Расцвет

— София! София! Сонечка, подъём! Как Вы можете спать?       Испуганная Сонечка дёрнулась и подняла голову с парты, в непонятках осматриваясь по сторонам. Одноклассники шумели, скрипучий голос учительницы вещал о князе Сергее Трубецком. Соня окинула сонным взглядом кабинет истории и остановилась на давящей лыбу Капитолине. — Тебе вообще нормально спится со знанием того, что в тысяча восемьсот двадцать пятом году цветок устроил восстание? — Чё? — У тебя дома не растут Декабристы? Прикинь, ополчатся посреди ночи!       Соня долго соображала что к чему, а потом вдруг прыснула со смеху, укладывая голову на плече у одноклассницы. Шутка не особо-то и смешная, но отвыкшей от вообще каких-либо положительных эмоций Соне, понравилось.       Соня в общем по школе соскучилась. Время уже склонялось к концу января, а Соня только-только дорвалась до уроков. Сначала букет болезней, потом что-то странное, что Жук как-то раз обозвала «паническими атаками». Эти самые атаки начали нападать на неё в любое время суток, по несколько раз за день. Соня их боялась, потому что самостоятельно успокаивалась слишком уже долго. Не хотелось, чтобы это кто-то увидел. Уж тем более в школе! Это бы показало, что никакая она не стальная леди с кинжалами вместо пальцев, а Соне это совсем не нужно было.       Соня ссылалась на затянувшуюся простуду, Капитолина каждый день приносила ей домашку и они курили в подъезде. Это было маленьким островком чего-то обыденного, что вырывало Соню из разного рода переживаний.       Соня с диким ужасом ждала февраля, в котором должна была вернуться бабушка. Она понятия не имела, как будет смотреть ей в глаза после того, что сделала. Соня молилась, участила походы в церковь и всерьёз решалась на Исповедь. Но лучше ей не становилось. Стоило только Соне пересечься с братом, увидеть его лицо — перед глазами сразу рисовалась картина того, как нож мягко входит в человеческую плоть и как венозная чёрная кровь брызжет в разные стороны. Соня ощущала свой грех день и ночь, он давил на плечи с каждыми сутками всё больше и больше. Соне хотелось бы быть наказанной.       Соня не обладает самой чистой совестью, но ей правда было бы легче пойти в милицию и во всём сознаться. Было бы легче отсидеть срок или вообще пойти на расстрел, если убийство с отягчающими обстоятельствами( она не могла оценивать состояние тела того парня, потому что мало что запомнила тогда из-за пелены слёз).       Она пошла бы, но в первую очередь: не знала, что будет с бабушкой. Она не хотела, что та об этом знала, не хотела, чтобы переживала. И кто за ней присматривал бы? Кто бы помогал на выходных с домашними делами и напоминал принимать лекарства? Кто поможет, если с ней вдруг что-то случится? Соня у неё одна, она не может взять и бросить. А во-вторых: это было выписано где-то на внутренней стороне черепной коробки, выбито в подсознании и вышито по краям прожженной в сердце дырки — «с ментами не связываться». Соня не глупая, Соня знает, что если на неё надавить физически — она сдаст кого угодно, потому что боли боится. А менты давить умеют хорошо и даже не посмотрят на то, что она — семнадцатилетняя девчонка. Не самая лучшая у Сони репутация, чтобы относиться к ней без жёсткости. А отсюда уже и вытекало третье: она не крыса.       Поэтому приходилось как-то уживаться с мыслями о случившемся. Соня снова бегала почти каждый день к Алёне, как только та вернулась; захаживала порисовать на уже принадлежавшую им заброшку; перерисовывала портреты из книг, когда сидела дома. Это, к слову, было её любимым занятием, потому что в маминой комнате до сих пор стоял книжный шкаф, оставшийся от отца-филолога — книг там было ужасно много и во многих были какие-то странные намёки на серые гравюры. Отца в их квартире ненавидели и презирали с сониного детства, но шкаф почему-то за целое десятилетие никуда не дели. В общем, возвращаясь к началу: Соня пыталась жить свою обычную жизнь. Рассказывала Алёне какую-то чепуху, просила её поиграть на гитаре; звонила Мише в Горький и деловито заявляла, что он «лох педальный», потому что не в Москве. На заброшенный склад тоже ходила с Алёной. Нарисовала за пару приходов большого фантасмагорического кота, которого подруга обозвала «наркоманским». Из иллюстраций в книгах часто любила делать карикатуры или шаржи.       Соня не могла доверять свою ношу ни любимой Алёне, ни стенам, ни бумаге. Поэтому просто пыталась сделать вид, что ничего не случилось, но добрую половину ночи тихонечко уделяла молитвам и покаянию.       Было сложно с этим справляться. Потому Соня и была рада школе: в школе всё совсем не такое, как за её пределами. Тут хочешь-не хочешь — всё равно не сможешь думать о своих проблемах. — Фридман! О чём ты там шепчешься? Может всему классу расскажешь?       Капитолина отстала от Сони со своими декабристами и встала, обращая свой взгляд к учительнице. Потом что-то в её короткостриженной головушке перемкнуло и она вдруг подняла правую руку под углом ровно в сорок пять градусов с распрямлённой ладонью, и сказала не громкое, но и не тихое «Heil». Соня смотрела на это, вскинув брови. В классе воцарилась тишина. Соня смотрела на Капитолину, Капитолина смотрела на Соню. Сработал спусковой механизм и они обе захохотали, разрезая безмолвие.       Выгнали из кабинета уже по традиции двоих и кричали на них неприлично громко. — Как ты можешь творить настолько бессвязную хуйню? — Соня всё ещё смеялась, сгибалась в три погибели и хваталась за живот, наваливаясь на коридорные стенки. — Как ты вообще пришла к тому, что выкинула гитлеровское приветствие из Третьего рейха после… — девушка сбивчиво выдохнула, наконец-то разогнулась и закончила, эмоционально всплескивая руками: — После теории о том, что цветы устроили ополчение! — У меня это в крови. Шалом алейхем, — Капитолина невозмутимо махнула рукой. — Это была самоирония, мне можно. Чё она взъелась-то так? — Ты еврейка, что ли? — Соня остановилась на месте, нахмурившись. — А по фамилии было непонятно? — девушка весело улыбнулась и продолжила путь. — И ты чё, чё прям иврит знаешь? — девчонка метнулась вслед за одноклассницей. — Немножко. Но это на самом деле просто какие-то очень дальние корни со стороны отца, мама у меня русская. С фамилией не повезло, что пиздец. Хер куда возьмут с такой. — Эх, — вздохнула Соня и положила руку в поддерживающем жесте на плечо Литы. — Зато языкастая. Я бы тоже хотела второй язык знать без трудностей, — девчонка улыбнулась, невольно вспоминая, как Жук любит как бы невзначай вкидывать что-то на украинском, а потом смеяться с сониного ничего не понимающего лица. — Не особо много это даёт, — повела плечами Лита. — Пошли покурим? Я угощаю.       В их излюбленном туалете было пусто и как-то темновато. Лампа перегорела, а на улице только-только поднималось солнце. Соня уселась на подоконник, терпеливо выжидая пока Лита даст ей сигарету. Вылезать на улицу они давно перестали: потому что холодно, да и в туалете и без того вечно накурено. — Уныло как-то каникулы прошли, да? — Лита выдохнула струйку дыма. Соня грустно усмехнулась: — Не то слово. — Я у бабки была две недели, — делится Капитолина и Соня поднимает на неё внимательные глаза. Смакует сигарету( хотя курит обычно совсем другие) и болтает ногами, иногда заряжая по батареи. — Все мозги мне вынесла. «А когда женихи будут?». Женихи… женихи, блин!       Соня хрипло рассмеялась. — Представляю, — девчонка театрально похлопала в ладоши. — Стоите с женихом под алтарём, а ты ему: «тебе вообще нормально жениться зная, что цветок устроил революцию в девятнадцатом веке?». Или после брачной но… — Эй-эй-эй, я за целомудрие и аскетизм, — прервала её Лита, важно пригрозив ей пальцем. — Скорее у тебя жених появится, чем у меня. — Чёй-то? — обиделась Соня, деланно надувая губы. — Говоришь так, будто бы кандидатов нет. — Так если и вправду нет, — развела руками Соня. — Да и чё началось-то? Делать мне нечего, как документы себе марать каким-то пацаном, который просто будет постоянно меня ебать морально и не морально? — Какая ты вся негативная, — вздохнула Капитолина. — А если влюбишься? — Любви не существует, — закатила глаза Соня и уперлась макушкой в окно. — Существует. — Существует, — кивнула Соня. — Но только между родственниками или друзьями. Это на душевном уровне. А всё это мыло с парнями-девушками… Ну ты подумай, — Соня приоткрыла окно и выкинула окурок. — Это же всегда самое болезненное! И некрасивое: в чём смысл тупо облизываться, пихаться друг в друга половыми органами и обзывать это «любовью». Любовь — это же вообще не про это. — Так это проявление, — пожала плечами Лита. — Людей тянет друг к другу. — Вот именно! Это просто всплеск гормонов. А потом, когда он проходит, раз: и тебе уже сорок, у тебя пятеро детей, тебя пиздит муж и ты кончаешь с собой. — Ты деморализаторша, — скептически отозвалась Капитолина. — Я не понимаю: ты на моей стороне или на чьей? Если не на моей, то щас быстренько тебе жениха подыщем. — Я не говорила о неверии в любовь в общем. Хочу просто хорошего найти… вот, чтобы прям точно. На всю жизнь, знаешь? — Капитолина Фридман, я в Вас разочарована, — Соня вздохнула, активнее разбалтывая ногами. — Выходи лучше за меня, у тебя фамилия прикольная. София Фридман звучало бы лучше, чем фамилия достоевской шлюхи. И я бы могла говорить всем, что еврейка и легально травить анекдоты по типу: «Познакомилась с еврейкой, она спросила есть ли у меня номер…Пришлось рассказать ей, что в СССР пользуются именами». — По-моему, ты итак их травишь. — А, то есть жениться ты не против? — Не-а, — Капитолина рассмеялась, вертя в пальцах окурок. — Ты красивая, грех не пожениться. — Ну вот, видишь! — воскликнула Соня. — Ты бы вышла за меня только из-за моего симпатичного личика, а не из-за великой любви. — Ну, это уже друго-ое! — не желая проигрывать в бессмысленном споре, протянула Лита. — Любви между женщинами уже точно не существует. Это же болезнь. А мы нормальные. — Ну, если выбирать только по внешности, то я бы выбрала другую даму, — зачем-то вслух сказала Соня, удерживая в голове образ Жука. — Это какую такую? — Это которую Александра Алексеевна. — А. Да ну, стрёмная же, — Лита повела плечами. — А куда она подевалась, кстати? Её на этой неделе не было в школе. — Ща въебу тебе. А куда она пропала — не знаю, — пожала плечами Соня. — Вы ж тёрлись вместе? — Ну, больше не трёмся. — А чё так? — Не твоё дело, — огрызнулась Соня, почувствовав, что разговор перестаёт вызывать у неё симпатию. Лита только пожала плечами.       Они какое-то время пробыли в тишине, а потом Капитолина хмыкнула, кардинально сменив тему: — Мне, кстати, родители подарили на Новый год ещё одну собаку. — Щенка? — с детской неподдельной радостью уточнила Соня. — Да. Тоже таксу. — Маленькую таксу? — Ага. — И как зовут? — Ну… сначала он был Иосиф Виссарионович, — Капитолина горестно вздохнула. — А потом оказалось, что это она. И поэтому она теперь просто Наташа. — А чё не Надежда Сергеевна? — Надежда Сергеевна из Азербайджана, а Наташа — русская. — Прости, конечно, но надеюсь у тебя никогда не будет детей, — Соня улыбнулась краем губ. — Погнали к тебе? — После уроков? — Да не, прям щас. Всё равно там две химии, тригонометрия и немецкий потом. Нам ни в одном из этих предметов не светит. А я хочу посмотреть на маленькую таксу. — Ну, погнали.

***

      Альберт радостно встречает Соню, игнорируя свою настоящую хозяйку. А Соня игнорирует уже его, торопясь выколупать из под дивана в зале пугливую Наташу.       Наташа была маленькой и помещалась в две ладошки. Толстенный Альберт теперь казался ещё громаднее.       Щенок к Соне быстро располагается и Капитолина злобно ходит по квартире с возгласами о том, что Соня — ведьма, потому что всех домочадцев Наташа боялась и по сей день, живя тут уже три недели, а к Соне полезла облизываться спустя пять минут её сюсюканий. — Я жрать хочу, — наконец заявляет она, падая на диван рядом с Соней, качающей на руках маленькую Наташу. — Будешь? — Ага.       Лита долго крутится на кухне и гремит посудой. Соня валяется на диване в зале, гладит обеих такс, которые буквально обложили её со всех сторон и пялится в потолок. На нём россыпь мелких трещинок и Соне отчего-то хочется это всё «отреставрировать». От этого потока мыслей, она вспоминает о работе. Хочется в ателье. Она успела соскучиться и по Дмитрию, и по больным рукам от мелкой работы. Но этот своеобразный мужчина-фотограф куда-то свинтил аж до первого февраля, оставляя фотоателье закрытым. Хотя, возможно, это было и к лучшему, учитывая то, что всю остальную часть января, Соня была откровенно неработоспособной. — К столу, товарищи! — громогласно объявила через всю квартиру Лита. Первым с места сорвался Альберт. Наташа проснулась и навострила уши.       Соня расставаться с щенком не хотела и потащила её с собой, несмотря на недовольно закатившую глаза Литу.       Ели молча: Лита рассматривала двор, пялясь в окно, а Соня опустилась в тревожность, осторожно поглаживая Наташу, сидящую на коленях. — Чёт ты грустная какая-то, — заметила одноклассница, отлипнув от окна и уже пару минут не сводя глаз с молчаливой Сони, гоняющей по тарелке рожки-макаронины. — Расскажешь? — Не-а. У меня не принято. — Чёй-то? — Не слишком мои страдания велики, чтобы о них распространяться. — Сестра, гнилая тема — преуменьшать свои страдания, — деловито начала Лита. — Тем более в угоду каким-то общественным рамкам или типа того. Живи свою жизнь, страдай свои страдания!       Соня только слабо улыбается. Страдать у неё получается отменно.       Соня уходит от Литы к обеду, слёзно упрашивая добрый час подарить ей Наташу. Лита, вся из себя такая бессердечная, ей, конечно, отказала и Соня перед уходом заявила, что она может собирать свои пожитки и выселяться с их изгоишной парты на втором ряду. Расходятся со смехом.       Домой Соня идти не планирует. Тошно там. А больше особо не к кому. Бабушка всё ещё у сестры, Алёна с Мишей на учёбе. Соня пару минут раздумывает о том, куда себя деть, стоя под капитолининым подъездом, а потом, пересчитывая в кармане звенящие монеты, решается на то, чтобы сходить на заброшку.       Покупает краски, не спеша бредёт к складу. Благо, погода немного располагала к этому: пару дней назад начало стремительно теплеть. Соня, конечно, всё равно шибко долго пробыть там не сможет из-за мороза, но в любом случае было приятно ощущать некоторое повышение температуры, даже если и совсем не большое.       На складе в дневное время суток несколько непривычно. Соня обычно приходила сюда уже в потёмках и выглядело тут всё не так, как сейчас, при солнечном свете.       Пару часов она коротает за тем, что подрисовывает старые изображения, не в силах придумать новые.       Когда наскучивает — садится на проём окна и закуривает, свесив ноги на сторону улицы. Долго пялится вниз, даже когда докуривает. И ещё неизвестно сколько бы продлилась её прострация, если бы на плечи вдруг не упали чьи-то увесистые руки.       Соня испуганно дёрнулась и опасливо щурясь, обернулась. Она ожидала увидеть кого-то из друзей, Жука или того странного преследователя, но взору представился мужчина в погонах, отчего Соня чуть не сиганула с высоты второго этажа( в голове рисовались самые худшие причины того, почему её решили тронуть). Она немного потупила взгляд на его хитрое лицо, а потом безмолвие само нарушилось, когда милиционер потянул её за капюшон. — Ай, бля, чё за рукоприкладство? — пищит Соня в своей привычной манере, когда ей прилетает подзатыльник. — За порчу имущества государства. Сил нет вас отлавливать уже.

***

— Ариночка э… не помню, как Вас по батюшке, — Соня откинулась на спинку стула, скучающе ползая взглядом по потолку кабинета. — Где моя Сашенька Алексеевна? — Без понятия.       Арина заполняла какую-то бумажку и совершенно не обращала на Соню внимания. Оно, наверное, было и к лучшему, потому что лекций Соня наслушалась достаточно ещё только по дороге в участок. — В смысле «без понятия»? — незаинтересованно переспрашивает Соня, мотая ногой.       Арина подняла на неё взгляд. Соня тоже глянула на неё и поёжилась. В мыслях возникло краткое: «Ну, мент». У Саши таких ледяных и пронизывающих взглядов не бывает. Маяцкая пялит на неё неприлично долго и Соня, от нечего делать, тоже пялится на неё, пока та не выдыхает весьма заманчивое: — Тебе же нахрен не надо, чтобы я звонила твой мамке, а ты торчала тут полдня? — Ну да, — повела плечами Соня, представляя, с какой силой ей будет прилетать пощёчина, если мать снова дёрнут в участок, отвлекая её от своих депрессивных мыслей и страданий дома. — Тогда сгоняй к Сашеньке Алексеевне домой и узнай как она себя чувствует. А я сделаю вид, что ты не занимаешься Антисоветской пропагандой и этой бумажки, — она ткнула в протокол кончиком ручки. — Не будет. Добро? — А чё с ней? — хмурится Соня. — У неё больничный до сегодняшнего дня был, а она так и не вышла. На звонки не отвечает. Передай ей, что я могу покрывать её до следующей недели, не больше. — Ландыш, — Соня шмыгнула носом и видимо было это так беззаботно, что Арина сходу выплюнула: — Потом сюда вернёшься, расскажешь. Обманешь — будешь на беседы психологические ходить, — девушка саркастично улыбается, а Соня театрально хватается за сердце. — Какая Вы жестокая! — Адрес не нужен, вы же в одном подъезде живёте, вроде?       Соня мельком улыбается, вспоминая, как весь декабрь ходила к Саше домой, как к себе. Да, адрес, пожалуй, не помешает! — Не нужен, — хмыкает Соня. — Ну всё, давай тогда, кабанчиком.       Соня вышла из участка с некоторым облегчением. Если бы изначально она попала к Саше, то волноваться бы вообще ни о чём не стоило: та бы прочитала ей лекцию, но матери бы не звонила. А Арина сюсюкаться бы не стала и Соне бы пришлось лишний раз выслушивать попытки матери делать вид, что она действительно мать. Найденный компромисс выглядел несколько странно, но Соня против не была. К тому же, она по Жуку успела по-странному соскучиться, возросла какая-то ужасно-большая потребность её увидеть, хотелось посмотреть на неё хотя бы одним глазком. К ней всё ещё клокотала неприязнь, но Соня как-то совмещала в себе и то, и другое. Правда, немного страшно, что кто-то увидит, как она заходит к ней, но это, вроде бы, можно контролировать. Главное на улице с ней не светиться.       Соня рысцой дошла до дома и занырнула в подъезд, перед этим предусмотрительно разглядев свои окна. На кухне был виден силуэт мамы, а все остальные окна пустовали. Лёша вроде бы устроился работать и сейчас вечно пропадал на своей псевдоработе, но Соня всё равно была насторожена.       Она быстро проскочила до второго этажа и затарабанила в сашину дверь, слушаю мертвенную тишину за ней. — Жук, совершай поступательные движения в сторону двери, хватит всех игнорировать! Я же знаю, что ты та-ам, где тебе ещё быть?       За дверью так и не раздалось ни единого звука, даже спустя приличное количество ударов в неё. — Ты обиделась, что ли? Ну, сорян, я переборщила немного тогда! Ну ты ж знаешь, что это я, открой уже, бля! — Соня особо сильно ударила в дверь и из соседней квартиры вылезла соседка: — Мармеладова, пошла вон отсюда! — рявкнул на неё старческий голос и Соня безразлично перевела взгляд на ворчливую женщину. — Лучше бы училась нормально, чем в двери к порядочным людям ломилась! Пошла отсюда! — Баб Лен, либо я щас пошумлю чуть-чуть, либо у Вас больше не будет тётеньки Саши, которая с Вашими проблемами тут возиться будет. — Я сейчас милицию вызову! — Я сейчас милицию вызову, бла-бла, — передразнила Соня и показательно спустилась, затихнув на первом этаже. Послышался хлопок двери и она вернулась. Кричать на всю Ивановскую уже было не самым лучшим вариантом и она тупо пялилась на закрытую дверь, решая, как достучаться до соседки. Пару минут просто ждала, надеясь, что Саша всё-таки откроет, а потом на авось дёрнула ручку двери. Та на удивление щёлкнула и поддалась. Соня, ещё немного постояв в нерешительности, шагнула в квартиру, уже более смело захлопнув за собой дверь. — Эй, ты дома?       В квартире стояла звенящая тишина и лютый холод. Даже в подъезде казалось теплее. Пахло морозом. Соня, что-то бормоча себе под нос о глупости и смелости людей, которые не запирают двери, стянула с себя шарф и шапку, бросив их в прихожей. Скинула обувь, но осталась в куртке, и прошлёпала по ледяному полу к кухне. Она больше ничего не говорила, только с интересом осматривала всё вокруг. На кухне было чисто, в привычной Саше манере, но что-то казалось не таким, каким должно быть. Было неуютно. Соня медленно прошла в комнату. Оттуда тянуло сигаретным дымом.       Она облегченно выдохнула, когда увидела Сашу, сидящей на подоконнике под раскрытой форточкой. Та курила и на Соню совершенно никакого внимания не обратила, отрешённо глядя в одну и ту же точку где-то на углу стекла. — Я думала, ты ласты откинуть решила, — хмыкнула Соня, осторожно заходя в комнату. Сбоку от дивана стояла пара пустых бутылок из под алкоголя. Соня насторожилась, медленно читая названия. Вермут, портвейн, водка. Довольно крепко. Ближе к самому дивану стоит бутылка с бледным желтоватым содержимым: на ней странная этикетка с какими-то этническими узорами и надписью «Украинська горiлка». Соня хмыкает, подцепляет бутылку и делает глоток. — Ну и хуйня, — выдыхает она, сощурившись от резкого жжения в горле. Бегает взглядом по этикетке и выискивает градус. Находит снизу мелкую надпись «40%» и ставит бутылку на место, с непониманием глядя на Сашу. — Чё за жесть ты пьёшь? В запой уйти решила?       Соня прошла к молчащей девушке и выдернула из её пальцев сигарету, делая пару затяжек. Вернула обратно и оглядела её с ног до головы. Саша наконец-то обратила на неё внимание, незаинтересованно подняла глаза, но никак не отреагировала. Девушка сидела в широкой футболке и свободных штанах: она, кажется, стала ещё худее, поэтому висели они на ней ещё страшнее, как на узких металлических плечиках. Губы у неё искусаны в мясо, волосы были грязными, а под глазами темнели синяки. — Мда, — подытожила Соня. Она внимательно изучила взглядом Сашу ещё раз и добавила: — У Ваших глаз отвратительно-грустный цвет.       На нос приземлилась внезапная снежинка и девчонка с раздражением взглянула на форточку. — Ты дура вообще? Щас цистит тоже заработаешь, а знаешь, как его не круто лечить? Тебя к гинекологу отправят, а гинекология в СССР — карательная, ей-Богу. Как только там не унизят, — Соня ёжится, вспоминая унизительные процедуры, от которых она сбежала пару недель назад. Захлопывает форточку и снова обращает взгляд к Саше. — Ты разговаривать будешь или нет? Харе дуться. — Зачем ты пришла? — тихо спросила Саша, пусто глядя на девчонку. — Спасти тебя от прикрас советской медицины, — жмёт плечами Соня и тоже садится на подоконник. Находит взглядом пачку сигарет и решив, что степень накуренности в помещении итак уже слишком велика, достает из пачки одну и поджигает её лежащими рядом спичками. Выдыхает дым и с укоризной думает, что зависимости ей избежать не удалось. Как-то незаметно простое развлечение переросло в то, что вечно сводило зубы от желания. — Чё случилось-то? — спросила Соня, шмыгнув носом. — Какая тебе разница? — Да никакой, просто интересуюсь, — Соня повела плечами. — Дай угадаю: тебя Гаврик бросил?       Саша смотрит на неё так, словно хочет прожечь в ней дырку взглядом. Соня с усмешкой говорит: — Поня-ятно, сердечко разбили. А я говорила, что вся эта хуйня до хорошего не доведёт. Вот она и ваша «любовь». Почему всем это надо объяснять каждый раз? — Просто он… не очень хороший человек и всё… — слабо пытается отвечать Саша и Соня смеётся. — Не замечала, что все так говорят после расставаний? Я не понимаю, как можно сначала так страдать от всплеска чувств, а потом ещё и утверждать, что любовь существует? — Существует… — Бля-я, да ты же сама убедилась в обратном! Если бы тебе сердечко не разбили, ты бы не бухала эм… — Соня кидает взгляд на скопище бутылок и на сашины грязные волосы, пытаясь определить сколько зарождался весь этот рассадник грусти. — Целую неделю, как я полагаю. — Ты даже не знаешь о чём говоришь. — Мне и не надо знать, чтобы понимать, что вся эта чушь с отношениями — хуйня собачья. — Ты не понимаешь… — О, ну да, Сонечка же у нас вся такая бесчувственная! — Так если… — Саша поднимает на неё взгляд и болезненно хмурится. — Ты реально такая. Тебе вообще на всех всё равно, ты даже представить не можешь, что у других людей тоже есть чувства! У тебя совершенно нет никакой эмпатии. — Только из-за того, что я под мужиков не ложусь, а потом не бегаю за ними, а-ля «любите меня вечно»? У вас у всех искажённое понятие любви. Любите семью и друзей, а не тех, кому вас лишь бы выебать во всех смыслах. Чувства пройдут, а дальше — ничего. — Отчего ж ты дома не ночуешь? Настолько семью любишь? — Моя семья — это моя бабушка, — хмыкает Соня, направляя взгляд в ровное серое небо за окном. — Я не хочу с тобой разговаривать. — Потому что правда уши режет? — Потому что ты херню несёшь. — А в чём я неправа? Чё-то быстро у вас помидоры с Гавриком завяли. Дай угадаю: вы переспали, а потом он тебя бросил? — Соня переводит взгляд на готовую заплакать Сашу и усмехается. — Видишь, я угадала, раз ты реветь собралась. А знаешь почему? Потому что так поступают все. Некоторые умники под чувствами ходят ещё дольше, заводят детей, а потом не понимают на кой ляд это сделали. А расходиться-то уже не принято, вот и страдают потом до конца жизни. Была бы любовь — были бы счастливые семьи. Можно любить маму и папу, сестёр и братьев, но ни один человек тебе не скажет «а мои родители друг друга любили». Потому что такой любви не существует. — Существует… — Да нет, блять! Хочешь сказать у тебя с этим олухом любовь была? Её не было в этот раз, не будет в следующий и вообще никогда, потому что в таком формате её не су-ще-ству-ет! — Существует… — С таким успехом, тобой снова попользуются и кинут. Оно и хорошо, может. Ты же не настолько тупая, чтобы снова и снова на одни и те же грабли наступать? — Соня откровенно насмехается. — Хотя, утверждать не буду. — Ты ничего не понимаешь, Соня. — Ну да, у Сони же мозга нет, чтоб понимать элементарные вещи, — Соня вертит в руках окурок и смотрит ровно на Сашу. Она знает, что Сашу это ранит, но прекратить не может, да и будто бы… не хочет? — Снимай уже свои розовые очки. Живи для себя, у тебя всё для этого есть. Хватит уже за всеми бегать и пытаться сделать лучше для других. Сделай лучше себе. — Жить как ты? — Чё ты всё до меня цепляешься? Я — это другое. Чтобы нормально жить, мне сначала нужно из жопы выбраться. А у тебя уже всё идеально — стабильные деньги, статус, ты в столице, в конце концов! Сама же себе проблемы и создаёшь своими «чувствами», — на последних словах Соня изображает кавычки. — Включай мозговую деятельность хоть иногда. — Уходи, пожалуйста… — Ты даже реальность воспринимать не можешь, — усмехается Соня. — Иди повесься, так проще будет. Себе лучше сделаешь, не говоря уж о других. Потолки у тебя самое то для этого и люстра хорошая. — Почему ты… почему ты такая? — Какая есть.       Соня приподнялась и открыла форточку. Выкинула бычок, снова с хлопком её закрыла. — Зачем ты пришла вообще? Тебе типо приятно всем хуже делать? — сквозь тихие слёзы спрашивает Саша. — Мне Маяк пообещала мамку не вызывать в участок, если я узнаю чё с тобой, вот и пришла. Если ты думаешь, что мне было не всё равно — ты ошибаешься, — Соня не знает зачем это говорит, потому что думала она о Саше почти каждый день. В ней смешивается целый коктейль чувств: ей стыдно за себя, но в тоже время хочется надавить ещё сильнее, то ли чтобы действительно раскрыть глаза на жизнь, то ли чтобы от неё окончательно отказались. — Тебя, кстати, уволят, если ты на работу не выйдешь. — Я и так увольняться буду… — О, правильно! — всплеснула руками Соня. — Да, давай, молодец. Уволься и покажи всем очередной раз какая ты тряпка из-за чувака, который тебя трахнул. Да, проеби рабочее место в Москве из-за какого-то мужлана! — Соня слезла с подоконника. — Уедешь обратно в свою Окраину и что и кому ты докажешь?       У Саши по щекам бегут слёзы и Соня буквально насквозь видит, как рушится её мир. Сердце замирает на мгновение, но Соня это глушит. Стоило уйти прямо сейчас, но она стояла на месте, глядя на раскрытую нараспашку Сашу. — Я думала, ты сильнее. Слёзы выдавливать — самое жалкое, что можно было придумать.       Они с Сашей молча смотрят друг на друга, пока Соня не замечает, как дыхание девушки сбивается. Оно учащается, а она сама неестественно дрожит. В глазах читается дикий испуг и Соня почти сразу понимает, что она впадает в то странное состояние, которое имеет название «паническая атака».       Всплывают воспоминания с того самого вечера на сашиной кухне: как они обнимались, когда Соню хватило тоже самое; как Саша говорила, что у неё эти атаки тоже были. Соню словно протрезвили и сердце колит теперь ещё сильнее. Она потеряно смотрит на задыхающуюся девушку и ещё сильнее гнетёт саму себя, понимая, что сама её до этого довела. — Эй, Жук… бля, прости… — неловко бормочет она и пытается её коснуться, но Саша стряхивает с себя её руки и только выдавливает еле разборчивое: — Просто уходи…       И Соня уходит, кинув напоследок, чтобы та закрывала двери.