Расцвет

— Со-онь, ты уже второй день просто спишь…        Соня чувствует, как Маша гладит её по плечу и посильнее кутает в плед. Соня не может смотреть ей в глаза. Соня в общем-то ничего не может. Всё тело болит, дышать тяжело, а головная боль не проходит уже тридцатый час.        Соня не помнит, как вообще оказалась у неё дома. Кажется, она отключилась, ещё когда та нашла её в сугробе. Но ей тут в любом случае нравилось: было тепло, спокойно и заботливо, правда Маша все эти два дня почти ничего не говорила, а только жалобно заглядывала ей в глаза, будто бы уже провожая на тот свет.  — Температура не упала? — вздохнув, спросила девушка. — Не знаю… — Соня прислушивается к своим ощущениям, но не может понять, что именно с ней не так. Болит всё, горит всё, как ей определить, есть ли «температура»?        Маша трогает её лоб, ахает. Тащит градусник и насильно пихает его в подмышку.  — Давай я шторы открою? А то у тебя вечная ночь тут…        Соня не отвечает и Маша принимает это за согласие. Раскрывает шторы, запуская в помещение вечернее уходящее солнце и Соня шипит, потому что глаза тут же режет так, словно в неё кислотой плеснули, не меньше. — Закрой, пожалуйста…       Температура почти равняется сорока одному и Маша становится бледнее мела. Она вызывает скорую помощь и будь Соня в более здравом состоянии, она бы точно сбежала, но Соне на всё плевать: ей так плохо, что она уже согласна на всё, что угодно.       Так же незаметно она оказывается в больнице, то теряя сознание, то приходя в него. Вокруг какая-то суета. Пугающая капельница, трубки, горы лекарств. С Соней пытаются разговаривать, кидаются в неё страшными диагнозами. Милые медсёстры зачем-то поливают чем-то очень едким пальцы на руках, заматывают их бинтами и по-доброму ругаются, правда, Соня не понимает за что. Потом ещё очень много всяких разных врачей, от каждого из которых Соня уходит с новой неприятной болезнью. Будто бы она букет по полю собирает, ей-Богу.       Потом она сутки валяется в палате с разношёрстной компанией: начиная от бабушек и заканчивая девчонкой из параллели. Женщины пенсионного возраста берут её под своё крыло, каждый час проверяют не отбросила ли та коньки и чуть ли не с ложечки кормят( ещё и почти насильно).              И на четвёртый день, когда палата по каким-то неудачливым обстоятельствам пустует, приходит Лёша. Он будит спящую Соню, неаккуратно пихая её в спину и она смертельно пугается, увидев его лицо, краешком сознания пытаясь убедить себя в том, что это всё страшный сон.       Лёша садится рядом, берёт Соню за перебинтованную руку и сжимает её, неясно с какой целью. Наверное, это что-то вроде поддержки или сочувствия, но кроме боли это ничего не приносит. Руки то у неё едва ли не до ампутации обморозились, там, под бинтами, и живого места найти нельзя будет. — Как ты? — Что? — отрешённо переспрашивает Соня и настороженно смотрит на свою руку в капкане руки брата. — Как ты, спрашиваю.       Лёша на Соню не смотрит. Его голова с непривычно виноватым видом опущена, а сам он сжат до невозможности, будто бы случайно разбил мамину любимую вазу, заведомо зная, какую она имеет для неё ценность. В какой-то степени так, наверное, и было. Лёша знал, что единственное, на что Соня никогда в жизни не пойдёт — это убийство. Лёша знает, что Соне почти физически плохо от своей жестокости. Лёша знает, что разбил сонин мир. — Я что-то сделала? — тихо спрашивает Соня. — Я… я никому ничего… — к горлу подкатывает ком страха и девушка напряжённо смотрит на свою руку, боясь, что с полуживыми пальцами сейчас что-то сделают. Но вытянуть руку из хватки страшно. Соню словно парализовало, ей даже вздохнуть было сложно. — Прости, — брат наконец-то поднимает глаза на Соню. Глаза у них одинаковые, такие зелёные-зелёные, и оттого накатывает смесь странных чувств. Соня будто бы смотрит на саму себя, только понятия не имеет, чего можно ожидать. — Прости, сестрёнка, бля… — он хватается за голову, отпуская сонину руку и она тащит её к себе, прижимая к груди и отодвигаясь подальше, в упор к стене. — Чё случилось, когда ты ушла?       Соня сдавленно молчит и косится на дверь. — Не молчи, а. — Я… я сознание на улице потеряла, кажется. Там… переохлаждение сильное было… теперь вот… — обрывисто шептала она, делая паузы, чтобы тщательнее обдумывать каждое слово: не найдется ли в нём чего-то провокационного? — Без куртки упёрлась, дурёха… — Лёш… я что-то сделала? — снова повторяет Соня, потому что никак иначе, как угроза, его слова не воспринимаются. — Прости… прости, я не…       Лёша тянет Соню к себе и та боится сопротивляться. Она ужасно слаба и может быть, будет даже к лучшему, если она отключится от какого-то привычного удара: будет не так страшно. Но парень прижимает её к себе, обнимает, гладит по спине и пародируя ласковость, перебирает её волосы. Соня плачет, кусая губы. Мельком думает, что не хотела бы вспоминать какого это — плакать — это слишком жалко, к тому же больно, с её-то воспалённым лёгкими и вечно гудящей головой. — Извини, Сонечка, — проносится бесчисленно количество раз над ухом. Сонечка всё ещё ждёт подставы и трясётся от страха и слёз, безвольно оперевшись об плечо Лёши. — Я урод, блять, прости меня… Сонь, люблю тебя, слышишь? — он отодвигает её за плечи, смотрит прям в глаза и гладит щёку большим пальцем. Слёзы по сониной коже стекают с новой силой и она тихо скулит что-то нечленораздельное и переча самой себе, льнёт к его руке, словно действительно верит в его искренность. — Уходи… пожалуйста, Лёшенька, не надо, — шепчет совсем тихо, но горло болезненно дерёт так, словно она это выкрикивает, разрывая остатки голосовых связок. — Ты же простишь… простишь, Соня?       Соне очень хотелось бы ответить «Да», потому что Лёшу она любит. Такой странной любовью, такой избитой. Вряд ли бы она ринулась помогать ему, если бы потребовалось, вряд ли бы чем-то пожертвовала. Она ничего не сделала бы для нынешнего Лёши, но для прежнего — что угодно. Когда-то давно он тоже любил её также избито. Соня была совсем немного благодарна ему за детство, не всегда приятное, но местами тёплое.       Соня помнила, как он отпаивал её чаем, когда она болела. Ворчал, завистливо глядел в окна на гуляющих товарищей, но всё равно оставался с ней, пересматривал сотый раз одни и те же кассеты с мультфильмами и откармливал Соню мёдом. Соня помнила, как он приходил к ней в школу и популярно объяснял, что её трогать и дразнить нельзя. Отхватывал сам, но приходил, а потом они вдвоем сидели во дворе дома и Соня прикладывала к его разбитому лицу мороженое за пару копеек. Соня помнила, как приходила к нему в комнату в ночную грозу со своим детским и нелепым «Давай бояться вместе». Она во сне пиналась и это мешало спать, но он ей не отказывал — обнимал, бывало что-то рассказывал. Соня помнила, как он подарил ей плюшевого медведя( которого она до сих пор хранила под подушкой) на День рождения, потому что мама о нём даже и не вспомнила. Целый день провозился с грузчиками за пару рублей, а ему тогда было всего-то двенадцать, может, тринадцать. Тяжело было, руки потом болели до невозможности, но Соню-то порадовать хотелось.       Соня любила брата за воспоминания. Было и плохое — много плохого, но брать в счёт лишь его, она не могла. Того Лёши больше не было, зло проглотило его целиком и полностью.       Поэтому Соня выдаёт только слезливое «Нет». Нет, она не сможет его простить. — Уходи… — Люблю тебя, Сонечка, блять, не прощу себе этого никогда… — Я тебе не верю, — Соня убирает его руку со своей щеки и нервно улыбается. — Я не верю тебе, Лёш… Столько раз, столько раз и всё одно и тоже… — она всхлипывает, хнычет в голос, громко. — За что ты так меня ненавидишь? — Сонь, прекращай реветь. Ты же красивая девка, а… Щас опухнешь, лицо красным будет, оно тебе надо? — Уходи… — громче и надрывно повторяет она и чувствует что-то странное — понимает, что перестаёт владеть собой. — Сонь, правда, я… это наркота всё, Сонь. Бля, брошу, честное слово, — Лёша снова обнимает её, а она бьётся руками о его грудь и плачет в голос. Соне больно и ей хочется высказать всё-всё-всё, чтобы брату было хотя бы наполовину также больно, как и ей. — Люблю тебя, сестрёнка…       Но она не высказывает. И не верит. Потому что Лёша пахнет кровью и сердца у него нет. Ему нечем её любить, нечем чувствовать боль. — Ты ничего никому не расскажешь, да ведь? Ты пойми, это же и ради твоего блага… С соседкой не общайся больше, ментам нельзя доверять. Ладно? — Лёша снова Соню от себя отводит и улыбается ей фальшиво. — Как ты там говорила… помнишь, когда мелкая была? Ландыш?       Соня с того момента почти ничего не помнит. Помнит, что было больно кричать в истерическом припадке; помнит, что прибежали медсёстры, прогоняя брата с криками; помнит, что ей очень неприятно вкололи успокоительное, не найдя с первого раза нужную вену( половина плеча до сих пор имела синюшный оттенок). Не помнит, что ещё ей пытался сказать брат; не помнит, сколько ещё было лживых признаний в любви; не помнит, сколько раз попросила уйти.       Ещё помнит, что в тот день от него пахло кровью, как в мясных отделах на рынке.       На всю жизнь запомнит, что он пахнет кровью и сердца у него нет.