Расцвет

— Сонька! Сюда иди!       Соня вытаскивает из шарфа нос и поднимает глаза. По лицу пробегается колючий мороз. Она смотрит сначала ровно перед собой, потом дальше — около скамеек под её подъездом стоит брат с компанией из пары человек.       Был десятый час вечера, Соня шла со школьной сумкой после первого загруженного рабочего дня и единственное, чего ей хотелось — просто лечь спать, потому что сегодня не было ни минуты на передых. Сначала восемь школьных уроков, подготовка к грядущим экзаменам, с которой Соня впервые решила не сбегать, а потом — куча больших ярких фотографий с фантасмагоричными пожеланиями, с коими приходилось возиться до крайности скрупулёзно. Соня по фотоателье соскучилась и сегодняшний день считала хорошим, но факт того, что сутки выжали из неё все силы, оставался фактом.       Всё сонино существо запротестовало, Соня понимала, что от неё что-то требуется, раз её позвал именно Лёша. Если с ней желали просто поздороваться или перекинуться парой слов — это делали лично его товарищи, а брат звал только по делу.       Соня замедлила шаг, максимально растягивая метры до подъезда, но в конечном итоге прошла к нему, потому что свернуть или развернуться у неё шансов не было. Она нехотя пожала руки трём парням и вопросительно уставилась на Лёшу. Он приобнял её за плечи, шепча на ухо: — Сонька, подсобить надо.       Соня шумно сглотнула образовавшийся в горле ком и тихо спросила: — Как? — Пойдём с ребятами до гаража пройдёмся, расскажем.       Тело резко похолодело уже не из-за уличного мороза. У Сони внутри что-то оборвалось и она замотала головой. — Я не пойду в гараж, говорите здесь, — вполне твёрдо ответила она, перебарывая всепоглощающий страх. — Сонь, не еби мозг, — брат подтолкнул её в спину и она, не устояв на месте, навалилась на лёшиного лучшего друга — Влада, который обычно относился к ней мягче всех и решила, что безопаснее будет постоять около него, поэтому осталась в его руках, которые её придержали. Хотя, говорить о безопасности в такой компании вообще было несколько бессмысленно.       Соня мозг не ебёт и обречённо выдыхая, идёт к гаражу, всё ещё держась около Влада и вслушиваясь в напряжённое молчание. Когда они приходят к безлюдным рядам гаражей, Лёша начинает: — Слушай, Соньк, тебя же устраивает то, что на районе тебя не трогают? — Устраивает, — ёжась, отзывается Соня. С осени её и вправду никто из своих на улице не трогал. На посиделках — бывало, а участи приставаний от незнакомцев в повседневности она избегала. Точнее, только они были для неё незнакомцами, для них — Соня незнакомкой не была, все её знали, все знали, под чьим она покровительством и что лезть к ней нежелательно. — Вот, славно! Тогда ты должна понимать, что нужно проявлять содействие в нашем деле, чтобы это продолжалось и дальше.       Соня кусает губы, непонимающе смотрит на брата и его товарищей. Во взгляде Влада проскальзывает некоторое сочувствие, а во остальных — только животная дикость, коей Соня уже даже не удивлялась. — В каком деле? — уточняет она, затаивая дыхание. — Понимаешь, — брат изображает деланную ласковость и обходительность. — Сейчас время такое сложное, мы по крупному задолжали важным людям. Деньги нужны. — Сколько? — Пару-другую тысяч. — Так а… — Соня ещё более непонимающе посмотрела на брата. — У меня нету таких денег, что от меня-то нужно… — Сонь, блять, знаю я, что нету, — повышает голос Лёша и девчонка тушуется, боясь, что ей может прилететь. — Но ты же хорошо знаешь нашу местность, да? Знакомых у тебя много, глазки ты строить умеешь, шлюшничаешь успешно.       Соня чувствует отвращение ко всему: к себе, к брату, к его компании, к этой обстановке. Соня озирается на пустые и тёмные ряды гаражей и безнадёжно думает о том, что не хочет здесь находиться. Эта реальность ей настолько осточертела, что буквально рвало изнутри. Но она, чувствуя на себе пристальный выжидающий взгляд, только робко кивает, соглашаясь со сказанным. — Ну вот, умница, — Лёша останавливается около их гаража. Гремят распашные ржавые двери.       Он включает в сарайчике свет, парни насильно пихают туда Соню. Соня отворачивается от левой стены, где произошла кульминация новогоднего вечера и тупо глядя на правую часть гаража, тихо ждёт, пока ей объяснят смысл их прихода сюда.       Лёша долго где-то роется, а потом возникает ровно перед Соней, хватая её за плечи. — Держи, — он вкладывает в её руки увесистый бумажный свёрток. — У тебя пара недель, чтоб это продать. — Что это? — растерянно спрашивает она. — Сонь, травка, — усмехается брат, проводя рукой по её волосам, выглядывающим из под шапки. — Я не… я не буду наркоту продавать! — пугается она и пытается впихнуть кулёк назад, но рука брата угрожающе и смиряюще сжимает под шапкой её кудри, призывая замолчать. — Блять, нашлась святая, — Лёша разворачивает её и с силой впечатывает в стену. — Трава — это не наркота, а обычное баловство. Ты либо продаешь пару таких свёртков, либо идёшь пиздой торговать, как ты любишь. Мне похуй, но ты должна принести деньги к концу месяца. Как-то ещё ты такую сумму не наскребёшь, так что выбирай: трасса или продажа? — Почему я? — трясясь, спрашивает Соня и вжимается в бетонную поверхность. — Разве нету для этого больше людей? — Ты настолько тупая или чё? Если я поручаю это тебе, значит мне нужно, чтобы это сделала ты, сука. — Я не смогу, Лёш… Лёш, пожалуйста, да не надо! — Тебе может напомнить чё месяц назад было? — Лёша снова подхватывает её за шкирку, как бездомное надоедливое животное и разворачивает лицом к месту, где всё ещё полупрозрачно виднелась въевшаяся лужа крови. — Все же идут тебе на уступку, не поднимая эту ситуацию, да? И ты нам навстречу пойди. Не будь эгоисткой. Ты же не хочешь, чтобы о том инциденте узнала, например, наша соседка, м?       От упоминания Саши сердце непроизвольно ёкает. Соня думает, что если Жук об этом узнает, то разочаруется в ней окончательно. Её не пугает в моменте то, что человек, работающий в милиции узнает, что она кого-то убила; её пугает в первую очередь то, что этот самый человек — Саша и что она — может узнать её настолько облезлую и гнилую натуру изнутри. — А как… как и где это продавать? — смиренно спрашивает Соня. Она чувствует себя пусто, чувствует себя бездушной пластмассовой куклой, которой играются, как только захотят. — Сразу бы так, Сонька, — Лёша прижимает её к себе в подобии объятий, а потом передаёт её, действительно как игрушку, товарищам. — Тебе пацаны объяснят всё, я на перекур.

***

      Соня впервые в жизни ощущает полное опустошение сил. У неё нет ресурса на то, чтобы мечтать, чтобы думать о хорошем, чтобы смеяться на уроках с Капитолиной. Соне так плохо, что на вторые выходные после возвращения бабушки — она звонит ей и говорит, что не придёт, потому что заболела. Соне так плохо, что она разрешает себе плакать. Соне так плохо, что она хочет, чтобы её кто-то успокоил.        Соне плохо и ноги сами по себе несут её к Алёне, когда она продаёт последние дозы знакомым людям.        В тот день, который дал окончательную трещину в жизни Сони, был дикий мороз. Падал крупными хлопьями снег. На ресницах вырастали гирлянды инея и они тут же слипались, потому что из сониных глаз неумолимо текли слёзы. Соня подтирала их рукавом, чтобы что-то перед собой видеть. Но это было каким-то мартышкиным трудом, потому что слёзы её не кончались. Бронированная Соня теперь была открыта нараспашку, без своего толстого защитного панциря. Сознание её плыло, как при сильной температуре, натиск чувств полностью забрал её здравый ум.        Когда она видит перед собой Алёну, то заваливается на неё прямо в уличной одежде, роняя на подругу всё скопище снежинок с куртки и шапки. Соня плачет в голос, мажет солёные влажные щёки об её домашнюю футболку и не может разобрать того, что говорит её встревоженный мягкий голос.  — Помоги мне, — едва-едва слышно шепчет Соня и боится посмотреть на Алёну. Соня боялась показаться кому-то такой — разбитой и незнающей, что делать дальше. Но всё-таки показалась и ещё страшнее теперь было увидеть чужую реакцию на такой её облик.        Алёна аккуратно снимает с неё куртку, стягивает с пушившихся и путавшихся волос шапку, сгребает Соню в охапку и ведёт в комнату. Там накуренно, пахнет алкоголем, но Соня не обращает внимания на это. Соня опять припадает к девушке, когда та усаживает её на кровать и плачет с новой силой.        Она заикается, дёргается и трясётся, и совсем-совсем себя не узнаёт.        Соне впервые хочется по-настоящему умереть, потому что сил бороться дальше — у неё нет. 

***

— Сонечка, ты как?        Алёна гладит свернувшуюся калачиком девчонку по волосам и обходит кровать, останавливаясь со стороны, к которой было повёрнуто сонино лицо. Зелёные глаза, всегда сверкающие огоньком жизни, теперь такие тусклые, что смотреть больно. Алёна таких взглядов боялась и прямо сейчас была готова сигануть в окно со своего девятого этажа, чтобы больше их не видеть. Может в этом было свойство таких глаз, а может это Алёне не посчастливилось иметь такую способность — она воспринимала всю боль, отражающуюся в них, на себя.  — Я тебе… чай сделала, ромашковый, — аккуратно говорит Алёна, оставляя кружку на полу. Она Соню поднимает почти насильно, заставляет опереться на стенку спиной и всучивает ей в руки горячий напиток. — Выпей, успокоит.        Соню можно охарактеризовать, как затравленную и избитую, хотя её внешний вид никак на это не намекает. Алёнина психика расшатана настолько, что ей хочется разреветься вместе с Соней, потому что так за неё больно, что терпеть невозможно. Но она держится, потому что сама Соня успокаивала её столько раз, что и сосчитать не выйдет. Она Соню любит, считает её самой близкой спутницей и сейчас чувствует перед ней большую ответственность, потому что Соня пришла к ней от отчаяния, Соня попросила помощи.  — Алён, — тихо зовёт её Соня и девушка протягивает ей руку, в которую та охотно вкладывает свою — поражённую мелкой дрожью. — Я убийца.  — Сонь, ну что ты такое говоришь?        Соня снова готова заплакать. Алёна забирает из её рук кружку, потому что плевала в данный момент Соня на этот несчастный чай; отставляет её обратно на пол и обнимает Соню, ласково прижимая её голову к своей груди.  — Лёль, я человека убила… — снова говорит Соня, перебиваемая всхлипами. — Тридцать первого декабря. Я там такую глупость сморозила и брат… он… и я… меня заставили, а я так испугалась, что даже не перечила и вот прямо ножом… А парень такой хороший был: я его два года знала, он меня лапал постоянно, но в целом хорошо ко мне относился, даже на улице защищал пару раз… И я его… — Соня трясётся и Алёна чувствует, как вновь набирается влагой её футболка. — А теперь… а теперь я обязана торговать ебаной наркотой и опять… опять я убийца… Алён, мне жить не хочется, мне тошно от себя!  — Сонь…       Соня трётся щекой об её плечо и Алёна не может дать ей совершенно ничего, кроме своего тепла. Алёна никогда не видела Соню более подавленной, чем сейчас. По меркам своего жизненного пути они были знакомы совсем немного, но Алёна выучила Соню насквозь и вполне уверенно могла считать, что девчонка в общем — никогда не была более подавленной, чем сейчас.       Соня никогда никому не плакалась. Соня могла жаловаться только в рамках шутки. Соня никогда не просила помощи. — Алён, как можно всё исправить? — всхлипывает она и совсем на девушку наваливается: так, что Алёне приходится буквально усадить её на свои колени и надеяться, что придерживание за бёдра окажется эффективным и убережёт их от общего падения. — Помоги мне, пожалуйста… — снова просит она и алёнино сердце почти разрывается от того, насколько жалобно и обречённо она звучит. — Я всегда думала, что я всё могу сама, но… я… больше не выходит. — Как тебе помочь? — спрашивает Алёна, получая следом тихое: — Я не знаю…       Они обе молчат и Алёне кажется, что это правильно. Она осторожно гладит сонины волосы, зарывается в них пальцами. Она чувствует, что Соня буквально в этом нуждается: в ласковости, в мало-мальском проявлении любви. Соня только на словах вся из себя ледяная и железная, а на деле, она очень нуждается в том, чтобы её любили открыто; все люди в этом нуждаются, а Соня — в особенности. — Ты от меня теперь… откажешься, да? — тихо спрашивает Соня, выровняв своё дыхание. — Нет, — спокойно отзывается Алёна и целует её в лоб. — Ты ни в чём не виновата. — Виновата… — слабо отрицает Соня, безвольно держась за алёнино плечо. — Оставайся у меня жить, а? — Не могу… если о тебе узнают, будет плохо. И опека постоянно приходит… — Тогда сбегай, как только тебе исполнится восемнадцать, — Алёна гладит большим пальцем сонину щёку, смазывая с её лица слёзы. — Мы с Мишей тебе поможем. Всё будет хорошо. Ты главное потерпи сейчас немного и не кисни. У тебя всё ещё будет. — Только не бросай меня, пожалуйста, — просит Соня, смотря ровно ей в глаза. — Помнишь, ты говорила, что покончишь с собой весной? Я знаю, что ты тогда не шутила, я знаю, что тебе тоже плохо, но не бросай меня, пожалуйста, — Соня опускает руку с её плеча и перехватывает ладонь, расположившуюся на влажной щеке. — Ты мне нужна.       Алёна чувствует, что что-то внутри Сони окончательно умерло, потому что ещё ни разу Соня не признавала вслух, что в ком-то нуждается. Соня потерялась с концами и никто из них двоих понятия не имеет как это исправить.