Расцвет

       — Пап, стой… мне приехать?              У Саши мир падает куда-то к пяткам после слов, озвученных искажённым голосом отца, о том, что мама попала в реанимацию с сердечным приступом. Девушка напуганно смотрит на удивлённую Арину в другом конце кабинета и сильнее сжимает жёлтенькую телефонную трубку. Отец мучительно долго молчит, а трубка дразнится сбивчивыми помехами и шумом. — Нет, не надо, дочь, — наконец-то отзывается басистый голос. Сашу это ни на йоту не успокаивает. — Не надо срываться, работай… Посчитал, что ты должна об этом знать. — Пап, а… точно? Может, нужна помощь? — Саш, всё есть, будет кому присматривать… Это та ситуация, когда все перед ней бессильны. — Может, денег выслать? — Саша, всё есть, — с нажимом повторяет отец. — Ты на работе, да? — Да, но… — Тогда беги работай, вечером ещё наберу. — Пап, нет, подожди! Мама она… всё будет хорошо?       Трубка снова ядовито зашипела, а по ту сторону было слышно лишь тяжёлое дыхание отца. Саша почувствовала невольные слёзы на щеках. Просто вдруг в груди как-то болезненно закололо от одной только мысли, что с мамой может произойти что-то более серьёзное и слёзы покатились сами по себе: не давая шанса даже на то, чтобы успеть их сдержать. Саша маму безумно любила, хранила к ней большое уважение. — Да, — наконец-то выдыхает отец. — Пусть позвонит мне, когда… или нет, дай мне номер больницы, — Саша закусила губу с такой силой, что сама неприязненно сощурилась, вдруг почувствовав во рту металлический вкус. — Я тебе завтра наберу сам, ладно? — Пап, дай мне номер больницы. Ты даже не сказал, какая именно! В городе? — Береги себя, Саша.       Трубка с той стороны была повешена и Саша нервно ударила по столу. Арина уже перебралась поближе и участливо гладила её по плечу. Спросила очевидный вопрос о том, что случилось. Саша подняла на неё слезящиеся глаза и на том вопросы отпали. — Может, отгул возьмёшь? — спросила Арина, спустя пару минут молчания, перебиваемого всхлипами. — Нет… там… в больницу же надо было к кому-то… — Там, кстати, с Мармеладовой проблема…       Саша вымученно улыбнулась, боясь услышать, что при смерти ещё и Соня.       Соня, словом, тоже была одной из причин волнения всю последнюю неделю. Она куда-то пропала: не приходила, в участок не попадала и во дворе не светилась. Идти к ней домой было не самым лучшим вариантом, учитывая то, что её сговорчивой матери там нет, а достойного аргумента для брата она не придумала. Да и незачем было. Фактически, они ведь не договаривались о том, что будут видеться каждый день? Да и если Соня не приходит — значит просто не хочет. Хотя, вполне допустимо, что просто не может. Первый довод не волновал, а второй очень даже. Но оставалось лишь ждать новостей и вот, видимо, они нагрянули. — Чего с ней? — хрипло спросила Саша, жалобно глядя на коллегу, гладящую её по плечу. — Она в больнице… — Это я уже поняла, а что случилось? — Ну, вот и надо выяснить. Она пару дней без сознания провалялась, а сейчас катавасия с документами и родителями, которые к ней не приходят. Поговори там с ней, вы же подружились, да? — Ага… — отрешённо кивнула Саша, прикидывая, по каким причинам Соня могла пару дней провести без сознания и насколько это вообще опасно для её жизни. — Она когда в больницу загремела… это второго, вечером было… — задумчиво начала Арина. — Нашли труп в паре дворов от вашего. Ну, помнишь, да?       Саша помнит, как отхватывала по шапке от нервной Арины в тот день, так что и труп, к сожалению, не забылся. Она осторожно кивнула. — Там зверство такое: череп проломлен буквально, рёбра все перебитые, ножевые. Ну, понятно, что моталке не угодил. — Так и… — Котелок на плиту поставь, Сань, — Арина снисходительно выдохнула, но угрожающе сжала её плечи. — Эта территория принадлежит определённым людям. Брат Сони ей фактически заведует. На ней убивают человека и в это же время Соня по случайному стечению обстоятельств попадает в больницу. Она точно в курсе всех событий. Поюли там, может скажет чего. — Не скажет, — шумно вздохнула Саша, даже представляя, с каким оскалом Соня об этом сообщит. — Попытайся хотя бы.

***

— Здрасьте, — Саша оперлась на дежурную стойку серенькой больницы и через маленькое окошко показала удостоверение сварливой на вид женщине. — В какой палате София Мармеладова, подскажете? — Понаберут не пойми кого… — ожидаемо проворчала женщина, неодобрительно косясь на Сашу. Наверное, возраст смутил. Саша к этому уже успела привыкнуть. Женщина пролистала толстую тетрадь и небрежно бросила: — В триста пятой. — Благодарю-ю… — протянула Саша, отходя от стойки. — Девушка! — окликнул её тот же скрипучий голос и она обернулась, внимательно глядя на женщину. — Голос на неё не повышайте, близко не подходите и не трогайте. Ясно? — Ясно, а… в чём дело? — Да приходил один, недавно… в мою смену было… — лицо женщины смягчилось и даже проявило некоторую жалость. — Братом назвался. Он ей наговорил что-то, а у неё истерика случилась и невроз, как следствие. Вы там аккуратнее. Мы её тут подлечим, а потом, наверное, в психиатрическую переведём. — Ладно, спасибо…       Внутри что-то неприятно заскрежетало и ноги стали ужасно тяжёлыми. Саша поплелась в сторону лестниц по памяти. Сейчас мозг совершенно не соображал, а взгляд замыливался. Саша сюда моталась частенько, так что оставалось надеяться лишь на то, что ноги знакомые пути не забыли. Лифт она проигнорировала, потому что нужно было время, чтобы переварить всё услышанное и понять, что вообще Соне говорить и с каких ракурсов к ней подходить. Станет ли девчонка вообще разговаривать?       Перед нужной дверью она замерла, вновь обдумывая, как вести с ней беседу. Может, стоит набрать Арину? Хотя, если там всё и вправду так плохо, как рассказала дежурная, Арина может сделать лишь хуже. А как ей самой быть? Общаться так, как они обе привыкли или официально? — Девушка, не стойте на проходе!       Саша прислонилась к стене, глядя вслед прошедшей мимо медсестре. Выдохнула. Ладно, в любом случае, у неё ещё имеются в больнице рабочие дела, она не может собираться с силами вечно. Девушка снова взглянула на дверь. На ней было выведено неаккуратное «305» красной краской с мелкими подтёками. Выглядело отчасти устрашающе. Закрыв глаза, она сначала постучала, а потом зашла.       Палата была маленькой, на четыре пациента, но занята была всего одна дальняя койка, у окна. Было ужасно темно, учитывая что на улице стоит солнечный день. На окнах были какие-то подобия жалюзи, странные занавески. Рыжих волос видно нигде не было — человек с единственной занятой койки, был укрыт одеялом с головой.       Саша потупила взгляд в пол и тихо подошла к девчонке(?), решив, что та спит.       Да, это Соня. Она и вправду спала, высунув из под одеяла лишь нос и глаза. Выглядела она, откровенно, не очень хорошо. С последней их встречи она как-то… потускнела? Лицо было несколько опухшим, а яркие веснушки стали на тон серее. Была она бледнее обычного и всегда алые-алые губы теперь выглядели так, словно по ним поводили мелом или пудрой. Даже волосы словно утратили свой почти красный цвет, на фоне всей этой общей бледности. Соня больше не выглядела, как огненная девочка, Соня выглядела забито и до крайней степени болезненно. С ней не хотелось гулять, препираться и бросаться глупыми шутками — её хотелось лишь пожалеть, может быть обнять, откормить и избавить от осунувшихся щёк. — Сонь… — Саша осторожно погладила её плечо, на что та тут же подорвалась с места и отскочила назад, едва не упав с другого края кровати. — Жук? — тихо переспросила она, заметно поуспокоившись. Девчонка села, выпрямилась и прислонилась спиной к стене, укрывая ноги под белоснежным одеялом. — Да, я… Здравствуй, — Саша слабо улыбнулась и на всякий случай демонстративно отошла в сторону, как бы оповещая о том, что трогать её больше не будет. — Уходи. — Сонь, давай спокойно поговорим? — Если тебя тут увидят… меня… и тебя… — Соня закусила губу и положила голову на колени, пряча глаза. Шумно вздохнула и шмыгнула носом. — Никто нас тут не увидит, не волнуйся. Мы одни. — Зачем ты пришла? — Что случилось?       Соня звучно сглотнула, вновь подняла голову. В её взгляде проскочила прямая враждебность. — Ничего. Просто… просто глупость сделала. — Какую? — Напилась и уснула на улице. Теперь у меня менингит, двусторонняя пневмония, какая-то херня с почками и обморожение всех конечностей, — она принялась кусать губы и с усмешкой добавила через пару секунд: — А ещё цистит, знай. Можешь меня пожалеть и уйти, потому что мне больше нечего сказать. — В жизни не поверю, что ты могла уснуть пьяной на улице, — скептически отозвалась Саша, нахмурившись. — Мне похуй. Но не надо делать вид, что ты меня знаешь. — Ладно, — спокойно сказала девушка и поджала губы, осматривая палату. — У тебя тут темновато. — Один из симптомов менингита — боязнь света. Глаза больно, что пиздец. — Понятно… — Всё узнала? Теперь уходи, не хочу тебя видеть. — Почему? — Блять, потому что! Если ты в прошлые разы не врубилась — мы не подруги, не друзья, не… как ты там ещё классифицируешь наши отношения? Зае… — Соня осеклась и за мгновение на её лице прокрутился целый спектр эмоций. По итогу она коротко кивнула, кажется, самой себе и продолжила: — Заебала ты. Мне не нужно ментовское попечительство. Иди нахуй! Ненавижу тебя… — Сонь… — Завались, блять. — Что сделал брат, когда приходил?       Соня замерла. Потом поднялась и босыми ногами ступила на холодный грязный больничный кафель, прошлёпав к девушке. Молча посмотрела ей в глаза, а потом ударила как-то наобум.       Саша не увернулась и после второго удара, хотя обе знали, что при всём желании, может скрутить Соню так, что она и пискнуть не сможет. Она поймала её перебинтованные руки только после четвёртого удара в лицо и слизывая с надтреснутой губы выступившую росинку крови, усадила на кровать. — Не твоего ума, блять, дело, что там у меня с братом, — выдохнула Соня, нервно отворачиваясь к другой части палаты. — Я тебя обидела?       Соня шумно выдохнула и прошипела: — Уходи. — Сонь, да что произошло-то? Конкретно между нами. Всё же было нормально? — У меня никаких «между нами» с мусором быть не может. Отъебись от меня.       Саша сдержанно выдохнула. — Ладно… извини, если конкретно из-за меня у тебя были неприятности, — Саша отошла к окну и оперлась об подоконник. — Нам нужно решить вопрос с твоей мамой, ибо ты здесь уже неделю, а ни документов, ни её визитов — нет. Где она? — Завтра приедет, я ей звонила. — Точно? Если нет, нужно будет докладывать в опеку. — Да не надо никуда докладывать, блять. — Это не зависит от меня. По-хорошему это надо сделать прямо сейчас, но я оттяну до завтра.       Соня молчит и хрипло дышит. Саша сверлит взглядом её спину, подавляя жгучую обиду. — Ты знала Никиту Прокопьева? — спрашивает спокойно, наблюдая, как Соня вдруг дёргается. — Знала… — Знаешь, что с ним случилось?       Конечно, Соня знает. Он ей каждую ночь снится, с одним только вопросом: «За что ты меня убила?». — Что? — Черепно-мозговая травма, многочисленные переломы рёбер и, как следствие, разрыв лёгких. Одиннадцать ножевых ударов и… — Соня дёргается вновь, услышав последние слова. — И на этом он ещё оставался жив, возможно, если бы ему оказали помощь, он бы не погиб. Но никто ничего не сделал, его просто вышвырнули на тридцатиградусный мороз.       Соня молча смотрела в пол, не в силах повернуться к девушке. — Ты же умная, Сонька. И ты знаешь, кто это с ним совершил. И совершенно не трудно догадаться, что ты в больнице относительно по тем же причинам, просто тебе повезло немного больше. Непонятно, кого ты там всё ещё покрываешь, если в этой вашей иерархии не ставят в важность совершенно ничью жизнь. Мне этого совсем не хочется, но я буду совсем не удивлена, если в один день на месте своего товарища окажешься ты. — Уходи… — Подумай хорошенько, может вспомнишь в точности, что было в ночь на первое января. Завтра зайду узнать, что насчёт твоей матери, поговорим.       Саша прошла к двери, не глядя на Соню, кинула перед выходом сухое «Поправляйся» и вышла. Стёрла с щеки внезапную слезу и слабо ударила в больничную стену, тошнотворно зелёного цвета. Проходящая мимо медсестра вздрогнула. Саша оперлась лбом о холодное покрытие, сматерилась и спустилась назад к дежурной, удерживая в голове мысль, что Соня не единственный ребёнок, входящий в зону её ответственности. Соня не особенная, такая же, как и все остальные. Это просто работа. Работа и не больше. Соня не особенная…       Соня не особенная, но почему тогда настолько сильно задел разговор с ней?       Саша до вечера мотается по периметру больницы, решая какие-то мелкие вопросы, которые в голове вовсе то и не откладываются. Возвращается в участок за час до окончания смены: чувствует себя подавленно и донельзя угнетённо.       Но ещё держится. Случайно попадает в лапы мужского коллектива, вымученно улыбается им, жмёт руки и отвечает на какие-то стандартные повседневные вопросы, стараясь закрывать глаза на попытки пускать сальные шутки. Ей впервые ужасно хочется присутствия Антона: при нём бы не шутили, как от пубертатного всплеска; он бы, наверное, заметил, её подвешенное состояние и не докучал с этими любезностями. — Саш, ты с Мармеладовой целый день протаскалась?       Без приветствий прилетает в Сашу, когда она наконец-то заходит в кабинет. Арина выглядит раздражённо и недружелюбно. — Нет, там сегодня целое сборище бездокументных. И ещё пара то ли группировщиков, то ли ещё хер пойми кого… Перебитые, короче. На беседу позвала… — устало и спокойно отозвалась Саша, терпеливо стоя в проходе и ожидая условного разрешения пройти дальше. — А Соня сказала что-то? — Не-а. На три буквы послала. — И ты пошла? — скрестив руки на груди и нахмурившись, вполне серьёзно спросила коллега. — Ну, а что мне делать ещё? Я ей сказала, всё что должна была сказать, дала время подумать до завтра. Завтра мать должна объявиться, вот и поговорим. Пытать мне её, что ли? — Такое ощущение, что ты вообще не понимаешь серьёзность вопроса. — Если нам важно выпытать из неё что-то о группировке — то надо звать её на допрос. А у нас ничего для него нет, если бы и было — то это совершенно не моя работа. — Твоя работа — делать то, что тебе говорят. — Я сделала. — Да ни черта ты не делаешь! — Арина повысила голос и Саша только тяжело вздохнула, набираясь самообладания. — Сюсюкаешься со всеми подряд, лишнего слова сказать боишься. От тебя вообще пользы никакой! Начинай уже, блять, нормально работать. Хочешь с детьми, как с одуванчиками общаться — иди в школу или в детский сад. Тут — всё совсем иное. — Ты же сама говорила, что с ними надо по совести? — слабо парирует Саша и щурится так, словно ожидает, что в неё что-то прилетит. — По совести — это не значит, что каждого в жопу целовать надо! Начинай нормально работать, результат нужен, понимаешь? Ты работаешь в первую очередь в милиции.       Арина последний раз посмотрела на неё таким испепеляющим взглядом, что в пот на миг бросило, и вышла из кабинета, хлопнув увесистой дверью.       Саша поджала губы и прошла к своему столу, кинув на него папку с бумагами. Сняла китель, повесив его на спинку стула и оперевшись об подоконник, зарылась руками в волосы.       Дверь снова хлопнула и ожидая новых криков, Саша осторожно подняла взгляд. У порога стоял Антон, с красными щеками и носом, должно быть, только-только с вызова. — Привет, чего киснешь? — спросил он, подходя к её рабочему месту. — Привет… — отрешённо ответила она и подошла к парню, уткнувшись кудрявой макушкой в его широкую грудь. — Я не могу больше… — Чё это? Что случилось? — он обнимает её, придерживая за талию и аккуратно проводится пальцами по волосам. — Домой хочу… — Господи, полчаса до конца смены, чего это ты? — В Украину… — И что ты там делать будешь? — Не знаю, но мне тут тошно. Я не могу больше. Ненавижу Москву, ПДН это сраное, — Саша вытирает с щёк крупные слёзы. — Я не понимаю… я же… я же пытаюсь помогать, честно пытаюсь. Не ради галочки. Почему… почему это так обнуляется? — Ты всё делаешь правильно. — Поэтому меня мои подопечные нахуй посылают, а здесь говорят, что я никакой пользы не приношу? — Сань, меньше слушай. Дети тебя поймут только когда повзрослеют, а здесь… а здесь всем лишь бы злость на ком-то выместить. — Всё равно, я не хочу больше. И мне отец звонил утром… — Из-за чего? — Мама в реанимации, — Саша тихо всхлипнула, сильнее прижимаясь к парню. — Я будто бы не должна тут быть. Отец будет работать, как проклятый, а Аня только-только вернулась. На неё ведь весь уход за мамой свалится. Мне к ним надо… — Ты плачешь, что ли? — Антон взял её за плечи и аккуратно отвёл от себя, заглядывая в красные слезящиеся глаза. — Господи, нашла из-за чего, — он снова прижал её к груди, поглаживая спину. — Я месяц доработаю и уволюсь, наверное… — Дурная совсем? Всё, прекращай это. Кто говорил, что будет легко? Ты и полугода ещё не проработала тут. Так быстро сдашься, что ли? Маме ты никак не поможешь, если просто возьмёшь и приедешь. Это не так работает. Только волнений добавишь. — Можешь меня поцеловать?       Поцелуи на вкус солёные от слёзы и чувств от них никаких нет. Пустота внутри никак не заполняется: какими бы не были ласковыми поцелуи, как бы жарко Антон её не обнимал и как бы не успокаивал — это совсем не то, в чём она нуждается. — Не торопись с решениями, ладно? — Ладно. — Оставайся у меня на выходных, м? Мне кажется, ты даже дома от работы ни на миг не отвлекаешься. — Тогда лучше ты у меня, — Саша слабо улыбается краем губ. — Мне так было бы спокойнее. — Хорошо. Пошли домой, эти пятнадцать минут до конца рабочего времени уже никого не колышут. Ну всё-всё, не плачь, голова болеть будет. И что у тебя с губами?

***

      «Иди нахуй! Ненавижу тебя…»       Соня грызёт себя за эти слова до самого вечера, но думает, что так будет правильнее. Она начинала привязываться к Саше и излишне доверять, что в их обстоятельствах не представляется возможным.       Соня испытывает к ней что-то странное и слишком тёплое, поэтому гоняет в голове по кругу бесконечное «ненавижуненавижуненавижу», пока действительно не убеждает себя в том, что ничего, кроме ненависти, к Саше не чувствует.       Им с ней нельзя идти по одному пути. Потому что Соня боится не только своей боли, но и боли ближних. На руках остаётся сашина кровь от разбитых губ: она за это ненавидит и саму себя, но иначе — крови было бы ещё больше. Пускай всё будет именно так.