней также, как относилась до этого? Будет ли вообще? Соню не колышет ничье мнение, но она понимает, если перестанет слышать сашино — будет немножко неприятно.       Она бездумно смотрела через грязное окно на задний двор школы и обнимала себя руками, потому что из щелей деревянного окна морозило. Был только второй урок, самое утро, на улице ещё темень непроглядная. Она слишком чёрная. Не синяя, не фиолетовая, а полностью чёрная. Вязкая, заполняющая собой всё пространство, настигающая везде, где бы ты не спрятался. Она материальна и сознательна. Соня ёжится и думает, что леськина кровь была такой же чёрной.       Время будто бы останавливается и не приходит в норму до того момента, пока спины не касается чья-то тёплая рука и девчонка не отшатывается, едва не падая с подоконника. Первая мысль о том, что темнота пробралась в школу, слыша её мысли и теперь усердно пытается утянуть в небытие. Но она оборачивается и видит сначала длинные тощие пальцы на своём плече, а потом и немного сонную Сашу в форме, с тёмным деревянным планшетом в руках и бумажками. Она выглядит светло. Голубые глаза, не сочетающиеся с её тёмными кудрями, впервые кажутся сверкающими и такими, на которые смотреть хочется неотрывно. — Что случилось? — спрашивает без укора и нажима, смотря на Соню обеспокоено. — Не знаю, — честно признаётся она и впервые смотрит на девушку с таким отчаянием. — Всё было как обычно, просто… я не знаю, что-то резко переключилось, так кольнуло… знаешь, когда локтем ударишься и вот этот комок нервов истерить там начинает под кожей. Вот и сейчас…       Саша гладит её по спине и садится рядом, осматривая плачевное состояние кабинки. — Там крови многовато натекло, но ты не сильно ударила. Шрам останется наверное, но не критично будет. Не тяжкий вред, — резюмирует Саша и смотрит на Соню. — Но я за тебя переживаю маленько. Учиться тебе сегодня явно не надо. Поедем-ка в участок, составим протокол и поболтаем с психологом. — Ты думаешь, я больная, да? — девушка смотрит на собеседницу с небольшой злостью и вновь возникнувшей жгучей обидой. — И ты туда же? — Вот только не надо из меня врага опять делать, — закатывает глаза Саша и слазит с подоконника. — В моих целях сохранить тебя и твоё состояние. Я знаю как травля действует и то, что случилось сегодня — её следствие, которое тебя окончательно надломило. — Ничё меня не надломило, она заслужила, — отрицает Соня. — Нихуя ты не знаешь… Откуда тебе знать вообще? — Мой отец тоже работал в ПДН, только он как я, со своими подопечными не таскался, а прямо их запугивал и валенками бил в закрытых кабинетах, в исправительных мерах. А в деревне все всех знают. Ему-то ничего сделать нельзя было; догадаешься, кто козлом отпущения всегда был? — Саша улыбается краем губ, не спуская с Сони понимающего взгляда. — Я каратэ занималась, драться умела. Но у меня не парочка недоброжелателей была, а десяток, вот меня толпой и пиздили, извини за французский, за школой. Так что про травлю я знаю, уж поверь. Это ломает и не нужно это отрицать. — Но ты же нормальная. — В том и дело, Соня. Я нормальная, но меня тот опыт в своё время надломил. Так что я не считаю тебя больной или неправильной. — Я не хочу говорить с психологами, — хмыкает Соня, прислонившись макушкой к окну. — А я тебя не спрашиваю.       Они какое-то время молчат, а потом Саша протягивает девчонке руку: — Пойдём? — Пойдём, — соглашается Соня. — Но всё-таки меня ничего не ломало. Это какая-то глупость. — А тебе так легче, да? Строить из себя невероятного человека, которого ничего не трогает? — Так если так и есть? — фыркает она. — Таких людей не существует. Если ты воткнула в одноклассницу сраный карандаш, да ещё и с такой силой, что почти проткнула ей насквозь руку — значит она задела тебя по крупному. Хватит уже отрицать наличие злости и обиды. — Мне не обидно, — снова парирует Соня. Саша только вздыхает, потому что кажется, что она ведёт разговор со стеной. — Буду я ещё на эту дуру обиды таить… делать мне нечего, что ли? — Она твою бабушку затронула, да? — в лоб спрашивает Саша и Соня напрягается, уставившись ей в глаза.       Соня замирает и внутри у неё всё притаивается. Она смотрит на девушку неотрывно и вытягивает свою руку из её ладони. Сердце пульсирует больно-больно и рёбра изнутри чешутся, будто бы Саша своим заявлением прямо туда залезла. — Не смей, — цедит Соня, подходя к ней ближе. — Не смей мне в башку лезть, понятно? — То есть, я попала? — Щас я тебе в глаз попаду, блять. — Давай, — спокойно соглашается Саша, а когда сжатый кулак летит в её сторону, то просто его ловит, да ещё и такой хваткой, что развернуть или вытащить руку буквально невозможно.       Соня брыкается и агрессивные нападки не прекращает. Саша отбивается от неё так, будто бы Соня — надоедливая муха и не больше. В конечном итоге девушка просто аккуратно заламывает ей руки за спину и прижимает к стенке щекой, призывая в этом неудобном положении успокоиться. — Жук, я не понимаю, чё ты хочешь от меня? — сдавленно спрашивает Соня. — Принятия. — Какого? — Собственного.       Соня тяжело выдыхает и мельком думает, что Саша задавливает её не силой, а техникой. Руки так странно держит, без каких-то усилий будто бы: Соне не больно, но двинуться крайне тяжело. — А тебе оно зачем? — всё ещё бычится девчонка. — Ты же умная, серьёзно не доперает? — Доперает только то, что ты чушь какую-то собираешь, вместо того, чтобы по-человечески говорить. — Пока ты свои чувства понимать не научишься, так и будешь на всех кидаться. А это не решение проблем, — Саша наконец-то её отпускает и Соня, потирая руки, льнёт к стене спиной. — Лучше бы ты меня отпиздила, чем этой чепухой морозила, — рвано дыша, хмыкает она. — Поехали в участок, Рыжик, — с некоторым разочарованием говорит Саша и крепко хватая её за руку, тащит на выход из злополучного туалета.       В машине Соня показательно молчит и устало опирается лбом на окно, глядя на улицу. Пошёл снег, падая на стекло крупными снежинками и тут же на нём тая. Саша заводит машину тоже молча, выезжает из двора школы на девочку даже не глядя. А Соня и не знает, нужно ли ей это. Она впервые одновременно и нуждается в чьём-то внимании, и хочет убежать в лес, найти отшельнический домик лесничего и поселиться в нём до того времени, пока не умрёт от одиночества. Соню тревожат сашины речи, они застревают в голове и не хотят двигаться ни в одну сторону. Она не может отрицать её правоту, но и принять сложно.       В участок тоже заходят молча. Саша сплавляет её дежурному — смешному мужику, с которым Соня была давно знакома. Обычно они с ним ладили, разговаривали о тайном заговоре и о том, что Америки не существует; пару раз играли в дурака. Но сейчас Соня чувствовала себя подавленно, даже не отвечала на его участливые вопросы. Пару раз огрызнулась и забилась в уголок его своеобразной будки.

***

— Она однокласснице руку проткнула. Карандашом.       Сонная Арина поднимает на Сашу глаза и вопросительно выгибает брови: — Кто? — Мармеладова, кто ещё! — нервничает, по кабинету туда-сюда ходит. — А. А чё удивительного? — В смысле чё удивительного? Ты серьёзно? — Саша останавливается. Моргает поочередно и глядит на коллегу в упор. — Так она пару лет с ними цапается. — Но не до такой степени же! — беспомощно разводит руками Саша. — Знаешь с какой силой она ударила? — переходит почти на шёпот, потому что эту деталь от Сони она утаила. — Насквозь, блин. Карандашом. Понимаешь? Она же раньше только отвечала силой, если к ней лезли, а сейчас сама, из-за пары слов. У неё нервы сдают, чё делать-то? — Сань, это не твоя проблема, угомонись, — выдыхает Арина, безразлично черкая на краю каких-то бумаг цветы. — Составь протокол, мать вызови, порекомендуй на психиатрический учёт встать. — Арин… — Чё Арин-то? Я не пойму, чего ты от меня хочешь? — Ну ты же психолог, — Саша садится напротив, заглядывая ей в глаза. — Что с ней не так? — Да я же не могу тебе это просто так сказать. Что угодно может быть. Проблемы с тревогой, агрессией, незакрытый гештальт, бунт, нервный срыв — что угодно. Я с ней не говорила, я не могу только после твоих россказней выявить её проблему. — Ну так поговори с ней, — просит почти умоляюще. — Пожалуйста. — Где она? — снисходительно говорит Арина, делаясь менее грозной на вид. Но лицо её выражает некоторое пренебрежение, как у строгой матери, чьё чадо хочет оставить дома блохастого замызганного кота, притащенного с улицы. — У Михалыча. — Ну тащи сюда её тогда. И сама к нему иди, пока не позову.       Саша субтильно выколупывает Соню из будки Петра Михайловича, передаёт её в небезопасные когтистые руки Арины и грызёт свои, беспокойно усаживаясь на сонино место. Михалыч охает и ахает, наливает Саше чай и всучивает сладкий пряник, не смотря на ленивые слова о том, что сладкое девушка не ест. — Хорошая ты, Сашка, — вздыхает мужчина с каким-то сочувствием, поглаживая её по плечу. — Но Соньку уже не вытащить, ты бы… приняла это. — Откуда? — Ну с днища этого, чёрт бы его побрал! — он вскидывает руками эмоционально. — Ты пойми: время сейчас такое странное, всё на понятия делится. Соня живёт по ним и ты уже ничего с этим не сделаешь. У неё… государство своё целое. И нам его не понять. — Ну значит будем оформлять загранпаспорт! — нервничает Саша и впервые чувствует по отношению к безобидному Михалычу отторжение. — И с чего Вы вообще взяли, что она сегодня из-за понятий загремела? Там другое… — А думаешь одно из другого не вытекает?       Саша смотрит на мужчину отчаянно и откидывается головой к стенке.       Арина выходит из их кабинета минут через тридцать и тащит Сашу в пустующий кабинет Марины-психолога для соблюдения конфиденциальности. — Ну и чего? — нетерпеливо елозит на месте девушка, заглядывая в глаза коллеге с целым локомотивом надежды. — Это пиздец, — кратко, но ёмко. — Совсем? — Ну… — Арина вздыхает, смотрит в потолок с рыжими разводами. — Она нормальная, Сонька-то твоя. Умная. Даже не среднячок, понимаешь? До десятого осталась ведь; если бы мозги не работали — она бы после восьмого в шарагу ушла. Но она… как бы тебе сказать… — Как есть. — Не привыкла к обычной жизни. Мамаша у неё кукушка, отца нет. Бабушка у неё есть ещё — она вот только ей и дорожит. — Да это я знаю… — Не перебивай. Бабушка у неё со здоровьем слабым, она о ней всегда только и печётся. А сегодня девчонка со школы про неё что-то и ляпнула — вот она и не выдержала. У неё всего одна ценность и если про эту ценность заикнуться… — Арина не заканчивает, только вздыхает шумно. — Короче, у неё просто нервы реально не выдержали. Она… не больная или что-то в этом роде. Просто с агрессией проблемы, но оно и понятно: у неё уровень тревожности высокий, а защита у неё в формате агрессии только и работает. Её… били в детстве, наверное. Она не раскололась, но по ней видно. Она наверное и не понимает, что можно по-другому. А если и понимает, то просто не может. — Так и… что с ней делать-то? — несколько разочарованно спрашивает Саша. Она до этих выводов и сама уже дошла давным-давно. — Ну, ты ничего уже не сделаешь, — вздыхает Арина. — Её… если бы пригрел кто-то? Если бы эти самые её ценности вечно из под носа не выскальзывали, она бы так и не пеклась о них. Пока печётся — так вот и реагирует. Ей бы рядом кого-нибудь просто. А она одна совсем. Ну, ты понимаешь? Можно было бы, чтобы она ко мне ходила, но… я-то психолог криминальный, это не по моей теме. Да и Соня не позволит в своих бедах копаться. А пока человек не захочет, чтобы ему помогали — помощь и не будет таковой. Так что, — девушка снова ведёт плечами. — Занимайся сугубо своей работой. Поугрожай ей психушкой, может сдержаннее будет. — Но… — Всё, Санёк, на этом мои полномочия — всё.       Арина уходит, а Саша разочарованно пялится в стену и думает, что руководству следовало бы задуматься о профпригодности коллеги.

***

      Соня колупает кровавую корочку на раненном пальце. Ждёт Сашу покорно и мирно, безвольно сидя в пустом кабинете. Маяцкая уже ушла, а от неё всё ещё воротит. Кабинет уже как родной, он Соню никогда не напрягал, но сейчас он смертельно жуткий и ни на каплю не дружелюбный.       Жук возвращается в какой-то растерянности, хотя Соня её такой во время работы ещё ни разу не видела. Дома и на улице — да, было. А в рабочее время Саша всегда уверенная, знающая что да как. А теперь у неё буквально на лице написано, что она понятия не имеет как подступить. — Жук, — окликает её Соня, вырывая из немой прострации. — Только посмей подпустить ко мне хоть ещё раз эту сумасшедшую тёлку! Моя душевная организация не выдержит и… как там она сказала… «травмированная» душа покинет моё бренное тело. А тебе придётся ехать в морг на моё опознание, а трупы не красивые, да ещё и воняют. Тебе будет грустно, а ещё, скорее всего, вырвет. — Сонь, ты дура?       Соня усмехается и пожимает плечами.       Саша готова сказать что-то ещё, но дверь в кабинет опять открывается. Соня ожидает возвращения «сумасшедшей тёлки» и принципиально не оборачивается. Но вместо ожидаемо женского голоса, по кабинету разносится вполне себе мужское «Здравия желаю!». Она оборачивается и смотрит на парня в форме. Потом на Жука. Жук перестаёт быть серьёзной и тупо улыбается. — Александра Алексеевна, Вы дура? — хмыкает Соня, перетянувшись к ней через весь стол и ткнув пальцем в бедро.       Парень улыбается ей в ответ и Саша бредёт к нему. Они о чём-то шепчутся и Соня едва не задыхается от негодования. Вот так вот просто? Вот так вот просто её лишили внимания и повернулись к ней спиной? Ради какого-то парня с ненастоящей улыбкой? — Сейчас, обожди, — хмыкает Саша и всё-таки возвращается к столу. Перечитывает что-то в новой бумажке и тянет её Соне. — На, распишись за мать. — Ты серьёзно? — А ты хочешь, чтобы я её вызвала? — Не, спасибо.       Соня расписывается и снова смотрит на беседу шёпотом. Парень в форме доверия не вызывает: улыбка у него пластмассовая и взгляд недобрый. Он, очевидно, играет какую-то роль и играет откровенно плохо. — На перерыве зайду. Ага, да… Всё, бывай, — наконец-то заканчивает эту милую картину Саша и выпроваживает гостя за дверь. Соня специально на неё пялится, смотрит зло и прямо в глаза. — Это чё за чучело? — А у тебя все чучело, кто выглядит чуть цивильнее быдла? — Да ты… — Соня теряется и шмыгает носом. — Ты не видишь что ли? — Чего? — Да… — она опять потерялась, не зная как объяснить свои мысли. Чего-то определённого не было, просто неприятное предчувствие сидело где-то на подсознательном уровне. — Да не нравится мне этот гаврик, короче… Плохо будет. Что-то будет плохо. — Он хотя бы ведёт себя адекватно, — намекая на сонино поведение, отозвалась Саша. — Так это пока! А потом… — Что потом? — Суп с Жуком, — огрызается Соня. — Не будь доверчивой. — Как ты́? — она смешно дёрнула плечами и скептически уставилась на девчонку. — Как я, могу быть только я, — закатила глаза Соня и отвернулась. — Просто гони его в шею, слышь? — А чего ты так печешься вообще? — Ну ты подумай: эта вшивая интеллигенция тебя обидит, ты смертельно расстроишься, а зная тебя, наделаешь каких-то глупостей и тебя, сто процентов, уволят. Меня продолжат пиздить одноклассницы, я продолжу пиздить в ответ их и буду попадать сюда. А тебя не будет, будет только эта страшная баба-психолог, которая уже нихрена не Маяк, а… я ещё не придумала кто, но не суть. Она доведёт меня до разрыва сердца, вычерпает чайной ложкой мой мозг и я умру. И мы обе будем не в плюсе. Понимаешь? — Соне сложно признать, что она просто прониклась маленькой ревностью. — И кто к кому в башку ещё лезет? — выдохнула Саша, выслушав сей монолог. — Я его знаю и ничего он мне не сделает. Если кто-то меня и обижает — так это, пока что, только ты. Вроде в уныние не впадаю. — Я тебя не обижаю, — буркает Соня, сложив на груди руки. — Ну-ну.       Они молчат и смотрят друг на друга. Саша в конечном итоге меняет тему: — Мне нужно рассказывать тебе о том, что протыкать карандашами одноклассниц — неправильно? — Нет. Сама жалею, что так посмела унизить карандашное семейство. — Я серьёзно. — Да всё я понимаю, — нервно дёргается Соня. — Ты думаешь, я страшная, кровожадная личность? — Нет, но почему-то каждый твой приход сюда случается после какой-то гекатомбы. — Гека… чего? Это на украинском? — Соня улыбается краем губ, а потом встряхивает кудрями. — Ладно, не важно. Ну, между прочим, прошлый привод был из-за того, что я назвала мента мусором на улице. Просто не в твою смену. — Какая прелесть, — фыркнула Саша. — Но ты ушла от темы. — Ладно, — серьёзно выдохнула Соня. — Не хотела я её трогать. Я не люблю рукоприкладство и крови боюсь. Так что… так что я понимаю, что пиздиться нельзя, — умозаключает Соня с таким важным видом, будто бы просветила в этом жизненном законе Жука первой. — Ну и славно, — выдохнула Саша и протянула к ней руку, намереваясь потрепать по волосам. Но осеклась у самых кудрей, вспоминая сонину просьбу, и опустила ладонь на её плечо, слабо его похлопав. — Поехали, отвезу тебя домой. Разборки с этим, наверное, будут долгие, но на сегодня с тебя всё. — Да я сама дойду… — Нет. — Тогда отвезёшь к бабушке? — тихо спрашивает Соня.       Саша кивает и когда они почти выходят из кабинета, Соня бросает: — Но гаврика всё-таки к себе не подпускай. Он мне не нравится. — А мне ты не нравишься, живём же как-то. — Шути больше, — закатывает глаза Соня и думает, что Саша и вправду дура.