Расцвет

      Первое, с октября воскресенье, которое Соня проводит не с бабушкой. Немного тоскливо. Она уехала к родственнице до следующей недели и Соня узнала об этом только в субботу вечером. Мир чуть пошатнулся, потому что Соня понятия не имела куда девать себя в полностью свободный выходной.       Лёша уже вернулся с Ленинграда. Они до его отъезда вообще не разговаривали, а как он приехал назад в Москву — так сразу отчего-то прилип к ней с жаркими объятиями и пламенными речами. Это вообще было самым странным моментом за всю сонину жизнь. Ей даже было бы легче, если бы он в знак приветствия снова кинулся на неё с ножом. Если бы она опять купалась в собственной крови, соплях и горячих невольных слезах. Но он просто зашёл к ней в комнату с большущим бумажным кульком, положил его на обшарпанный стол, а потом обнял, пока она в недоумении пялилась в стену, боясь даже моргнуть. Он вдруг уткнулся ей в плечо и вместо привычных обзывательств, ласково назвал Сонечкой. Стал разбиваться в извинениях и словах о том, какой он дурак. Соне хотелось расплакаться от непонимания этого странного состояния, и она бы точно расплакалась, если бы не разучилась этому давным-давно. Самостоятельно плакать она больше не умела, бывало только, что глаза сами по себе слезились от боли или от какой-нибудь пылинки, но все же понимают, что это совсем другое? В кульке были кисти для рисования: с длинными ручками, качественные, профессиональные; тюбики с красками; простые карандаши, правда, только твёрдые. Лёша окрестил это подарком. И это было странно. До жути странно. Поэтому проводить с ним время наедине Соня теперь боялась ещё больше.       Проснулась она в квартире у бабушки. Сходила в церковь на службу, но успела вернуться и переделать все домашние дела уже к часу дня, так что занять себя чем-то ещё дома — было невозможным. Соня даже от отчаяния порывалась сделать домашку, но всё-таки стала мыслить как реалист, когда открыла учебник алгебры и увидела там набор латинских букв, перебиваемый цифрами лишь изредка. Нет, учёба — это точно не то, чем она может заняться.       Была мысль сходить к кому-то из друзей, но настроение было не то. Может быть, Соне бы хотелось провести время с Сашей, расспросить её про каратэ — эта новая информация о девушке теперь не давала покоя. Но в четверг она видела её с парнем, обладающим пластмассовой улыбкой — он зажимал её прямо у них во дворе. Во-первых: Соня натурально обиделась, что к её предостережениям отнеслись… нет, даже — их просто не восприняли вообще ни в каком формате! Во-вторых: она о Саше была другого мнения. Она её тихонечко уважала, но это уважение упало сейчас ниже плинтуса, так что Соне нужно было время, чтобы определить как она к соседке теперь относится.       И когда Соня была готова совсем отчаяться — на ум пришло граффити. Вдруг снова захотелось ощутить это наслаждение от бездумного искусства, снова захотелось пропахнуть с головы до ног аэрозольными красками. Бюджет, в целом, позволял, а больше Соню ничего и не держало. Это внезапно стало в моменте настоящей потребностью, не осуществив которую, можно было бы ожидать весьма плачевного исхода.       Потратив приличную сумму на краску, Соня пришла на тот же самый заброшенный склад. Пришла уже под вечер, ближе к шести, чтобы без лишних глаз, если что.       Большим удивлением было встретить там вместо глухой тишины и призрачной пустоты — Алёну. — Привет, подруга, — стараясь не подавать виду, что смерть от испуга была крайне близка, Соня подошла к девушке, сидящей на проёме несостоявшегося окна. — Привет, Сонечка, — хмыкает та и делает глоток чего-то сомнительного из сомнительной бутылки. Вообще это странное решение — пить на заброшке в минус десять и глотать ледышки. — Ты порисовать? — Ага, — кидает Соня и ставит рядом с подругой сумку, которая отзывается металлическим бряканием. — А ты-то чего тут? Горло заболит, а причинное место отморозится и отвалится, что делать будешь? — Да похуй как-то, — жмёт плечами Алёна.       Соня Алёну любит и потому сейчас видеть её такой — максимально неприятно. Даже как-то больно, будто бы с сердца медленно-медленно срывают слои, вырывают сосуды и выкачивают в баночку кровь, которую потом гордо крутят прям перед сониными глазами.       Алёна была хорошей, по-настоящему хорошей. Неприкрыто искренней. Соня выучила её почти наизусть! Она любила музыку: вообще любую. И эстрадную, и классическую. Она могла играть роковые концерты, петь песни с матами; а потом бежать играть Баха на фортепиано и занимать лучшие места в филармонии. Она любила читать, загибать уголки страниц вместо того, чтобы класть в них закладки. Она любила Бродского, у неё даже целая тетрадь с его стихами была, которую она вечно любовно таскала с собой и пару раз доверяла показать её Соне. Алёна любила сидеть дома и заниматься своими делами в одиночку. Любила молчать и быть понимающим слушателем. Любила хватать Соню за руки, когда она была готова вспылить и ввязаться с кем-то в конфликт. Любила ромашковый чай и яблоки. Вино любила, правда почему-то всегда упивалась водкой.       Соню любила.       Она к ней отнеслась теплее всех-всех-всех в этом мире( ну, после, конечно, сониной бабушки), когда Соня впервые заявилась к ней домой под вечер, будучи пятнадцатилетней девочкой, с большими напуганными глазами. Миша их тогда только познакомил, а дома случилась какая-то ссора, от которой Соня стыдливо сбежала. Она тогда долго гуляла по улицам, пока не замерзла и случайно не забрела в её район. Алёна подобрала её с улицы и почти силком утащила в свою тёплую квартиру, где напоила чаем и заставила рассказать, что всё-таки случилось. Соня уже тогда не была склонна к тому, чтобы водить со всеми дружбу, но Алёне доверять почему-то хотелось с самого начала.       Они могли спать в обнимку, хотя Соня очень странно относилась ко всем тактильным контактам, могли сидеть по разным частям комнаты и не обращать друг на друга внимания; они могли разговаривать целую ночь, а могли молчать хоть весь день — и было комфортно.       Алёна любила Соню, а Соня любила Алёну. Поэтому теперь было так неприятно и противно от всего происходящего. Соня открылась ей слишком легко и быстро, буквально протянула на ладошке себя раскрытую, всю целиком. Вручила ей свою голую душу и позволила копаться в ней изнутри. А алёнину взамен не попросила. И та не вручила. Может быть, если бы Соня попросила — и дала бы, хотя бы посмотреть; но Соня этого не сделала. Соня видела её поверхностно и когда-то решила, что ей этого хватает. Вот теперь Алёна и сидела перед ней с содранной кожей — дрожала и пустыми глазами рыскала по её лицу, запивая свои переживания вонючей дешёвой водкой. А Соня не знала как ей помочь. Не знала как унять её боль, она даже не знала чем она вызвана. Не знала, как согреть её, не знала, как вселить в её глаза интерес. А глаза у неё красивые-красивые — голубые, с длинными ресницами. Только когда пустые — смотреть в них жутко.       И самое неприятное — Соня даже не думала о ней. Соня не думала о ней, когда они были порознь. Ей становилось гадко на душе, когда она в очередной раз заставала её такой — сжавшейся, оголенной, пытающейся спрятаться. А в другое время об этом не думала. А потом ещё и смела утверждать себе, что она всегда за неё.       Совесть неприятно кольнула под рёбрами. — Долго ты тут? — сдирает с языка Соня, чувствуя себя максимально неловко от пришедшего потока мыслей и странного чувства в груди. — Я с института час назад ушла, там… репетиция была... А дома так стрёмно, ты не представляешь… тут спокойнее. — М-м… Почему?       Алёна мнётся. Снова делает глоток. Морщится. Встряхивает головой и резюмирует: — Ты такое не любишь. Опять скажешь что я сопли развожу…       «Опять». Соня и вправду так часто это говорит? Она может так считать, да. Но сказать смеет такое только себе или той же самой Саше, но не Алёне. Ведь так, да? Соня в мыслях всегда называет её «Алёночкой», без тени иронии, всегда думает о ней с теплом. И может упрекать её в своих чувствах? — Не скажу, — уверяет она и садится рядом. Тыкается носом ей в шарф и обнимает, с силой сжимая её плечо. — Не скажу, слышишь? — переходит на шёпот. — Что такое? Тебя кто-то обижает? — Соня думает, что говорит сопливо; так, как не любит. Но Алёна выглядит настолько жалобно, что действительно кажется, будто кто-то её точно может обидеть. Она выглядит такой маленькой, хоть и старше; такой слабой и разбитой, что её хочется защитить, спрятать целиком от мира. — Ты только скажи, мои ребята быстро разберутся с ним или… — под своими ребятами Соня имеет ввиду друзей брата. Она не любит пренебрегать к их помощи, но сейчас точно хочется. — Нет-нет, — качает головой Алёна. — У меня никого, кроме тебя и Миши нет. — Тогда что такое? — Я… — снова заминается. Жмётся к Соне, хлюпает носом и, кажется, не знает как лучше сказать. — Я не сумасшедшая, правда, но… — опять запинается. — Мне мёртвые мерещатся. Дома. Только там. Стоит мне только одной остаться, как начинается… В ванной особенно. Бывает, захожу… а она в крови вся. И там… неважно, но страшно ужасно. А потом картинка перед глазами меняется и всё снова как прежде…       Соня не считает её сумасшедшей, потому что, если честно, просыпается ночью от режущей фантомной боли в пальцах. Потому что когда смотрит на них, видит, как они тоже истекают кровью. А потом, тоже раз: картинка сменяется и уже ничего нет. И в ванной тоже вечно мерещится призрачная кровь после того самого вечера. Соня крови боится смертельно: всегда боялась, а теперь особенно сильно. Наверное, у Алёны ситуация аналогичная. — Я могу как-то тебе помочь? — спрашивает искренне, глядя на Алёну со всем сочувствием, на которое только была способна. — Я не знаю, — отвечает она и сильнее сжимает пальцы на сониной куртке в районе солнечного сплетения. Будто бы она утопает и всё, что остаётся — отчаянно хвататься за Соню, которая как-то способна вытянуть её из затягивающего водоворота. — Приходи почаще… Я люблю когда ты приходишь. — Хорошо, — кивает Соня. — Хочешь, будем к тебе с Мишкой хоть каждый день приходить? Я, правда, работаю до десяти, но ты же всё равно спать поздно ложишься? — Было бы здорово, — соглашается она. — Но… можешь и одна… — будто бы несколько стеснённо, добавляет девушка. — Хорошо, — вновь кивает Соня, гладя её по плечу, облачённому в пальто. — И чего ты в пальто ещё ходишь? Декабрь уже на дворе. — Пока не холодно, — жмёт она плечами и обнуляя свои слова, звучно хлюпает носом. — Бросай алкоголь, м? — говорит Соня, когда Алёна снова тащит бутылку к искусанным губам, которые, наверное, жутко щиплет от спирта. — Не могу, Сонечка, — говорит совсем жалобно, шёпотом. — Мне тогда ещё хуже. — А так печень откажет или мозг. А ты нам целая нужна. — Мне очень плохо, — говорит она, надеясь, что это будет весомым аргументом.       Он действительно весомый. Хотя Соне тоже очень плохо, но она водку не глыкает. Она хочет возразить, назвать Алёну дурой, но не смеет. Особенно сейчас. Этот их разговор почему-то пропитан особенной нежностью и Соня не позволяет себе ни единого осуждающего слова в сторону подруги.       Они какое-то время молчат, а потом Алёна тихо спрашивает: — А ты очень расстроишься, если я умру?       Соня смерти боится, когда она подбирается настолько близко. Так что — да. Она очень расстроится. — Да. — Я планирую покончить с собой весной.       У Сони внутри что-то падает. Отрывается и с размаху ударяется о низ живота, так там и оставаясь. Боль спазмами расходится выше, колет сердце и кончики пальцев. Уходит в голову, пульсирует на затылке. Алёна хватается за куртку ещё сильнее и кажется, что её касания прожигают сквозь одежду, болезненными импульсами расходясь по всей груди и где-то ниже рёбер. — Мечтай, — кое-как отшучивается Соня, выдавливая из скованного спазмами горла ненатуральный смешок. — Если так, то тебе уже должен быть приготовлен гроб. А твой гроб в лесу — маленькая ёлочка. И пока эта ёлочка не начнёт колоться в облака — хуй тебе, а не умереть. Ей ещё гнёзда нянчить, прояви совесть.       Алёна смеётся нервно и хрипло. Соне не смешно, хотя на лице искусственная натянутая улыбка. Ей дурно, хотя она верит в то, что Алёна всего лишь пьяна. — Чтобы я больше не слышала этого, поняла? — она чуть встряхивает Алёну и та снова смеётся и кивает активно.       Смех у неё тоже искусственный. Девушка успокаивается. Они снова молчат. Потом Алёна приподнимает голову и спрашивает аккуратно и робко: — Помнишь, мы долго не виделись в конце лета? — Да, — опасливо выдыхает Соня. — Но ты оставила записку, что уехала домой, в Челябинск. Нет? — У меня была попытка самоубийства. Я три недели лежала в больнице.       Алёна молчит. И Соня тоже. Соне больно это слышать, она бы хотела этого не знать. — Прости. Ничего не говори. Просто я больше не могу держать это в себе. — Мне жаль, — выдавливает из себя Соня. Хочет спросить из-за чего, почему она не попросила помощи или хотя бы не рассказала, но не осмеливается. Вместо этого говорит весьма нелепое: — Пойдём со мной порисуешь? — Я не умею, — отнекивается Алёна. — Всё ты умеешь, я видела, как ты в тетрадках по сольфеджио рисуешь. Недурно, — улыбается по-доброму и встаёт, утягивая подругу за собой. — Давай-давай. Я угощаю красками.       Они рисуют, пока окончательно не стемнеет. Соня рассказывает какие-то глупости, всё подряд. Про странных клиентов в фотоателье, про Дмитрия, который, вроде бы, крутой мужик( они с ним поймали одну волну и работали складно, разбавляя загруженную атмосферу остроумными шутками). Про школу, про Литу и её смешную толстую таксу, с которой они пару раз гуляли( Альберт, кажется, стал ещё упитанней с момента их знакомства и выглядел ужасно забавно, когда пытался бегать по снегу на своих коротких лапках). Про Лёшу и его товарищей: они не вызывали у Сони симпатии до сих пор, но с ними бывало весело( позавчера, например, Влад — самый ближний Лёши, встретил Соню за пару метров до их дома и доставил её до квартиры на своих плечах).       Алёна слушала внимательно и смеялась, вроде бы даже отвлекаясь от своего подавленного состояния. Правда рисовала она без особого интереса, только неумело помогала Соне закрашивать какие-нибудь особо большие участки.       Потом вместе сошлись на том, что Соня переночует у Алёны. Когда они идут к ней, то забредают в точку видеопрокатов и скидываются на какой-то ужастик по мотивам гоголевских реалий. У Алёны дома видак с комиссионки, на который они тоже когда-то скидывались.       Соня быстро стругает им бутерброды из всего съедобного, что находится в холодильнике, пока подруга заваривает чай, собирая по шкафам какие-то травки и засушенные ягодки.       Разгребают пространство перед пузатым телевизором, находят забытый всеми видеомагнитофон. Устраиваются на кровати в откровенной позе: Соня садится к спинке и укладывает между ног Алёну, потому что смертельно хочется гладить её по волосам, а так — удобнее всего.       Ужастик не страшный, к тому же ещё и скучный. Алёна засыпает где-то на середине, пристроив голову на костлявой сониной ляшке. Соня гладит её, как пригретого кота и аккуратно сползает, когда фильм заканчивается, пытаясь лечь, потому что перспектива спать сидя не заманчивая. Настороженно смотрит в тёмный коридор. Ей кажется, что там расплывается что-то чёрное — наверняка кровь. Переводит взгляд на Алёну. Хмыкает и оставляет руки на её плечах. Если что, защитит. Хотя, как можно защищаться от чьей-то крови? И от чьей, вообще? В любом случае, кровь в комнату не течёт, это уже хорошо.       А вообще, никакой крови там и нет. Меньше лёлиных россказней слушать надо.       Соня не чувствует сонливости. Она бодра, словно только-только проснулась. Глядит в потолок и думает о разном.       Вообще странно это всё. Буквально всё. Соня вдруг впервые признаёт для себя, что любит кого-то, кроме бабушки. Мишу с Алёной. Она это понимала где-то глубоко внутри, а сейчас выскребла эту мысль из закромов собственного устройства и вертела в голове, удивляясь ей. «Люблю». Нет, она наверное вряд ли когда-то в этом признается вслух, но теперь это точный факт, неоспоримый.       Соня смотрит на спящую Алёну и ей вдруг так спокойно-спокойно. Она к ней нежностью ужасной проникается — эта нежность обволакивает с головы до ног, расслабляет всё тело. Нога уже затекла, но было так безразлично! Было приятно чувствовать кого-то рядом с собой. Нет, не просто кого-то, а именно Алёну. «Алёночку», — мысленно поправляет себя Соня.       Думает, что сюда не хватает лишь Миши. Он бы пристроился где-то сбоку или наоборот, взял бы весь удар на себя и они с Алёной заснули бы на нём. Или показательно улёгся бы на краю кровати. Или поперёк. Чёрт его знает, но друга точно не хватает.       У них троих была особенная связь, своя. Соня, проникаясь сентиментальными мыслями, думает о том, она неземная. Потому что она не может охарактеризовать её как-то определённо. Язык не поворачивается назвать их отношения дружбой. У них не дружба, точно что-то большее. Но ведь и без пошлостей? У них что-то исключительно платоническое, душевное; они как семья, как люди, прожившие друг с другом лет двадцать — хотя вместе они только второй год и двадцати лет никто из них прожить не успел даже по отдельности.       Пусть может они и не пекутся друг о друге, как в семье. Или семья они не идеальная. Но Соня точно знает, что прибежит к Мише или Алёне хоть в пять утра, хоть с Северного полюса, только если они позовут. Если она им будет нужна — она придёт, не потратив ни одной секунды на сомнения.       И это её корёжит. Это не в её политике, не в её уставе. Но так приятно, просто до дрожи в коленях. Приятно вот так вот лежать с кем-то в обнимку и сторожить чужой сон от кошмара, который вы сами себе и нагнали. Приятно за кого-то переживать. Приятно осознавать, что Соня ещё способна что-то чувствовать, хоть она и стремится к тому, чтобы эта способность атрофировалась. Соня что-то чувствует, сердце бьётся. Значит, живая.

      (Соня, на самом деле, не хочет переставать чувствовать. На самом деле — это не грёза, а страх).       Если перестанет чувствовать, то она безвозвратно умрёт. А если умрёт, то что будет? Раньше казалось, что смерть приносит бесконечный покой или перерождение в новую, может быть, более удачную, жизнь. А потом Соня твёрдо решила, что после смерти — только бесконечная темнота и больше ничего и никого. После этого она её и боится. Соня думает, что умрёт рано. От ножа брата или кого-то из его друзей. Но пока не хочет, не грезит об этом, пока жить ещё терпимо. Точно лучше, чем вечная темнота.       А что будет, если умрёт Алёна? Соня вспомнит какого это — плакать? Или она запихнёт переживания куда подальше и будет делать вид, что ничего не случилось? Нет, ей даже думать об этом страшно. Она не готова кого-то терять из своего государства, состоящего из пары человек. Если его кто-то и покинет, то первой будет она сама. А другие варианты даже не рассматриваются.       В голове становится пусто. Мысли разбежались, а сон так и не шёл. Соня убрала одну руку под подушку, пытаясь найти более удобную позу и вдруг наткнулась на что-то пальцами. Что-то из плотной бумаги, глянцевое с одной стороны и шершавое с другой. Первая мысль была о том, что Алёна хранит под подушкой порнографические карточки, потому что это весьма логично. Соне становится смешно и она кусает губы, глупо улыбаясь. Краем глаз смотрит на спящую подругу и интереса ради, выуживает неизведанный объект из под подушки.       Не порно-карточка. Жаль. Хотя, Алёна и не похожа на человека, который таким промышляет. Да и весь спрос такого продукта обычно на мужскую часть населения, не достигшую зрелости.       Это была фотография. Чёрно-белая, с маленькими заломами.       Соня вглядывается в неё в темноте. Видно плохо. Она разбирает условные очертания фигур, но более — ничего. Смотрит на тумбочку у кровати. Алёна обычно хранила там маленький фонарик для чтения книг. Сейчас там была груда мусора и хаос, но нужную вещь Соня всё-таки отыскала и ведомая любопытством, потянулась за ним. Алёна странно хмыкнула во сне и приобняла сонину ногу. Девушка на мгновение напуганно замерла.       Наваждение о раскрытии её промыслов спа́ло, как и его виновница( только с ударением на другую гласную). Соня выдохнула и включила фонарик, направляя на фотографию.       На ней была запечатлена Алёна и незнакомая Соне девушка. Девушка трепала Алёну по волосам — фотография была сделана в моменте. Алёна улыбалась и смотрела на неё каким-то особенным взглядом. Её глаза были такими живыми! Соня такого взгляда никогда у неё не видела. А это всего лишь фотография, причём бюджетная чёрно-белая! Девушка смотрела на неё также, тоже улыбалась и это выглядело так… так странно? Будто бы Соня застала их за чем-то предельно интимным, будто бы не должна была этого видеть( хотя, если Алёна хранила это фото под подушкой, должно быть, и вправду не должна была).       Алёна выглядела на фото совсем по-девичьи. Сейчас её черты лица более взрослые, а на снимке — полностью юношеские. Может быть, ей там около пятнадцати или шестнадцати. Она выглядит совсем не так, как сейчас. Щёки слегка пухлые и вся она в общем выглядит адекватно, а не как сейчас — с болезненной худобой и чёрными кругами под глазами. Девушка рядом с ней красивая. Чем-то на Жука по типажу смахивает. Тоже стриженная коротко. Волосы слегка кудрявые, но у Жука кудри покрасивей и объемней. В платье. Такие были модными пару лет назад и Соня выносит вердикт, что это фото сделано примерно в восемьдесят пятом году. Может, в восемьдесят шестом.       А ещё, Жук повыше будет. Алёна совсем коротышка — еле до ста пятидесяти сантиметров дотянулась. Девушка на фото, наверное, примерно сониного роста. Может чуть повыше. А Саша выше Сони на пару голов.       Соня усмехается. И чего это она вообще про Жука думает? Уже второй раз за сегодняшний день.       Соня последний раз смотрит на фото с глянцевой стороны и разворачивает. Сзади бумага слегка вздута в некоторых местах, будто бы над ней плакали. Сбоку, аккуратным, характерным Алёне почерком, карандашная подпись: «Пионерлагерь Первомайский, 1985 год». Стало отчего-то не по себе. Соня снова развернула снимок и вгляделась в лицо незнакомой девушки. Кажется знакомой, но Соня точно знала, что никогда с ней не пересекалась. Может, родственница? Соня предполагает, что девушка могла присутствовать на семейных фото, но быстро вспоминает, что с семьей у Алёны всё не очень сладко и любое их упоминание её корёжит. Нет, она точно видела девушку впервые.       Соня убрала фотографию на место и уставилась в тёмный потолок. Может, спросить у Миши? Он, наверное, должен знать. У Алёны спрашивать точно не стоит. Потому что поступок, мягко говоря, свинский — вот так вот без спросу рассматривать, кажется, что-то очень личное. А Мише, в общем-то, не впервой.       Соня, пригретая любопытством и теплом подруги, всё-таки уснула, предвкушая грядущее расследование об алёниной жизни. Может, хотя бы поймет чем ей помочь. С этой девушкой они, видимо, хорошо общались: вдруг она в Москве? Вдруг она будет чуть сговорчивее Алёны с Мишей, если что-то о ней узнать?