Расцвет

       — Саня, привет! Ну ты и лошара, конечно. Заболеть сейчас — вот вообще как-то не вовремя! — Юля активно размахивала руками, стоя на коврике в прихожей и отряхивала с ботинок и пальто снег. Саша молча смотрит на то, как скопища снежинок падают на пол и тут же там таят, образовывая грязные маленькие лужи, вкупе с уличной грязью с обуви. Она бы возразила и выставила Юлю отряхиваться за дверь, потому что любит, чтобы всегда было чисто, но сил сейчас совсем нет: ей и просто дойти до коридора, чтобы открыть дверь было сложно. Лишние телодвижения и разговоры делали ей только хуже. — Я думала ты на работе: позвонила тебе на рабочий телефон, а мне вдруг заявили, что ты сегодня взяла отгул из-за плохого состояния. Я вот сразу после работы прискакала. Чё, температура у тебя?       Юля, наконец-то раздевшись, подошла к сестре, прижимающейся спиной к стене и пощупала холодными руками её лоб, смахивая кудри назад. Волосы, к слову, были в плачевном состоянии и было видно, что их не мыли уже приличное время.       Юля пахла морозом. Юля была предельно знакомой и родной. Ладонь у неё была мягкая и касания аккуратными. Саша как-то невольно льнёт к ней поближе и сестра удивлённо отстраняется: — Бредишь, что ли? Жар у тебя, конечно… — Юля так и не заканчивает свой вывод и просто гладит Сашу по волосам, глядя на неё так, будто бы была она котом или ещё какой-нибудь забавной зверушкой. — Ладно, щас тебя вылечим. Что случилось-то? Простыла или подхватила чего? Горло болит?       Саша, если честно, сама не соображает, что с ней. Все выходные она фактически проспала, но с полудня воскресенья вдруг поднялась температура и так и не спала до понедельника, в связи с чем, было решено взять отгул. Да даже если бы и не температура, Саша бы вряд ли смогла сегодня выйти. Тело всё ещё болело, а мысли… а мыслей вообще и не было. Саша не могла думать, не могла усваивать информацию и в целом теперь могла только расплакаться буквально от чего угодно. Думала, пройдёт за выходные, отойдёт. Но чуда не свершилось. — Ты меня пугаешь, сестрёнка, — вздохнула Юля, так и не дождавшись от Саши ответа.       Юля прошла на кухню, осмотрела содержимое холодильника. Полазала по навесным шкафам, что-то выудила на стол. Саша воровато села около окна и просто наблюдала за ней, так отрешённо, будто бы она не находилась тут в реальном времени, а заглядывала в экран телевизора. — Безответственная ты… — вздыхала Юля, активно мечась по помещению. — Еды нормальной нет, хоть бы бульон сварила — ну, болеешь же. Всему тебя учить надо. Даже чай не заварен. Ну что такое-то, Сань!       Ещё немного поворчав, Юля вдруг остановилась, вопросительно уставившись на Сашу. Саша также вопросительно уставилась на неё. — Это… это чё? — Юля указала на сашины руки. Саша перевела на них взгляд. Запястья окольцовывали тёмные синяки, а выше — ползли длинные широкие царапины, которые Саша сама же себе и оставила. — Ты говорить сегодня будешь или нет? — Не важно, Юль… — тихо и хрипло отвечает Саша.       Юля, с суровостью строгой матери, подходит к ней почти вплотную и хватает за подбородок. Осматривает её лицо, шею, а потом чуть оттягивает ворот широкой футболки. На первые действия Саша не реагирует, а на последнем отшатывается так, словно Юля спичку об неё потушила. — Эм… — сестра хмурится, шумно выдыхает, словно набираясь воздуха перед тем, как разразиться криком. — Чё за херня случилась? — Ничего не случилось, — хмыкает Саша, заметно тушуясь. — Вижу я, как ничего не случилось. — Да правда, ничего…       Юлино лицо озаряется тревогой, когда она наконец-то складывает в голове все детали сашиного внешнего вида. Засосы на шее, синяки на руках и ранки в уголках губ. Она долго молчит, отгоняя от себя страшные мысли и снова и снова изучает Сашу. Саша непривычно тихая, почти не разговаривает, а когда это такое вообще было? Даже если она болела — она всё равно всегда выдавливала из себя глупую лыбу, стараясь убедить всё и всех, что у неё всё нормально. А теперь сидит, как убитая — на лице ни одного намёка на эмоции и речь, еле вытягиваемая, такая неуверенная — словно Юля её тут кошмарит уже пару часов. — Побили? — решается спросить Юля. Саша отрицательно качает головой. — Изнасиловали?       Саша поднимает на неё глаза и шумно сглатывает. Снова подкатывают слёзы, снова под кожей бегает тревога. Саша не может ни сказать чего, ни двинуться — словно парализовало. Ей не хотелось, чтобы кто-то об этом знал, но и держать в себе было тяжело.       Юля обнимает её и гладит волосы. Саша за слабость и эмоции себя уже ненавидит, потому что наплакалась за эти два дня столько, сколько за всю жизнь не плакала, но как по спусковому крючку, впадает в очередной приступ слёз, как только утыкается в юлино плечо, облачённое в колючий красный свитер с чёрными узорами. — Саш, кто это сделал? Ты знакома с ним? — Антон, — тихо отвечает она, после чего Юля отстраняется, заглядывая ей в глаза. — Говорила я, что он мутный… — девушка поджимает губы и заправляет лезущие на глаза сашины волосы за ухо. — Пидор, блять. Ты заявление писала? — Нет… — Это когда случилось вообще? Надо милицию вызвать тогда, — Юля заводится и лицо её злое-злое. — Урою, его нахуй. Ну? Чё ты, сестрёнка? Щас-щас, всё решим, больше тебя не тронет, обещаю, — Юля гладит её по плечу и идёт к выходу из кухни, наверное, за телефоном. — Юля, стой! — окликает её Саша и когда та оборачивается, то просто изо всех сил машет головой, заливаясь ещё бо́льшими слезами. — Не надо, не звони… Я не буду заявление писать. — Саш, — Юля непонимающе вскинула брови. — Ты же сама из милиции… как ты его покрывать можешь? — Я сама виновата, — Саша зарывается пальцами в волосы, пусто глядя перед собой. — И… я не хочу, чтобы об этом знал кто-то, кроме тебя. — Почему, Саш? Он должен быть наказан! — Потому что позор, блять, — Саша поднимает голову и нервно кусает губы, поблескивающие от скатывающихся на них слёз. — И… его не будут наказывать, — она шумно выдохнула, шмыгнув носом. — У него должность повыше и связей больше. Понимаешь? — девушка вытирает слёзы и качает головой. — Тем более… надо было сразу экспертизу тогда делать, а я… И… у нас такие дела редко решают, понимаешь? Даже если нет связей…       Юля возвращается назад и поджав губы, молча смотрит на сестру. Знает, что та разбирается в том, что говорит, поэтому не перечит. Опускается перед ней на корточки и кладёт руки на её колени, поглаживая их. — Ладно… если ты так считаешь.       Саша посмотрела на Юлю. Юлины глаза тоже были наполнены болью и сверкали неприкрытой злостью. — Не плачь, — попросила сестра, протягивая руку к сашиной влажной щеке. — Всё, не плачь. Сейчас тебя подлатаем, забудешь, всё хорошо будет, — Юля неуверенно потупила взгляд в пол, а потом спросила: — У тебя… болит что-то? — Всё… — Надо к гинекологу сходить, наверное? — Не пойду… — Я понимаю, что тебе плохо, но это же твоё здоровье? — Пройдёт.       Юля поднялась на ноги, снова обняла её, прижимая к себе кудрявую макушку и мягко поглаживая спину. — Как это случилось? — Он… в гости приходил и… — Тоже ты, конечно, — выдохнула Юля, оставляя руки на волосах сестры и аккуратно их перебирая. — Домой его притащила…       Саша и сама убеждена в том, что вся вина исключительно на ней, но слышать это от Юли — всё равно больно, обидно и неприятно. — Ладно, — говорит Юля, стараясь сделать тон более подбадривающим. — Ты когда ела последний раз? — Не знаю, — кажется, в пятницу, но Саша это не озвучивает. — Иди в постель, — Юля целует её в лоб. — Горячая ты, ужасно просто. Мерила температуру? — Ага… — И сколько? — Тридцать восемь с чем-то было… — Ладно, — Юля шумно выдохнула, похлопав девушку по спине. — Иди ложись, я приготовлю тебе чего-нибудь. И чай сейчас сделаю. Я тебе мёд принесла, с ним набодяжу. Иди отдыхай. Не думай об этом. — Спасибо, — Саша вымученно улыбается краем губ. — Юль, я… — девушка заминается. — Я только тебе доверила. Не говори никому из семьи, ладно? Вообще никому. — Хорошо.

***

      Во вторник Саша всё-таки идёт на работу, потому что самочувствие улучшается, а сидение в четырёх стенах давит на психику лишь ещё больше. Юля говорит, что она «дурная», по-доброму отчитывает, но никак запретить ей выходить из дома, всё же, не может.       Саша идёт до работы смертельно долго, сопротивляясь ветру и снегу. Январь не щадил, всё ещё продолжал устраивать морозные облавы и вьюги. На улице темно, но вокруг кишит утренняя суета. Саше нравится быть с людьми. В подъезде к ней пристаёт пожилая соседка, которая слишком уж полюбила бегать к ней по любому поводу. Она возмущается на хулиганство и они вдвоем долго пялятся на странное граффити на восьмом этаже. Саша даже знает кто автор, но разбираться не будет. По дороге пристаёт какой-то мужчина, кажется, без определённого места жительства. Саша сначала пугается, но успокаивается после вопроса «а не найдётся ли пары копеек?» и последующие пьяные рассказы. Он не отвязывается долго, но Сашу такое, как обычно, не раздражает. Ей радостно встречаться сегодня с людьми, пусть они и говорят о подростковых рисунках на стене и просят денег на утреннюю порцию водки. Пусть говорят о чём угодно, лишь бы не напоминали про гнетущие минувшие дни.       Участок выглядит немного враждебно. Но Саша успокаивает себя тем, что чаще всего контактирует всего с двумя людьми — С Ариной и с Михаилом Петровичем. И не одна, ни другой, ничего плохого не сделают. С Антоном она и при всём желании пересекаться не будет, если только он сам не заявится. — Доброе утро, Арина пришла уже? — Саша выдавливает из себя улыбку, потирая замёрзшие руки. — Здравствуй, Саша, здравствуй… — вздыхает Михаил Петрович в своей неизменной будке и смотрит на неё как-то жалостливо. Снимает с крючка ключ и протягивает через окошко его ей. — Не пришла ещё.       Саша чувствует себя странно от его взгляда, но уверяет себя в том, что просто накручивается. Благодарит и заходит в кабинет.       Арина немного опаздывает, а когда приходит — Саша снова ловит на себе тот же самый взгляд, что и у дежурного. Такой жалостливый и грустный. — Привет? — неуверенно говорит Саша, прерывая затянувшееся неловкое молчание. — Привет, — кивает Арина и отворачивается от неё, снимая верхнюю одежду.       В помещении странная атмосфера.       Саша выходит из кабинета, чтобы сдать отчетности Виктору Николаевичу. Отдел гудит жизнью: всюду какая-то беготня и оживленные разговоры. Приятно это видеть. Отвлекает. Кто-то роняет приветствия, протягивает Саше руки. Правда, есть и те, кто на приветствия показательно не отвечает, но такое было всегда и девушка этому значения не придаёт. Привычная атмосфера работы заставляет немного расслабиться.       Виктора Николаевича в кабинете нет. Совсем рядом с дверью стоят парни с состава следственно-оперативной группы. В последний раз Саша видела их с Антоном, когда выходила покурить в пятницу. Она разгоняет омут неприятных мыслей и подходит к ним. Протягивает первому руку: — Здравия желаю. Случайно не знаете, где можно найти Виктора Николаевича?       На неё посмотрели с откровенным пренебрежением и показательно отвернулись, руку так и не пожав. Она поёжилась и не желая оставлять всё так, как есть, спросила: — Что-то не так? — С такими как ты, по-твоему, за руки здороваться можно, а, Жукова? — бросают ей из-за спины. Сашу облизывают липкие языки неприязни и лёгкого страха.       Она больше ничего не спрашивает и в непонимании возвращается в кабинет. Арина снова смотрит на неё тем же жалостным взглядом и Саша не выдерживает: — Да что не так-то? Я что-то сделала? Или опять не сделала? Что происходит? — Жалко тебя просто, — Арина поджимает губы, поднимая на девушку глаза. — Не с тем человеком ты связалась. — Чего? — Загородний про тебя… не самые лучшие вещи распускает, — подбирая слова, медленно поясняет коллега. — Мне жаль.       Саша хмурится. Сердце пропускает удар от упоминания Антона. Она качает головой, стараясь спугнуть подкатывающую к сознанию тревогу( что выходит неудачно). Мнётся на месте, кидает на свой стол бумаги и снова выходит в коридор.       Внутри закипает злость и Саша идёт к кабинету Антона только по памяти, не глядя под ноги. Кто-то её останавливает, что-то спрашивает. Она поднимает голову: перед ней стоит какой-то парень, знакомый, но Саша не может вспомнить его имени. По шаблону отвечает безучастное «Здравия желаю» и протягивает руку, которую снова не пожимают. Вопрос не дослушивает, игнорирует и идёт дальше.       В кабинете кроме Антона никого нет, что на самом деле, не слишком безопасно, учитывая, что его истинное лицо теперь открыто. Но Сашу не волнует и она с ходу кидает не вкрадчивое: — Ты ахуел?       Парень смотрит на неё самодовольно, ему явно приносит удовольствие видеть её негативные чувства. — Что такое, Сашенька? — Я просто… — она щурится, кусает с силой губы, стоя около двери. — Я не понимаю: зачем? Для чего ты… Что я тебе сделала? — Не совсем понимаю, что ты имеешь ввиду.       Антон подходит и останавливается в метре от неё, сложив руки в карманы и склонив голову. — Ты была не против. — Даже если так, — Саша нервно выдыхает. — Зачем ты… — она беспомощно оборачивается на дверь, стараясь как-то охарактеризовать изменившееся к ней отношение коллег. — Рассказал? — издевательски подсказывает парень. Саша не отвечает, но это выражает согласие. — Чтобы люди знали, что ты хвойдаи вафлёрша. С такими за руки не здороваются, от таких ничего не принимают и не просят. — Я не… — Саша давится на этих словах и дёргается, когда чужие пальцы проходятся по почти зажившим уголкам губ. — Уверена?       Саша в очередной раз ненавидит себя за свою ранимость, потому что не может себя контролировать даже в такой момент: по щеке стекает горячая слеза, вызывая на лице парня улыбку. — Что это мы плачем опять, м? — спрашивает он так непринуждённо, будто бы они о погоде говорят. — Больно, когда тебя отшивают?       Больно? Да, ужасно больно. — Относись к людям нормально, чтоб к тебе относились также. Так, совет на будущее, — Антон улыбается. Так гадко, что тошнота к горлу подступает. — О чём ты? — шепчет Саша, искренне не понимая к чему это. — Ты даже не помнишь, — парень жутко усмехается, ведя плечами. — То самое лето. Забыла?       Саша воспалённым разумом всё-таки смекает, что к чему. Единственное лето, которое можно было назвать «тем самым» — это было лето их знакомства, по итогу которого — Саша отказала Антону в том, чтобы встречаться. «Больно, когда тебя отшивают?». От череды воспоминаний многолетней давности становится ужасно смешно и одновременно страшно. Ей мстили за тот отказ? Всерьёз? — Мне было лет пятнадцать, ты серьёзно? — шёпотом спрашивает Саша, глотая жгучие слёзы. — А тебе серьёзно было плевать на травлю весь последующий год? — Какую травлю? — Саша растерянно бегает глазами по лицу парня и теперь не может понять уже совсем ничего. — Которая началась после твоих сплетен, блять.       Видимо, это было открытой раной, потому что сквозь маску натурального психопата, впервые вылезла искренняя обида.       Саша никаких сплетен и травли не помнила. Она вообще ничего об Антоне с того времени не помнила. Но в любом случае: она к такому склонна никогда не была и выступала ярким противником травли в любом её проявлении, даже если потом сама присоединялась к объекту нелюбви. — Ты изнасиловал меня и пустил слухи о том, что я шлюха из-за какой-то детской обиды? — Саша нервно усмехнулась. Это даже звучало нелепо. Даже если бы она и вправду чем-то когда-то ему насолила, это бы стоило совершённого преступления? — Изнасилования не было, а то, что ты мразь — факт, — злясь из-за сашиной насмешки, процедил он.       Саше ничего доказывать больше не хотелось. Она услышала окончательное доказательство того, что у парня — с головой всё совсем не в порядке. Больше не было надобности искать этой череде событий какое-то объяснение. Всё было ясно. И то, что Саша не продержится в участке ещё и пяти минут — тоже было ясно.       Она выходит из кабинета. Пока идёт к кабинету, чувствует на себе липкие взгляды. Не факт, что они и вправду были, но ей казалось, что смотрят они только на неё и видят в ней — сплошную грязь. Что-то наспех сквозь слёзы тараторит Арине о больничном, просит передать кому надо и выскакивает на улицу, даже не успев нормально одеться. Михаил Петрович провожает её сожалеющим взглядом.       Ей противно от того, что об этом — знают все.       Около дома она залетает в винно-водочный, с одной только мыслью «Идите все нахуй».       И окружающие вокруг люди, и Антон со своими долголетними обидами. Саше становится так всё равно, что она шлёт куда подальше и саму себя. — Вот тебе и искренность, блять, — бормочет под нос Саша, а в голове только сплошное «Идите все нахуй!» — гигантскими заглавными буквами.