Расцвет

      К середине недели Соня окончательно приходит в себя, выколупав из глубин пошатнувшегося сознания свою привычную враждебную и уверенную оболочку. Она снова покрывается острой боязнью больниц и уверяет, что здорова. То ли она совсем уж успела там всех достать, то ли врачам попросту настолько безразлично, что её действительно отпускают, попросив только ходить на приёмы. Саша узнаёт об этом от её матери, которая лично приходит в участок, извиняется за себя и за дочь, и молебно упрашивает не писать направления в психиатрическую больницу, а то «Позор ведь какой! А что соседи скажут?». Саша уверяет, что не напишет, хотя и в общем-то таких полномочий не имеет. Это должны были сделать в больнице, а раз не сделали и попросту положили на Соню болт — уже ничего и не выпишут. Интересуется, как Соня вообще себя чувствует. Женщина сначала неоднозначно ведёт плечами и вытягивает паузу, из чего можно выявить то, что она и сама этим вопросом особо и не задавалась. С запозданием говорит, что Соня лечится дома и в целом, уже почти как новенькая.       Саша единожды встречает её во дворе: та выглядит всё ещё нездорово. Соня не поднимает на неё глаз, не здоровается, просто проходит мимо. Саша не лезет, хоть и очень хочется узнать, что всё-таки между ними случилось. Она списывала это на свой счёт и вечно перебирала в голове мысли о том, когда успела перед ней накосячить. Ничего странного раз за разом не находила: она относилась к Соне с заботой, без грубости, упрёков и всего прочего, на что вообще можно было обидеться до слов о ненависти.       Саша по ней, честно, скучает. Она не признаёт это, старается убедить себя в том, что просто пыталась Соне помочь, а раз Соня в помощи больше не нуждается — то и всё на этом. Но на самом деле, правда, скучает. В квартире ощущается зияющая пустота. На душе ощущается пустота. Она к Соне чувствует что-то странное, о чём никогда не думает. В квартире почти физически плохо от того, что никто больше не повторяет миллион раз за вечер надоедливое «Жук», никто больше не пинается во сне, не смеётся, не докапывается, не оставляет везде и всюду рыжих волос.       Пятницу Саша проклинает, потому что всю неделю ощущает яркую подавленность. Если до Нового года она к работе как-то худо-бедно привыкла и даже светилась миссией, то теперь приходилось пересиливать себя, чтобы элементарно зайти в участок. Всё её нутро протестовало против этого. Жуть как хотелось обещанных выходных с Антоном. Саша понятия не имела, как их проводить, но хотелось просто побыть с кем-то, потому что опустевшая квартира давила со всех сторон. Только бы пережить тягучую пятницу! — Санька-а-а, тебя к начальству, — громогласно объявила Арина, залетая в кабинет. — Зачем? — Не знаю, по шапке, наверное, получать будешь. — А чё я сделать-то успела? — устало провыла Саша, стаскивая со спинки стула китель. — Сань, в том то и дело, что ничего, — развела руками Арина, даже не повернувшись к ней.       У неё начался какой-то странный период образовательных лекций и всю неделю она не упускала момента в чём-то Сашу упрекнуть. Главной её идеей была мысль о том, что «Саша ничего не делает», хотя сама девушка так не считала, глядя на себя совсем объективно. Закончились зимние каникулы — снова началась беготня по школам. Саша редко, когда бывала в участке: она моталась от школ до больниц, от больниц на вызовы к неблагополучным семьям. В участке её тоже редко, когда можно было поймать без дела: либо были профилактические беседы с родителями и учётниками, число коих, к слову увеличилось до семи; либо она сидела в бумажках и архиве. Может, это и приносило маленькую значимость для решения какой-то глобальной проблемы, но не создавало мелких проблем, которые потом вытекли бы в большие. Саша делала больше того, что ей поручалось. Героем она себя за это не призывала считать, но было крайне неприятно и непонятно слушать о том, что она бездельница.       Саша долго нерешительно мнётся перед дверью в кабинет Виктора Николаевича — замначальника отдела. Внутри такой детский мандраж, как будто бы её, будучи школьницей, к директору за разбитое окно послали. — Здравствуйте, вызывали?       Саша осторожно прикрывает за собой дверь и смотрит на возрастного мужчину за рабочим кубовидным компьютером. — Да, Александра, здравствуйте… — не проявив и доли внимания, отозвался он. Застучала клавиатура. Саша неловко выдохнула и терпеливо уставилась в окно. — Извините, — хмыкнул Виктор Николаевич, закончив со своими делами за монитором.       Мужчина поднялся с места, подошёл к Саше, пребывающей в некотором недоумении и вдруг протянул ей руку. Саша, не сразу сообразив, что от неё требуют, пожала ладонь, вновь вдаваясь в немой вопрос. — Вы отличная работница, Саша, — её руку жмут с каким-то особым рвением и девушка только глупо улыбается, чувствуя обострившуюся неловкость. — Обычно не выражаю этого так прямо, но Вы, Саша, чудесная. Вели отчёты недавно… Сонька наша, уже второй месяц тут не появляется. Вставили Вы ей мозги на место, наконец-то…       Саша невольно усмехнулась. Даже не вызывает удивления факт того, что о Соне наслышаны и в начальстве. — Три года с ней боремся! — воодушевлённо продолжал мужчина. — Я вот о чём хотел Вас попросить… Возьмёте на себя архивную работу? Критически не хватает людей. Вы ответственная, знаю, что справитесь. — А… да, конечно… — Это временно. Да и к заработной плате, конечно, добавится. Думаю, в Вас большой потенциал. Вам до повышения звания совсем недалеко… а ведь только пришли недавно.       Саша округляет глаза и переводит взгляд в пол, стараясь осмыслить сказанное. Ей совсем-совсем не послышалось? Это всерьёз или только сладкая лесть, чтобы не дай Бог, она не начала отказываться от дополнительных часов? С языка само по себе слетает: — За что меня повышать? — За что, за что… — со смешком повторил Виктор Николаевич. — Вы за декабрь столько мелких дел раскрыть помогли, хотя совсем другого рода деятельностью занимаетесь. Вам будет совсем не сложно посодействовать в чём-то большем. У Вас ведь группировщиков полно сейчас? — Да… с приходом зимы чаще попадаться стали. — Ну вот! Вы их на путь истинный точно направите, а нам это сейчас важно, как никогда. Время-то смутное очень. С этой Перестройкой, — мужчина махнул рукой и прервался, чтобы совсем не уйти в любимые разговоры о политике. — Ладно, Саша, ступайте. В архив загляните, Вас там Лидочка сориентирует.       Саша удерживает глупую улыбку на лице даже тогда, когда прощается, последний раз жмёт Виктору Николаевичу руку и выходит из кабинета. Приятно. Даже увольняться перехотелось. А ещё захотелось сказать Арине «отсоси», но это совсем уж по-детски, так что от этой мысли она только весело усмехается, удивляясь своему потоку мыслей. Сегодня день посвящен квартирным обходам, так что Саша со своим маленьким торжеством не тянет. Плетётся к чёрному ходу на перекур, перед тем, как покинуть участок.       Там же встречает Антона, который при виде неё озаряется улыбкой и пару коллег, приближённых больше к роду деятельности парня. Они тоже курят, а Антон, видимо, просто тут за компанию. — Здравия желаю, — отсалютовал Антон, в шутливой форме протянув ей руку. Саша улыбнулась, закатила глаза и прислонилась к холодным перилам, поджигая сигарету. Поздоровалась с двумя другими присутствующими, пожала им руки и притихла, с воодушевлением и приятной улыбкой глядя в хмурое небо. Ей сейчас нужно навестить семью Ильи — парня, который стоял на учёте ещё с того момента, как она только сюда пришла. У него была какая-то клиническая тяга к воровству и Саша боролась с ним всю осень. Он попадал к ней в кабинет даже чаще, чем Соня. А с декабря всё пошло на улучшение, да и семья у них стала выглядеть дружелюбнее. Изначально там всё было очень напряжённее. Конечно, в том точно не её заслуга, но хотелось верить, что беседы и настойчивое разжевывание разных ситуаций, точек зрения и закона — вносят свою лепту в мировоззрение четырнадцатилетнего Ильи. По крайней мере, она на миг перестала ощущать острое нежелание работать в этом месте и пока особо сильно горела вновь родившейся просветительской мыслью. — Радостная такая, — подметил Антон, встав рядом. — Николаич похвалил, — не стала скрывать она. — Работы ещё навесил и это, возможно, была задабривающая лесть, но мне верится в то, что действительно похвалил по сути дела. — Поздравляю, — парень аккуратно приобнял её за талию, залезая под расстегнутую куртку. — Он льстить не умеет, так что о достоверности искренности не волнуйся. — Спасибо. — Да ты и вправду молодец, чего бы тебя не похвалить? Носишься туда сюда, как… не знаю кто. А отдыхать тебя ещё и заставлять надо! Марксистка пропащая… — Это-то тут причём? — При том, что и для себя, хоть иногда, жить на-адо, — протянул Антон, поставив локоть на перила и подперев ладонью щёку. — Пойдём вечером куда-нибудь? — Не думаю, что найду для этого сил, — честно признаётся Саша, хотя душевно очень бы хотела на что-то отвлечься. — У тебя телик же есть? — Есть. — А видик? — Видик тоже где-то был, хозяйка квартиры говорила о нём… Но я без понятия где он. — Это уже второстепенная проблема, — Антон мягко улыбнулся, не сводя с Саши внимательного взгляда. — Предлагаю сходить в прокат и взять каких-нибудь кассет. А потом к тебе. — Хорошо, — Саша затушила сигарету, на миг отрешённо отведя взгляд. Она с какой-то нерешительностью закусила губу, шумно выдохнула и сказала: — Ну и раз на то пошло: останешься? Если те планы насчёт выходных, всецело проведённых вместе, ещё в силе. — Останусь, — усмехнулся он, приобняв ещё сильней. — Как к вину с фруктами отнесёшься? — К фруктам положительно, а алкоголь я не пью. — Да ла-адно, — протянул парень с таким видом, будто бы Саша самая главная в этом мире святоша, только что оборвавшая всё на свете. — Да ну, Сань. Тебе надо полностью расслабиться. — Я и без этого могу… — По тебе как-то не видно.       Саша пару секунд потопила взгляд в снегу, чувствуя на себе давящий взгляд, а потом, слишком уж быстро прогнувшись, бросила: — Ладно, ладно… — она выдохнула и оторвалась от перил. — До вечера, тогда. У меня обходы целый день, так что вряд ли до конца смены увидимся. — До вечера, — короткий поцелуй в щёку и Саша отходит, прощаясь с разговаривающими коллегами по другую сторону перил.       Парни с каким-то странным подтекстом глянули на неё, чему-то своему усмехнулись и всё-таки попрощались, после чего она зашла в помещение, неуютно поёживаясь от этого непонятного момента.

***

      Сутки снова катятся в уныние после четырёх часов дня. Визиты ко всем лицам с учёта проходят быстро и без проблем. А потом, по возвращению в участок, начинается безумная череда прихода родителей, которые отчаянно не хотят верить в то, что их пушистое шестнадцатилетнее чадо может и украсть, и подраться, и дяденьке милицейскому под дых зарядить. За час приходят двое матушек, под ручку с виноватыми сыновьями, которые на учёт, как раз таки, и попали совсем недавно. Выходит крикливо, обозлённо и вполне тянет на статью о публичном оскорблении представителя власти при исполнении им своих должностных обязанностей. Отчего-то обе ведут себя как одна: в духе тех самых женщин, которые любят обращаться на «ты» к незнакомым людям, петь лазаря и винить всех вокруг, не думая о том, что они сами где-то за своими детьми не доглядели. — Ну Вы только посмотрите на него! — почти сходу начинает уже третья за сегодня гостья, таща за капюшон своего сына. Саша с бедным Витей, с которым пришлось познакомиться только неделю назад, лишь сочувственно переглядываются. — У Вас тут написано: избил студента и стянул пальто, — она кидает на сашин стол помятый притащенный протокол и тычет в него пальцем. — Вы посмотрите! — истерично выбрасывает она, толкая Витю ближе к столу. — Его самого раздеть можно, прости-Господи!       Витя, если честно, похож на тюремщика, который покалечит кого угодно одним только мизинцем. Не то, чтобы обладает настолько хорошей физической формой, но выглядит донельзя сурово и точно старше своих пятнадцати лет. — Женщина, извините… как Вас? — Елена Михайловна, — нервно бросает она, странно подёргиваясь. Показательно расстёгивает дублёнку и машет на себя рукой, как веером. На лице у неё театральная гримаса под названием «сердце болит». — Елена Михайловна… — с некоторой иронией, спокойно выдыхает Саша. — Оступился мальчик, сейчас время такое. Возраст… — она дёргает плечами и поджимает губы. — Постоит на учёте, исправится — снимем. — Это же позор такой! Мне соседям в глаза смотреть стыдно, думают, что у меня сын — преступник! — Елена Михайловна, Ваш сын совершил преступление, так и есть. Теперь он под нашим наблюдением, чтобы впредь такого не случалось. Пойдите нам навстречу и проявите к сыну должное внимание. — Он никогда таким не был: отличником был, комсомольцем! Пока друзья эти его не появились. Они его заставили это сделать! А Вам лишь бы повесить вину на кого-то. Совсем милиция в яму катится. Понаберут… — Но… — Тебе лет сколько-то вообще? Когда это начали школьниц, ещё и таких, набирать на работу в милиции? — Мам, — одёрнул женщину парень, на что та только сильнее разнервничалась, стряхивая со своего плеча его руку. — Я вот доложу, куда надо! Вылетите отсюда, даже моргнуть не успеете. — Елена Михайловна! — всё ещё ровно и спокойно говорила Саша. — Мы с Вашим сыном будем проводить профилактические беседы, если он не будет скрывать, кто был соучастником в том инциденте — то, может, и отсеяться «друзья», которых Вы в содеянном обвиняете. Я делаю всё, что от меня зависит, чтобы этот процесс был без лишних обвинений. Прекратите повышать голос и угрожать. — Поучи меня ещё, малолетка!       И почему ни на одном из четырёх курсов института, не обучали тому, как разговаривать с такими людьми? Саша только поджимает губы, ждёт, пока почтенная Елена Михайловна накричится и подытоживает: — В любом случае, кем бы Вы меня не считали: я не могу снять Витю с учёта. С ним будет вестись работа — это единственное, что я могу Вам сказать. Покиньте, пожалуйста, кабинет. — Господи, совсем мозгов нет, что ли? Совершенно бессмысленно разговаривать.       «— Это точно», — с усмешкой думает Саша. — Я никуда не уйду, пока не поговорю с другими работниками. Позовите кого-то адекватного или у вас тут все школьники поголовно?       Саша готова парировать и разжёвывать всё до бесконечности, и даже уже начинает. Но на зов консервативной дамы откликается Арина: заходит в кабинет ровно в тот момент, когда Елена Михайловна готова лопнуть от злости. Женщина переходит в лапы бойкой Маяцкой и теперь разговор ведётся на повышенных тонах с обеих сторон. Витя извиняется перед Сашей за мать. Саша выражает сочувствие. — Дурдом сегодня полнейший, — выдыхает Арина, выпроводив наконец посетителей.       Саша лишь соглашается с этим, закапывая голову в бумажной работе, чтобы под горячую руку не попадаться. — Я сегодня в твоём районе была ещё. Ну, вот буквально оттуда только, — вполне спокойно вдруг заговаривает Арина. — Терпеть его не могу уже. — Чего там? — Дитё изъяла… там не квартира, а притон был целый. А ты как сегодня? — Да пойдёт. Правда, у меня таких истерик, — Саша кивнула на дверь. — Ещё две было. Глаз дёргается уже. — Понимаю, — с какой-то слишком уж непривычной в последнее время мягкостью, хмыкнула Арина. — Нужно научиться повышать голос и стержень держать. Но это только со временем придёт, особенно учитывая твой мягкий характер, — она взяла со стола какие-то бумажки и развернувшись на пятках к Саше, сказала: — Я до Николаича, желаю избежать четвёртой истерики. — Спасибо, — улыбнулась краем губ Саша.       До конца смены никаких происшествий не было: Саша разобрала все накопившиеся рукописи, даже сходила к незнакомой Лидочке в архив, разузнала в чём там нужно помогать и конца рабочего времени ожидала с полным спокойствием.

***

      К восьми на улице начал разверзаться настоящий конец света с вьюгой и ветрами, так что Сашу Антон почти насильно запихал домой, героически беря на себя путь до проката и винно-водочного.       Саша скучающе бродит по чистой квартире, стараясь выискать в своём огромном количестве комнат какие-то недочёты. Подготавливает и обещанный видеомагнитофон, режет фрукты, за которыми Антон позволил зайти по пути( и то лишь после жалобного и театрального «Мне холодно, зайдём отогреться»). Даже пытается выглядеть как-то посимпатичнее, начудив что-то со спутанными и распушившимися за день волосами.        Комнату освещает только жёлтенький свет торшера. Включать полный свет отчего-то не хочется. В окно бьются ветки несчастного дерева и завывает вьюга. Атмосфера стоит странная. И не самая приятная, но и не отталкивающая. Вроде бы и нравилось, а вроде бы и какая-то тревога под рёбрами царапала. Хотя, возможно, тревога просто пришла за компанию с работы. Ничего сверхстрашного за день не произошло, но всё как-то по мелочи капало на мозг, скапливалось и безудержно пульсировало внутри, будто бы только и ожидая момента, когда можно будет выплеснуться в наружность.        Вдруг зазвонил телефон и Саша метнулась в коридор. С трубки был слышен дрожащий голос Ани.        Аня рыдает в голос и Саша не может разобрать совершенно ничего из того, что она пыталась донести ей сквозь свой истерический приступ. Что-то про мать, отца и всё это в одном потоке со слезами. — Ань, я… ничего не понимаю. Давай чётко и с самого начала. — Саш, я не могу тут уже… — Что такое? — Маме вообще лучше не становится, — на каждом слове она обрывисто вздыхает и хнычет. — Папа то вообще со мной не разговаривает, то срывается и я… А если мама не поправится… — Ань, что за глупость? — Саша закусывает губу, подавляя подступающий ком в горле, скопившийся от сожаления к сестре. — Всё хорошо с мамой будет. А отец… ему время нужно, сама же знаешь. Ты когда в прошлом году с пневмонией лежала, он на нас тоже срывался. Переживал за тебя сильно. Вот и с мамой также. — Тебе легко говорить, — с нотками агрессии бросает Аня. — Вы с Юлей уехали, вам будто бы… вообще всё равно. Вы этого не видите… — Ань, ну ты совсем, что ли? Как нам может быть всё равно? Я люблю и тебя, и маму с папой, просто… Я принесла бы меньше пользы, если бы была там. Единственное, что может помочь маме — это правильное лечение. А это не дёшево. Так что… Я бы была с тобой и мне жаль, что ты переживаешь это одна, но пойми… — Я понимаю, — всхлипнула Аня и судя по гулкому стуку, видимо, прислонилась к стенке, единственной на всю их деревню, телефонной будки. — Извини. — Прости, что я не рядом. — Прости за этот звонок. — Мне можешь плакаться сколько угодно, — Саша грустно улыбается краем губ, пусто глядя на телефонной диск с тусклыми цифрами. — Люблю тебя.        Аня уехала только неделю с лишним назад, а уже это короткое «Люблю тебя», произносится с обострённым чувством тоски. — И я тебя…        — Школа уже началась? Как там дела? — спрашивает Саша, надеясь чуть отвлечь сестру. — Началась. Трояк по географии сегодня получила… — Ну ничего, как в песне Кино зато. А чего не понимаешь? — Да всё я понимаю… просто тетрадку забыла… А ещё Петровна постоянно говорит брать пример с тебя. Так что, это для мотивации, наверное. — Ну, от этого жизненного этапа ты не сбежишь. Мне тоже про Юлю вся школа говорила. — А у тебя как дела? — чуть помолчав, спросила Аня. — Да пойдёт. — Как Соня, она так и не появилась?       У Саши вдруг сердце неприязненно ёкает и куда-то к пяткам падает. — Соня… болела просто, — выдохнула Саша, сощурившись невольно. — Уже выздоровела. — Передавай ей привет, — Аня шмыгнула носом. — Ладно, я пойду. А то монет больше нет. Скучаю по тебе. — И я… не плачь больше, ладно? Всё хорошо будет. — Ладно, пока!       Разговор оборвался и не успела Саша перевести дух, как раздался стук в дверь. — Привет, — Антон целует её в щёку холодными губами. — Ужас какой-то, меня почти сдуло. А ты ещё со мной собиралась… Держи, — он протянул ей пакет, отозвавшийся весёлым звоном. — Надеюсь, что там ничего не разбилось, но если разбилось — буду не удивлён. — Угу, привет… — хмыкнула Саша, всё ещё пребывая в странном отрешении. — Та-а-ак, — Антон разулся, снял верхнюю одежду и подошёл к девушке, сжато стоящей около стены. Приобнял её и спросил: — Что успело случиться? Опять ты темнее тучи. — Да… Аня звонила… — Произошло что-то? — Она из-за мамы. Ей тяжело одной, — Саша подняла на парня глаза и как-то виновато закусила губы. — Извини, что я опять… — глаза предательски заслезились и Саша ощутила, как всё накопленное стало требовать выхода наружу. Вдруг стало так обидно и из-за целого дня с истеричными женщинами, которые ни капли уважения проявить не пытались; и за Соню; и за семью. Снова возникло чувство чуждости, ощущение, что она должна быть дома с семьёй, а не здесь.       Антон сочувственно обнял её, поглаживая по спине. — Не извиняйся, — он отстранился, заглядывая ей в глаза.       Забрал пакет из её слабой хватки, отнёс его на кухню, а потом потащил Сашу в комнату. Усадил на диван и вновь обнял, сказав то самое последнее, что в край заставило Сашу расклеиться: — Поплачь, если тебе это надо. Я с тобой.       Слёзы как-то сами по себе покапали градом и изо рта стала вырываться несвязная речь обо всём подряд. Правда, про Соню она слова очень старательно фильтровала, потому что переживания насчёт неё, всё-таки, были совсем-совсем уж интимными. Парню не надо было о ней слышать.       Было приятно кому-то выговариваться. Было приятно, что её слушают. Что обнимают и шепчут что-то поддерживающее.       Саша успокоилась минут через двадцать и совсем затихла, с каким-то отчаянием прижимаясь всем телом к Антону. Он гладил её по спине, иногда перебирал волосы. — Всё хорошо будет, Сань. — Спасибо, — тихо отвечает она и вытирает мокрые щёки. — Ладно, хватит… Извини, — она находит в себе силы подняться на ноги и улыбается краем губ. — У нас в планах были… — Кино и вино, — заканчивает Антон, улыбаясь ей мягко.

***

— Так вот и я о том… Меня это раздражает. Это я ещё на свои бумажки жалуюсь, а там в два раза больше… Учителя только и делают, что сидят в бумажках. Их там… сначала туда, потом сюда, и ещё вечность ждать вывода о том, что это надо было сдать неделю назад. Я вообще не в школе работаю, а там этой херни понадавали уже больше, чем в участке… — Саша шумно выдохнула ставя на импровизированный стол из стульев бокал с плещущимся на дне вином.       Её, после пары бокалов и какой-то унылой мелодрамы с намёком на детектив, совсем развезло на разговоры. Так: уже были осуждены все системы страны, включая теперь и образовательную. Антон внимательно слушал и в перерывах вставлял свои пять копеек, браня всё то, на что Саша жаловалось. Иногда правда он из потока её речи выходил, гуляя по ней взглядом, но случалось то всего пару раз.       Время летело быстро. Как-то незаметно прошёл час болтовни, второй, а за ним и третий. Даже вьюга за окном успела поутихнуть. Разговор по душам начинал редеть и просто напоминал перекидывание разными несвязными фразами. Саша не считала, что была пьяна, да и остановилась вовремя; но язык всё равно иногда путался, а странные шутки Антона были какими-то уж чересчур смешными. Потом вдруг у беседы возникло второе дыхание и они начали делиться забавными рассказами с работы, где кто-то прятался от следствия в мусорном баке аж четыре дня, а кто-то оказался слишком уж неудачно-бдительным. — И короче… соседка-то видела, что они уехали. Ещё спрашивала их, мол, надолго ли и возьмут ли с собой ребёнка. Сказали, что ребёнка закинут к бабушке, а сами на три недели свалят. И вот… там всю неделю кто-то рыдал у них в квартире, соседка к ним ломилась-ломилась, а ей, ясно дело, никто не открывал. И она отчего-то решила, что они дитё в квартире просто заперли и свинтили. Нам позвонила… Горе-родители не отвечали, ну и… дверь вскрывали, в общем. А оказалось, что там, сука, кот! Кота они к бабушке закинуть не додумались! А он там и выл от тоски целыми днями… — пытаясь вспоминать всю историю в красках, хихикала Саша. — Нам потом влетело. — А вот… надо было инструктажи внимательнее читать! — нарочито дотошным голосом сказал Антон, усмехнувшись. Саша, устав от сидячего положения, упала спиной на диван и подтянулась к парню, укладывая голову у него на коленях. — И не говори, — хмыкнула она, задумчиво оставляя взгляд на потолке.       Воцарилось молчание. Антон гладил её волосы, а Саша просто молча обмозговывала сегодняшний вечер. Разум путался и пребывал в лёгком тумане.       Сашу начинало клонить в сон, когда она ощутила, что тёплые ладони парня залазят под рубашку. Особо не придала этому значения, потому что рука оставалась в районе живота, но заметно напряглась. Потом его пальцы поднялись выше и она подскочила, отшатываясь на другой край дивана. Саша с каким-то недоумением смеряет парня взглядом и спрашивает весьма глупое: — Ты… ты чего это? — Взрослая девочка вроде: понимаешь же.       Парень снова потянул её к себе, на что она никак не ответила, не сразу скоординировавшись в пространстве. Он смазано поцеловал её, кусая губы, сжал руки на талии. Следом на рубашке была расстегнута пара пуговиц, после чего Саша уже всецело протрезвела и попыталась слезть с его колен, на которые её усадили как-то слишком бесцеремонно. Руки на талии сжались грубее и она напуганно взглянула в, горящие чем-то недобрым, глаза Антона. — Отпусти… — прошептала она, замирая. — Я не готова к этому. — Слушай, я тебе нравлюсь? — Д… да, но… — Ну вот. А я скажу тебе большее: я люблю тебя и хочу стать с тобой ближе.       Саша оторопела и в каком-то странном оцепенении тупо наблюдала за тем, как парень расстёгивает её рубашку. — Ты же не хочешь терять нашу связь? — спросил он с наигранной ласковостью, оставив пальцы на сашином подбородке.       Саша замялась. Связь она, конечно, терять не хотела. Антон ей нравился и с ним был комфортно, но… Будто бы, они вместе слишком мало, чтобы выходить на такой близкий контакт. К тому же, Саша вообще никаких намёков на желание не чувствовала: только тихий страх и неприятие от касаний под рубашкой. — Антон, пожалуйста, — Саша снова попыталась встать, но руки на талии теперь сжались с такой силой, что вполне можно было ожидать там в скором времени синяки. — Хочешь сказать, я тебе неприятен? — Нет, ты мне нравишься, да, но… у меня никогда не было и всё так быстро… — невнятно бормотала она, щурясь от глухой боли на месте его рук. — Ты делаешь мне больно… — Так ты… целка? — парень усмехается. — И тебе прямо неинтересно попробовать? — Не сейчас… — Да ладно тебе, Сань, не ломайся.       Рубашка уже полностью спадает с плеч и её откидывают куда-то на пол. — Антон, пожалуйста, давай повременим… Я не отказываю, просто… просто не сейчас. — Слушай: ты мне доверяешь? — Доверяю… — Тогда перестань бояться.       Саша, поняв, что уговаривать бесполезно, предприняла попытку самообороны. Это заведомо было не самой лучшей идеей, но было бы стыдно перед самой собой даже не попытаться защитить себя, имея за спиной пожизненные занятия каратэ и четыре курса боевого самбо с учёбы. Это оказалось совсем не успешно, как и ожидалось, потому что сила у них была совершенно неравная. Парень бросил её на спину, придавливая своим телом, умело пресекая все попытки как-то отбиться. — Зачем руки-то распускать, Сашенька? — с откровенной издёвкой спросил он, на ощупь пытаясь справиться с застёжкой на лифчике. — Ну, чё ты вся сжалась? Сказала же, что доверяешь.       Саша нервно сглатывает и отрешённо отворачивается к стене. Сил не было, сознание плыло, а все попытки вырваться выглядели просто смешно. Ситуация была откровенно патовой. — Я ж тебе не чужой, Саш? Что дрожишь-то так? — лифчик тоже оказывается скинут куда-то к рубашке и руки парня болезненно и грубо сжимают оголенную грудь. — Тело у тебя красивое. Что скрываться так?       В Саше перемешались смущение, волнение, тревога и внезапная мысль о том, что возможно, в этом нет ничего такого страшного. Не абы с кем ведь? Может, желания нет только из-за неожиданности? Они ведь встречаются и Антон, вроде как, ей… нравится?       Обдумав всё, что можно и нельзя, Саша всё-таки пришла к смутному расплывчатому согласию. К тому времени с неё уже стянули брюки и активно оставляли на шее смазанные поцелуи и болезненные засосы.       Смотреть в глаза Антону стыдно и Саша всё ещё не осмеливается оторвать от стены взгляд. Руки блуждают по её уже полностью голому телу в каком-то хаотичном порядке. Это неприятно и грубо, но она уверяет себя в том, что так надо. — Саш, я тебе плохого не сделаю, — ухо обжигает шёпот и девушка нервно сглатывает. — Против твоей воли ничего не будет, — какая-то затяжная жуткая пауза и парень добавляет: — Ты согласна? Ты же не хочешь расставаться?       Создаётся сомнительная иллюзия выбора. Саша внутренне понимает, что от её ответа ничего не зависит, но поверхностно очень хочется верить в то, что всё взаимно.       Ведь ничего не будет, если она попробует? Он же правда ей плохого не сделает? А резкость… он пьян, может из-за этого? На самом деле, он же не хочет ей плохого?       И это же в любом случае правильнее, чем возбуждение на девушку? Может, такого больше и не будет, если она узнает какого это — иметь связь с мужчиной? — Согласна… — выдыхает она напряжённо, с прямым больным убеждением, что действительно согласна.       Парень на мгновение отстраняется от неё. Брякает бляшка ремня. Ещё какие-то вещи с характерным звуком падают на пол. Парень снова нависает над ней и как-то слишком резко и внезапно, она ощущает ужасную остроту и вскрикивает. Из глаз тут же невольно стекают слёзы от физической боли и она отчаянно упирается руками ему в грудь, пытаясь отодвинуться. — Антон, мне больно, пожалуйста, стой… — Потерпишь.       Все последующие движения отзываются ещё большей болью и Саша теряет здравый ум: то ли от чувств, то ли защитная реакция такая, то ли ещё что-то, о чём она не знает. Когда всё заканчивается, она ничего не помнит: ни сколько именно это длилось, ни то, что говорил ей парень. Чувствует только, что горло саднит от криков и всё ниже пояса — так адски горит, что пошевельнуться нельзя. Никаких приятных чувств: только режущая боль и острое непонимание того, почему всегда ласковый и заботливый Антон, повёл себя именно так. Если бы это действо совершил кто-то незнакомый — было бы не так больно; по-крайней мере, не давило бы чувство предательства.       Саша снова сдавленно вскрикивает, когда её вдруг опускают на колени. Двигаться смертельно больно, настолько, что ей кажется — ещё лишь одно неловкое движение и она точно потеряет сознание. Мысли путаются, а Антон сжимает её волосы на затылке. С трудом сообразив, что от неё хотят, Саша снова слабо попыталась отбиться, через боль двигаясь назад. — Я не буду этого делать… — хрипло говорит она и поднимает глаза, затянутые пеленой слёз. — Пожалуйста, хватит… Можно я уйду в ванную? — Конечно, — парень улыбается, с новой силой сжимая её кудри. — Закончи дело и иди.       Саша снова мотает головой, но добровольно ей больше не предлагают. Она давится моментально, закашливается. Лицо, и без того залитое слезами, пачкается в вязкой слюне и Саша ещё какими-то остатками сознания думает, что ни на миг не выглядит сейчас сексуально или красиво, или как-то ещё, что могло бы вызывать желание у здорового человека. — Умница, — максимально мерзко и по-издевательски произносит Антон, когда наконец-то оставляет девушку в покое.       Она поднимается с пола не с первого раза: пару раз ноги буквально подгибаются и в полумраке комнаты неясно куда идти. Всё-таки как-то совладав собой, Саша последний раз кинула на парня взгляд, полный непонимания, обиды и злости, и вышла из комнаты. До ванной комнаты дошла только с помощью какого-то чуда, еле не убившись где-то по дороге.       Сплёвывает. Полощет рот водой, стараясь избавиться от мерзкого вкуса на языке. Не помогает. Долго смотрит на себя в зеркало. На шее россыпь каких-то укусов. Губы болезненно припухшие, а в уголках запеклась кровь. Глаза ужасного красного оттенка. Саша немного радуется тому, что зеркало предоставляет обзор лишь до середины груди, потому что посмотреть, как выглядит тело ниже — ей страшно.       Садится в ванную и негнущимися пальцами включает почти горячую воду. В какой-то прострации обливает себя ей из душа и наконец-то осмеливается посмотреть на своё тело. На бёдрах проявляются синяки. Вода, стекающая в слив, перемешивается с кровью.       Саша плохо соображает, но кажется, что после половых актов, кровь идти не должна.       Самообладание окончательно покидает её и Саша истерично смеётся, уткнувшись лицом в подтянутые к груди колени. Смех сменяется простым рыданием, которое сопровождают отчаянные и бессмысленные попытки отмыться от липкого ощущения чужих касаний по всему телу. Саша расцарапывает кожу на руках и ногах и когда успокаивается, всё ещё не торопится вылезать из воды.       Она тупо смотрит, как красная вода стекает в слив и пожирает себя мыслями.       Больно понимать, что её фактически изнасиловал человек, которому она доверяла. Больно понимать, что она сама привела его в свой дом и сама ему доверилась. Сама виновата.       Виновата в том, что поверила ему. Любимым людям не говорят «не ломайся», любимым людям не делают хуже, когда они буквально кричат от боли. Нет тут никакой любви и чувств. Изначально не было, а она, почему-то, не видела. Юля была права, даже чёртова Соня — была права.       Через какое-то время на плечо опускается рука и Саша отшатывается, пугливо мотая головой: — Не трогай меня, не трогай, пожалуйста… Уходи, Антон… — бормочет она, чувствуя, как от нервов дёргается глаз и подрагивает губа. — Первый раз всегда болезненный, — невозмутимо говорит он и целует её в губы, на что она только с новой силой начинает плакать, не в силах как-то остановить свои эмоции. — Я просила остановиться…       Антон промолчал, словно не услышал и провёл пальцами по её шее. Саша сжалась ещё сильнее, отмечая, что никаких эмоций на лице парня не было. Стало страшно за жизнь в целом. — Любишь ты слёзы лишний раз пускать, — подытожил он, дёрнув плечами.       Саша вконец выпадает из здравого смысла и повышает голос: — Я сижу в собственной ванной и истекаю кровью из-за… — она запинается, потому что не знает из-за чего именно хлещет кровь; или знает, но воспалённому сознанию не до того, чтобы сообразить это. — Пока ты, мудак, пытаешься выставить меня дурой. Я дура, потому что доверительная, а не потому что не могу здраво оценивать случившееся. Мне смеяться сидеть надо?! — голос почти охрип и она отодвинулась, скидывая с себя руку. — Уходи! — Это не было изнасилованием, милая, — Антон сжал пальцы на её волосах, с силой оттягивая их. — Ты дала согласие. — Уйди, блять, из моей квартиры! Хватит, хватит, хватит, оставь меня! — она почти задыхается от слёз и криков, снова заходится в истерике.       Ещё пара пустых издевательских слов о том, что её любят и ценят, а она — просто ничего не поняла, и парень наконец-то уходит.       Саша сидит в ванной ещё с час. Кровь идти перестала и слёзы кончились.       Саша выкидывает вещи, в которых была, потому что смотреть на них мерзко. Может и расточительно, но ей не важно. Надевает на себя самую большую растянутую футболку и свободные штаны, чтобы по максимуму скрыть какие-либо формы своего тела. Покрывало на диване всё в каплях крови. Его Саша тоже выкидывает, не ленясь сходить посреди ночи до мусоропровода. Пусть это и даётся ей через боль, но видеть это — ещё больнее и противнее. Диван хочется отдраить каким-то очень пахучим моющим средством. Он не пострадал, благодаря покрывалу, но Саше всё равно казалось, что с ним что-то не так. Его она тоже избегает и только вытягивает из шкафа подушку с одеялом, таща их на кухню. В комнате заснуть она сегодня точно не сможет. Забивается в уголок кухни, прямо на полу.       Саша чувствует себя преданной, использованной и грязной, и кажется, что людям она никогда больше доверять не будет. Она впервые понимает, почему жертвы изнасилований чувствуют стыд. Он её буквально изъедает, сколько бы она не пыталась убедить себя в том, что это Антон — поступил не по-людски, а не она виновата.       Золотое правило «Жертва никогда не виновата» теперь намертво перечёркнуто. Вспоминается диалог с Соней. И тут она, господи, была права. «— И в насилии всегда виноваты насильники, а не жертва. — Это в теории, а на деле? Никто в этом мире кроме тебя самой защищать твою тушу не будет. Людям плевать чё ты там чувствуешь — больно тебе или приятно. Надо контролировать ситуации самостоятельно, иначе влипнешь в такую грязь, что потом не отмоешься.»       Соня жизнь понимает больше. Может и правильней, что она так глушит свои чувства. Зато не обожжётся вот так вот. Её не прогнуть словами.       Саша чувствует себя виновато, хотя не может определить чётко в чём конкретно её вина. Вроде уже решила в чём, а вроде и ощущались эти доводы слишком аморально. Виновата в том, что доверяла? В том, что не хватило сил отбиться? В том, что обижалась на Соню и Юлю, когда они подмечали за Антоном искусственность?       Искусственность… Саша вертит это слово в голове и не может понять, действительное его отношение к Антону. Он был таким с самого начала? С самого начала все эти любезности были только ради сегодняшнего вечера? Какой же тогда в этом смысл? Почему он не сделал этого раньше?       Саша перекапывает свои чувства с самых истоков и наконец-то признаёт, что Антон ей никогда не нравился. Она испытывала к нему лишь дружескую симпатию. Потому всегда было мерзко от поцелуев, потому не возникло сегодня желания. Она просто старалась убежать от себя. По-началу кажется, что эти мысли только лишь из-за обиды, но этот довод развеивается, когда в голове рисуется образ Сони.       Соня ей нравится. Как девушка, как друг, как спутница, как… Соня просто ей нравится. И больше убегать от этой мысли Саша не хочет, потому что набегалась уже достаточно — вот к чему привело. Ей становится как-то… даже слишком спокойно, когда она эту истину принимает, не стараясь перекрыть её чем-то «правильным». Соня ей нравится.       Но это бессмысленно, потому что Соне чувства не доступны, да и теперь они вообще не общаются. И даже если бы не эти факторы, Саша всё равно никогда в жизни не сказала бы ей об этом и вообще кому-то в принципе. Это ненормально и пусть она, наконец-то, это и поняла, за пределы её головы — оно выйти не должно.       Саша нервно усмехается. Странно думать о чувствах к девушке( своей подопечной) после фактического изнасилования. Хорошее завершение пятницы. Какой-то сплошной сюрреализм. Хочется, чтобы это всё было сном.       Но тело не даёт абстрагироваться, напоминая о колючей реальности ежесекундно. Она всё ещё ярко чувствует как внутри всё болезненно горит. Чувствует головную боль от истерик. Вообще всё болит, напоминая, что случившееся — явь.       На часах пять утра и Саша наконец-то засыпает, кутаясь в одеяло с головой. Она разочарована в чувствах, жизни, людях. Хочется Домой. Хочется больше никогда не слышать русскую речь, не видеть Москву и всех тех людей отсюда. Не хочется просыпаться.