Расцвет

— Засуньте эту конституцию себе… — Выйди из класса. — Никуда я не пойду! — София, ещё слово и полетишь в мой кабинет. — Вы ведёте себя, как сука, Александра Алексеевна!       В классе зависает тишина. Соня тоже зависает и опасливо косится на Капитолину. Капитолина тихонечко роет могилу для них двоих и прикрывает голову руками, бурча себе под нос пугливое «ой-ё-ёй».       Саша сверлит Соню диким взглядом, а потом вполне радикально спускается с кафедры и идёт к ней. Больно хватает её за плечо и тащит к выходу из кабинета.       Саша не заботится об аккуратности, толкает Соню прямо в коридорную стенку, от чего та болезненно жмурится, потому что удар приходится прямо по недавно заработанному синяку на лопатке. — Больно вообще-то, — вздыхает Соня, поджимая губы. — Разговаривать научись по-человечески, чтобы больно не было. — Да чё с тобой такое-то? Чё ты орёшь на нас уже вторую неделю? Когда такое было вообще? — Я с вами возиться больше не собираюсь. С тобой тоже. Ты меня нахуй послала? Послала. Чё, мне бегать за тобой надо? Я с вами мягко пыталась, вы на это болт клали.       Соня хмурится. Сашин зефирный образ рушился всё стремительней и стремительней и ей это категорически не нравилось.       Уже вторую неделю вся параллель, да и в целом школа, покрывала Сашу благим матом; до того сильно, что Соня, на месте Саши, боялась бы одной ходить по их району. Что-то в ней кардинально изменилось: она срывалась на любые шорохи в классе, профилактические беседы перестали быть весёлыми и поучительными — это было что-то мрачное, ужасно неинтересное и монотонное. Соню Саша показательно игнорировала и той было от этого тошно. Соня хотела бы, чтобы между ними стёрлось всё ранее выстроенное, но вся её разумность рушилась, стоило Сашу всего лишь увидеть. Её каждой клеточкой тела стало раздражать то, что на неё не обращают и капли внимания. Соня лезла на рожон, капая дополнительные баллы к чувству своей вины перед девушкой, но в моменте её это не беспокоило: ей хотелось только того, чтобы на неё обращали внимание. Не абы кто, а Саша. — Жук, да чё случилось-то? — А, то есть, ты ещё и спрашиваешь? — Ну ты же вся из себя такая мать Тереза была, а сейчас, тебе бы волю дать — и ты бы нас всех матом покрыла, да сбежала. Ты же не такая вообще! — Тебя это волнует? — Да, волнует. — Ого, Софию Мармеладову что-то может волновать, классно! — Саша развела руками, вскинув брови. — Иди куда подальше со своим волнением. Видеть тебя тошно. Хватит срывать мои занятия: либо сиди тихо и слушай, либо вообще в класс не заходи, — девушка развернулась и зашла в кабинет, хлопнув дверью.       Соня осталась стоять посреди коридора, тупо глядя на место, на котором только пару секунд назад была Саша. «Видеть тебя тошно». Девчонке вдруг стало по-неприятному больно где-то внутри и она мотнула головой, разгоняя мысли. Соню как будто бы окунули с головой во что-то склизкое и липкое, её обволакивали странные перемешанные чувства, доселе ей неизвестные.       Соня считает себя дурой, потому что много выебывается. Но она не может ничего с собой сделать: её саму это вымораживает до головного мозга, её саму это корежит до судорог, но здравый смысл теряется с концами, стоит Саше появится где-то рядом. Соня ведёт себя с ней, как выскочка, пускает в спину чересчур тупые шутки даже для неё самой, когда видит её в коридорах школы. Комментирует внешний вид, гиперболизируя все незначительные недостатки, делает сальные ироничные комплименты. Соня ведёт себя, как влюбленный в учительницу семиклассник и ненавидит себя за это каждой клеточкой своего тела. — Эй! Чё это было? — на плечо упала рука Литы. Соня вышла из своего транса и обратила внимание на то, что пустой коридор заполнился людьми. Наверное, был звонок. — Ничё, — нервно дёрнулась Соня и стряхнула с себя её руку. — Дура она просто. — Почему вы с ней цапаетесь уже второй урок? Вы как женатики, которые поссорились, ей-Богу. — Нахуй идите все-е! — воет Соня, хватаясь за голову и убегает в класс за сумкой. Вернувшись к растерянной Капитолине, кидает ей вялое: — Мне очень нужны переговоры с председателем Президиума Верховного Совета, я съёбываю. — А… с кем? — Пока!       Соня с трудом пролазит в раздевалку мимо Саши, решившей мило поболтать с вахтёршей и лишний раз помозолить девчонке глаза. Также тяжко выскакивает на улицу, запахивая куртку находу. Она пару секунд стоит в ступоре на крыльце, определяя в какую сторону ей идти. Соня переживает, нервно дёргается, руки чешутся от недосказанности и желания выместить куда-то резко возникшие злость и обиду.       Миша, скорее всего, торчит в художке со своими вечными подготовками к поступлению, а у Алёны пары. До алёниной консерватории далеко — это надо проехать пару станций метро и ещё добрую половину пути пройти пешком. У Сони нет ни денег на жетон, ни сил добираться так далеко. Тем более, как-то она уже к Алёне пыталась прийти: даже пришла, даже отсидела с ней наискучнейшую пару по музыкальной литературе, а потом также музыкально им обеим влетело. Гостеприимства, в общем, там было не занимать, так что Соне будет спокойнее сходить до Миши, хотя выговориться было бы приятнее Алёне.       Соня почти бежит до художки, едва не сбивая с ног прохожих. Глаза пощипывает, а нижние веки зудят, потому что глаза отчего-то слезятся. Холодно, как-то по-особенному сильно, хотя время уже склонялось к марту. — Здрасьте, Ната-алья Александровна, — на самом входе в художественную школу кричит Соня, завидев в глубине коридора силуэт преподавательницы. Женщина развернулась, перенаправила свой путь к девчонке. — Здравствуй, а ты чего тут? — Это… а Мишка здесь? — Ага, в нашем кабинете рисует. Я ему там постановку новую поставила. — Ну и отлично, я с ним порисую пойду. — А чего ты не в школе-то? — А у нас, представляете, новая учительница така-ая стерва. Так выбесила, что я решила взять передышку от школы. Всем же отдых нужен? — Хитришь ты, Соня, — усмехнулась Наталья Александровна и погладила девчонку по плечу. — Иди рисуй. За пятнадцать минут чтоб построение сделала, а то домой отправлю. — А сколько предметов? — Шесть. — Э-эй, так нечестно! — всплеснула руками Соня. — Уши вянут такое от уже как год выпускницы слышать. Всё, давай, я в учительскую чай пить, время засекла. — Какая Вы жестокая!       Соня улыбнулась краем губ, закинула в раздевалку куртку и поторопилась на второй этаж, вспомнив зачем вообще сюда пришла. — Привет, люби-имый, — протянула Соня, даже может быть излишне громко, и скинула около Миши сумку. — Привет, чего не в школе? — Поделишься красками? — Ага. — И карандашиком? — Ага-а. — И… — Сонь, сядь уже, а, всё я тебе дам. Так чё школу-то прогуливаешь? — Вот об этом сейчас и поговорим, — хмыкнула девчонка, перетаскивая мольберт с другого конца кабинета к другу. Она выудила широкий планшет со стеллажа и лист бумаги из своей папки. Уселась за рабочее место и лишь тогда взглянула на поставленный натюрморт. Он состоял из бесструнной скрипки, видавшей виды, керамической глазированной вазочки, странной витиеватой чернильницы с пером, желтоватого свёртка нот, искусственного граната и россыпи мелких красноватых ягод. — Натура — дура, судьба — индейка, а жизнь — копейка… Может в окно лучше? — Чего? — Это она белены объелась, чтобы такой шедевр поставить? Я в шоке. Ещё и пятнадцать минут на это дали. Я пятнадцать минут только морально готовиться буду. — Да ну, ты же любишь сложные постановки? — Ну сейчас мне не до этого совершенно! — А на кой ты пришла тогда вообще?       Соня жалобно посмотрела на друга, стащила с учительского стола скотч. Молча приклеила к планшету бумагу, позаимствовала у Миши самый твёрдый карандаш и вяло начала построение. — Я сегодня… эм… Саша, помнишь же Сашу?       Парень закатил глаза и уже второй раз высказал то, что почему-то терпеть не может это имя. — В общем, она у нас беседы в школе профилактические проводит. И мы с ней уже вторую неделю на них очень-очень сильно препираемся, хотя раньше… ну не так раньше было! Она вообще злиться и кричать не умела, а теперь только так и ведёт себя. — А ты её доводила? — Да, но… — Тебя удивляет, что ты доводишь человека и он — о Господи! — доводится? — Слышь, ты на чьей стороне вообще?       Миша выдохнул, скептически посмотрел на подругу: — Так в чём проблема-то? — Меня это раздражает. — Что именно? — Что она ведёт себя так и… не обращает на меня внимание… — сделавшись тише, сказала Соня, несколько стыдливо отводя в сторону взгляд. — Так ты же так и хотела, нет? — Да, в этом и беда! Почему она меня волнует? — Я бы сказал, но ты у нас в чувства не веришь. — Да не лесбиянка я! — Тогда чё ты о своей Саше ноешь всё время? Не нравилась бы она тебе, ты бы так и не бесилась, что она на тебя внимание не обращает. И не пыталась бы так яро отрицать факт своих предпочтений. Иди в зеркало посмотрись, красная вся от напряжения. — Я не ною о ней… — Да, в среду ты очень мило рассказывала о том, какая она мразь, потому что не посмотрела на тебя в подъезде; на выходных ты очень весело гудела о том, что она смеет называть тебя «София», а не «Рыжик», когда ты до неё пытаешься докопаться; а в прошлый четверг ты настолько преисполнилась радости, что чуть не расплакалась от того, что «не скучаешь»! Ты ведёшь себя глупо, Соня. Что и кому ты пытаешься доказать? — Не было такого… — Обманывай себя дальше.       Соня, по-детски обидевшись, отсела от друга на противоположную сторону аудитории, хмыкнув, что «ракурс у тебя хреновый».       Рисовать Соне не хотелось, но и куда-то ещё себя деть она не могла. Не знала куда. Да и было бы как-то унизительно и по-истерически теперь просто взять и сбежать.       Однако, выходило из рук вон плохо и натужно, глазомер подводил, грифель ломался. Последней каплей стало то, что руку просто-напросто стало вести в разные стороны и еле живой палец в край отказался функционировать и удерживать карандаш. — В пизду это всё, — хмыкнула Соня, целясь в друга его же карандашом. Миша карандаш поймал и только шумно вздохнул на сонин эмоциональный всплеск. — Я пошла. — Куда? — На работе поторчу подольше. А вечером к Алёне зайду, так что, может ещё увидимся, если тоже заглянешь. — Эй, Сонь… у неё сейчас в край плохое состояние, может, не стоит? — А кому хорошо сейчас? — Нет, ты не понимаешь… — Ну да, вы ж ни черта мне не говорите! — Соня всплеснула руками, вскинув брови.       Пока Миша генерировал отмазку, Соня скучающе ползала взглядом по аудитории. На стене, среди работ учащихся, выделялся прошлогодний плакат с пионерами и красным знаменем, которых пересекала ядовито-алая надпись «Здравствуй, Первомай!». Соню от того плаката, как обухом по голове ударило. Она вспомнила свои декабрьские размышления, после найденного фото Алёны из загадочного Первомайского и вспомнила, что как всегда про это забыла, снова отодвигая подругу на задний фон. — Слушай, — хмыкнула Соня и подошла к товарищу, опираясь подбородком на край мольберта. — А… не знаешь, что за девушка из «Первомайского»? Такая короткостриженая, красивая, чуть повыше Алёны будет. Они с ней дружат, да? Она из Москвы? — с ходу завалила вопросами Соня, не обращая внимания на то, что глаза мишкины сделались круглыми-круглыми: широко распахнутыми, с долей испуга и хмурости. — Ты откуда о ней узнала? — с непривычной серьёзностью и строгостью, спросил Миша. — Да это… — стушевалась Соня, неожидавшая такого тона. — Фотографию у Алёны видела просто. Они там… мило выглядели с ней, как будто бы очень-очень близки. Я подумала, если они всё ещё общаются, может, она бы чуть больше могла сказать о том, что с Лёлей твори-ится и от меня стало бы больше по-ользы… Понимаешь? — Они больше не общаются, — отрезал Миша, всё ещё не намереваясь смягчаться. — Не на самой лучшей ноте разошлись, так что не спрашивай у Алёны об этом, ладно? — То не спрашивай, это не спрашивай… — вздохнула Соня и отошла от мольберта. — Ладно, поняла. Жаль, что и эта дама не сможет подсказать рецепт лёлиного душевного успокоения, — девушка развела руками, поджав губы. — Ландыш, свидимся. Покеда.

***

— Ну почему у всех женщин моего сердца есть манера не закрывать двери? — бормотала себе под нос Соня, заходя во внезапно поддавшуюся дверь алёниной квартиры. Подруга на активные стуки и крики не реагировала и Соня, уже предвидя её состояние, настраивалась на полномасштабную моральную поддержку. Она разулась, скинула куртку и прошла к комнате, из которой тянуло знакомым тошнотворным запахом жжённой травы и обычного табака.       Алёна сидела на краю кровати и курила самокрутку, от вида которых Соню уже воротило. Её на миг стало корёжить то, что ненавистная трава вполне могла попасть к Алёне из сониных же рук. Но это быстро затмила другая проблема в виде красных широких полос на алёнином запястье. К горлу подступил приступ тошноты и Соня отвернулась к коридору, переводя дух. Она собралась с силами, поймала стремительно разлетающуюся по сторонам уверенность и подошла к безэмоциональной подруге. — Ты… ты зачем это? — тупо спрашивает она, глядя на багровые засохшие струйки на её руке. Алёна, вдобавок к своему счастливому набору проблем, имела анемию и всегда-всегда была излишне бледной — это и без того выглядело жутко, а теперь, с таким ужасным контрастом, она вовсе выглядела как труп. — Прости, Сонечка, — хмыкнула Алёна, подняв на неё глаза. Она выдохнула струйку дыма и вкупе с её внешним видом и мраком комнаты — это выглядело чересчур трагично и жутко. Соне отчаянно не хотелось верить в то, что это реальность, а не вырезанный эпизод из заунывной кинокартины, спланированный не самым жизнелюбивым режиссёром. — Я просто устала, не могу так больше.       У Алёны зрачки широкие-широкие и Соня почти сразу смекает, что в той нет и капли трезвости. Она вздыхает шумно и тяжело. Соня за недолгое время своей грязной работы успела повидать кучу заправских наркоманов и ни один из них никакого принятия в ней не вызывал. Все они были на одно лицо, все её до жути раздражали. У Сони возникает внезапное отторжение и к Алёне, но она его глушит, присаживаясь рядом с ней на кровать. — Я думала, закончить со всем этим, а потом… про тебя вспомнила и испугалась. — Польщена, — нервно отвечает Соня и тянет к себе израненную руку подруги, борясь с желанием бахнуться в обморок от вида крови. — Дурная совсем. И давно ты в наркоту полезла? Алкашки мало? А потом чё, чернухой шныряться начнёшь? — в Соне закипает неуместная злость и она с полным отрешением и строгостью смотрит на подругу свысока. — Снаркоманиться — это ещё хуже, чем вены перерезать. — Весьма странно слышать это от тебя, — безучастно хмыкает Алёна, пустыми глазами всматриваясь в сонины. — Будто бы ты не знаешь, что я не по своей воле барыжу, — Соня смягчается во взгляде, встаёт и бредет в ванную в поисках чего-нибудь, чем можно подлатать алёнины раны. Разум немного плывет от чувства тревоги, но Соня кое-как соображает( правда, очень заторможенно) и выгребает запасы бинтов из шкафчика в ванной, там же находит мало-мальские остатки перекиси. На кухне обнаруживает какую-то заживляющую мазь и решает, что это тоже может пригодиться. Тащит всё это добро назад к подруге.       Соня молча стирает кровавые пятна на алёниной руке. Успевшая появиться корочка на ранах случайно лопается и кровь начинает обильно течь, вероятно, как и ранее, до прихода Сони( на разных предметах мебели и полу тоже виднелись кровавые пятна). Соня боится ещё сильнее, но перебарывает это в себе, вспоминая уроки НВП, на которые худо-бедно попадала. Пережимает раны, следя пристально за Алёной. Та, кажется, накурена донельзя, потому что никак на эти махинации не реагирует, а Соня почти уверена, что это смертельно больно.       Для надежности неумело перебинтовывает Алёну в несколько слоёв: она не уверена, что так стоит делать, но ей кажется, что так будет правильно. Субтильно вытирает с белой кожи все-все красные разводы, оставляя руку подруги идеально чистой. — Ну что с тобой такое-то, м? — безнадёжно вздыхает Соня, сжимая алёнины миниатюрные пальцы. — Я же вижу, что этому есть объяснение. Почему вы мне это не рассказываете? Я хочу тебе помочь, почему ты мне не доверяешь? — Доверяю. Просто ты к этому плохо отнесёшься, — без тени эмоциональности отвечает Алёна. — Да откуда тебе знать как и к чему я отнесусь! — Я люблю человека, с которым не могу быть. Достаточно? — Ты дура? — Ну, вот видишь… Ты не сможешь понять какого это.       Соня закусила губу. У Сони щемит сердце и она почему-то думает о том, что ей ужасно хочется отгородиться вообще от всех: и от Миши, и от Алёны; и побыть с Сашей. Только с Сашей и ни с кем больше. Ей хочется снова поребячиться, поваляться с ней в обнимку и хотя бы ненадолго перестать держать в балансе всё и всех вокруг. Чтобы без наркоты, без брата, без грустных алёниных глаз — просто с Сашей. Она любит Алёну, но они вдвоем понятия не имеют, как друг другу помочь. Соня впервые понимает, что Саша нормально так подняла её на ноги, причём действительно ничего не желая взамен. Соня снова хочет кому-то вверить всю себя и не думать ни о чём и ни о ком. Хотя бы на день! — Почему ты не можешь с ним быть? — снисходительно спрашивает Соня и Алёна переводит на неё взгляд, в котором блеснуло неподдельное удивление. — И ты даже не скажешь, что любви не существует? — Наговорилась уже достаточно, — Соня сильнее сжала алёнину руку и перебарывая себя, улыбнулась: — Если тебе так плохо от этого, значит что-то и есть. Почему вы не можете быть вместе? — Ну… этот человек просто… — Алёна мотает головой и шмыгает забитым носом. — Не здесь и у нас больше нет и не может быть никакой связи. — А кого-то другого… не можешь найти? — Не нужен мне никто больше, — Алёна выудила из сониной хватки свои пальцы и стёрла ими влагу с щёк. — Он был моим вдохновением и стимулом жить, мне без… него, пусто, очень пусто. — Но ведь чувства рано или поздно проходят, нет? — У меня не проходят, не могу я так… — Ну, а музыка? Ты можешь перенести своё внимание в музыку? У тебя же так круто выходит, тебе нельзя останавливаться! — Мне ничего не хочется, Соня. Терпеть не могу ни музыку, ни всё это… просто… я не знаю. У этого нет выхода.       Соне некомфортно у Алёны. Всё слишком давит: и её подавленность, и её широкие зрачки, и запах травки. В квартире мрачно и душно, и Соня окончательно перестаёт понимать, что может для Алёны сделать. В ней бушует к тому же и внезапное раздражение от нетрезвости подруги, и Соня впервые трусливо хочет сбежать.       Соня сбивчиво старается выражать слова поддержки, сгребая подругу в охапку. Алёна спустя какое-то время засыпает у неё на руках и Соня укладывает её в постель. Собирает по комнате бычки и выкидывает пару найденных самокруток. Уносит всё острое из комнаты на кухню, открывает форточки для проветривания. Выуживает запасной ключ из недр прихожей и уходит, заперев за собой дверь.       Соня чувствует, что окончательно во всём запуталась. Она чувствует, что никакой прежней Сони Мармеладовой больше нет.

***

— Ух ты, здрасьте, уважаемые… Случилось чего? — разводит театр Соня, когда внезапно обнаруживает на своей лестничной клетке двух женщин в форме, активно ломящихся в её дверь. — Случилось-случилось… — вздохнула одна из них, глянув на девушку каким-то до ужаса уставшим взглядом. — Софию Мармеладову, случайно, не знаете? — Конечно, в школу с ней вместе ходим каждое утро, — хмыкает она, выдавливая улыбку и задавливая чувство тревоги. — А что такое? — Мать у неё в критическом состоянии здоровья, сегодня вот в больницу попала… А близких родственников, способных взять над ней попечительство — нет. Нужно оформление делать в срочном порядке… не знаете, где она может быть?       Улыбка у Сони с лица сползла моментально и в этот момент вторая женщина шепнула что-то той, что двигала диалог. Не успела Соня полностью усвоить свалившуюся на неё информацию, как следом тут же прилетело уже не таким приятным и мягким голосом( говорила уже другая работница): — Так ты… ты же попадала уже к нам, вспомнила тебя. Чего мозги пудришь тут?       Соня поджала губы, повела плечами и на одном дыхании понеслась вниз по лестнице, как только чужие руки попытались её схватить. Соня остановилась только перед выходом из подъезда, прислушиваясь к звукам. Активной погони слышно не было, но спускающиеся шаги были. Она звучно хлопнула подъездной дверью дважды, выждав между ними пару секунд, и тихо прошла к лифту. По счастливому стечению обстоятельств, он открылся почти сразу и Соня нырнула в него, когда шаги послышались приблизительно на втором этаже. План был ненадёжным от слова «совсем», но что делать ещё — Соня не знала. Вышла она на втором этаже и с ещё большим волнением затарабанила в сашину дверь. Дверь подъезда снизу хлопнула. — Чё тебе? — грубо бросает Саша, облокачиваясь на дверной косяк. — Как-то негостеприимно, — тоже вытаскивает колючки Соня, хотя в её положении это было ужасно не к месту.       Саша шумно выдохнула и уже начала закрывать дверь, как Соня торопливо затараторила: — Моя матушка где-то при смерти валяется, а я только что сбежала от опеки, спаси! — Сонь, вообще не до твоих шуток сейчас. Всей душой тебя ненавижу уже. Сгинь, а.       «Всей душой тебя ненавижу». У Сони внутри что-то обрывается, она стопорится. Закусывает до боли губу и унимая резкую боль где-то внутри, сдержанно выдыхает: — Я серьёзно. Можешь оттянуть это как-то? Мне нельзя в приют, я там уже была, оттуда хуй выйдешь, а мне за бабушкой присматривать надо. Жук, ну… — Серьёзно не шутишь, что ли? — сашин взгляд проясняется. — Не шучу.       Саша долго смотрела Соне в глаза, а потом ушла куда-то вглубь квартиры, оставляя дверь распахнутой. Приняв это за приглашение зайти внутрь, Соня осторожно прошла в уже породнившуюся квартиру, не торопясь раздеваться. Саша шумела в комнате и вышла спустя минуты три, задумчиво копошась пальцами в пушившихся волосах. — Короче… тебе домой сейчас нежелательно, к бабушке тоже. Странно, что это всё не через меня, — Саша шумно выдохнула и Соня чуть не растаяла от её взгляда: того самого, мягкого и нежного, не натужно злого и сурового. — С мамой-то что? — Не знаю и знать не хочу. — А брат твой где? — Не зна-аю! — Он может взять над тобой попечительство. — Он не станет. — Думаешь? — Знаю.       Саша смотрит на Соню с сомнением, складывая на груди руки. — Тебе есть куда пойти? На сутки примерно, желательно.       Соня может вернуться к Алёне, сходить до Миши, да даже к той же самой Капитолине. Она на худой конец может выловить во дворе кого-то из дворовых пацанов и напроситься на ночлег к ним за парочку поцелуев и улыбок. Но Соня отрицательно качает головой, потому что знает, что Саша её не выставит. — Ладно, — Саша снова переменилась во взгляде, стараясь выразить через него безразличие. — Оставайся. До вечера посидишь, на улицу не суйся. Я всё выясню, сделаем что-нибудь. — Спасибо. — Это последний раз, когда я тебе помогаю, ясно? — девушка поднимает на неё обжигающий холодом взгляд. — Ясно, — глупо улыбается Соня и всё пялится и пялится на сашины искусанные губы, желая их расцеловать до опухшего состояния.       Всё — как любят говорить в советских традициях — снова пошло «по пизде», но Соня так скучала, что может теперь только тупо пялиться на Жука, забывая все свои проблемы и неверяще принюхиваться к родным ароматам этой квартиры.       Соня скучала.