Расцвет

       — Ребят, ну что вы за нелюди? — Саша сонно потёрла рукой глаза, а потом с показательно скучающим видом остановилась посреди класса, теребя пуговицу на рукавах кителя. Чересчур активный для восьми утра класс притих, уставившись на неё. — Будто бы я рада, что нам с вами беседу аж первым уроком поставили. Давайте так: я рассказываю, не срываю голос, а вы делаете вид, что всё запоминаете молча? Или хотя бы шёпотом. И… Эй, Слава, карты убрал!       Соня, сидящая на неизменной первой парте среднего ряда одна, лениво обернулась назад. На неё кто-то шикнул и девчонка с показательно безразличным видом повернулась назад к Саше, разделяя с ней её нежелание тут присутствовать. — Вас с каждой неделей всё меньше и меньше на первых уроках, — Саша вздохнула, тоже глядя лишь на Соню. — Где Лита? — Ох, она отправилась в изгнание. — А в переводе? — Заболела ещё в пятницу. — Ясно… — Саша выдохнула, осмотрела взглядом класс. Рассказывать ничего не хотелось от слова «совсем», но и отлынивать от обязанностей тоже было совестно. Девушка ещё оттянула время настолько, насколько только могла, выяснив отсутствующих у Сони и Леси, сидящей позади неё и очень дотошно пытающейся девчонку перекричать. — Так, ладно… начнём. Мы с Вами за учебный год успели разобрать всё на свете, кроме одного самого важного. Уголовной ответственности. Кто-нибудь может сформулировать, что именно она из себя представляет? — Пиздец представляет, — хмыкнула Соня, зевнув. — У тебя мозгов только на маты хватает? — тоненько донеслось из-за сониной спины. Соня, глядя на Сашу, закатила глаза, безмолвно делясь с ней своим раздражением и обернулась: — Рука не болит? — Соня, повернись ко мне лицом, пожалуйста, — мягко попросила Саша, закрывая глаза на бранную речь. Соня безропотно развернулась к ней. — Уголовная ответственность — один из видов юридической ответственности, основным содержанием которого выступают меры, применяемые государственными органами к лицу в связи с совершением им преступления. Наказания заключаются в лишении или ограничении его прав и свобод. Вы это знаете, просто думать не хотите, поэтому вот напоминание. С четырнадцати до восемнадцати вы несёте уголовную ответственность не за все преступления… — Разве не с двенадцати? — послышалось со второй парты, а потом, с первой, тут уже получило ответ: — Это до восемьдесят четвёртого года было, после — с четырнадцати, — совсем-совсем безразлично проговорила Соня, складывая руки на груди и откидываясь на спинку стула. — Правильно, Соня, — несколько удивлённо протянула Саша, сощурившись. — Не скажешь, за какие преступления привлекают к ответственности в вашем возрасте? — Тяжкий вред здоровью, изнасилование, разбой, угон, кража, грабёж, участие… в группировке, — Соня виновато глянула на Сашу из под ресниц. — Хулиганство, незаконное ношение оружия, хранение и продажа наркотических средств… и убийство.       Под конец речи Соня стушевалась и Саша подошла к её парте, оперевшись на неё обеими руками. Похлопала её по плечу и посмотрела на Лесю, испепеляющую недобрым взглядом сонину спину. — Молодец, основное назвала. Исходя из статистических сведений, полученных в результате расследования дел несовершеннолетних, совершивших преступления, установлено, что лица, не достигшие возраста совершеннолетия, легко попадают под дурное влияние лиц, которые преследуют корыстные цели, — Саша скучающе опустила взгляд, вспоминая заученный план занятия. — Большое число преступлений совершается подростками, объединившимися в группы, чаще всего из неблагополучных семей — они легче соглашаются на совершение преступного деяния. А ещё у нас присутствует… некоторая юридическая безграмотность и уверенность в своей безнаказанности, — девушка отпрянула от парты и подошла к доске. — В вашем возрасте очень легко влипнуть в неприятные истории, поэтому мы с вами, собственно и встречаемся. Я напишу на доске статьи, с которыми вам обязательно нужно ознакомиться в дальнейшем. Вы выпускной класс, детки большие, ещё немного — и для вас не будет совершенно никаких поблажек.       Саша начала писать и как только дошла до упоминания статьи, позади услышала тихое подсказывание точного номера. Скептически глянула на Соню. Соня довольно улыбалась. Так произошло и со всеми последующими статьями. То же активно происходило и тогда, когда Саша разъясняла прочие нюансы уголовно-правового режима. — Я чего-то о тебе не знаю или что это был за всплеск обществоведческих знаний? — Саша, как только прозвенел звонок и добрая часть класса испарилась, оказалась возле Сони, медленно роющейся в сумке. Легонько шлёпнула её по макушке тонкой, но устрашающей книжкой «Уголовный кодекс РСФСР», призывая отвлечься от поисков. — Ты сама говорила, что из твоего шкафа с книгами можно брать что угодно, — хмыкнула Соня, мельком подняв взгляд. — И из всего разнообразия ты решила почитать именно уголовный кодекс? — Вообще я читала конституцию… а потом как-то увлеклась. — И прямо все статьи запомнила? — Само как-то в голове отложилось. — Ладно, поверю… — Слушай, а… — Соня обернулась на опустевший класс, в поиске ненужных глаз. Выдохнула, как-то застенчиво закусила губу и сказала: — Ты ж вся такая у-умная, да? Уголовно-правовую всю хуйню знаешь… — Какие ты успела возложить на меня надежды, Рыжик? — снисходительно улыбнувшись, спросила Саша. — У меня это самое… — Соня неловко почесала макушку, стыдливо отводя взгляд в сторону. — Кол по обществоведению выходит. Меня историчка завалила какими-то работами, чтобы хотя бы на тройку вытянуть, а я нихуя не понимаю, понимаешь? — Чего ж там не понимать? — Да всё! Ебала я этого Ленина… — Ну-ка, ну-ка, не надо мне тут, — Саша снова шлёпнула Соню книжкой, нахмурившись. — Принесёшь вечером — посмотрим что там. — Спасибо-спасибо-спасибо! — Соня радостно подскочила и кинулась Саше на шею. Через пару секунд отстранилась и подозрительно долго задержала взгляд на лице девушки. — Что проходите-то хоть? — неловко спросила Саша. — Экономический и социально-политический строй социализма. — О боже и чего ты там не понимаешь-то, радость моя? — Жу-ук, перестань унижать меня своим гуманитарными взглядами на жизнь… — Я не гуманитарий, я просто… — Ну да! Сказал человек, который половину зарплаты спускает на книжки.        Саша поджала губы. Оправдываться в этом плане было нечем. Она неловко потаращилась на хитро улыбающуюся Соню, а потом шумно выдохнула: — Всё, Сонька, до вечера. Не дай Бог сегодня попадёшь ко мне — высеку.       Соня в участок не попадала уже приличное время, да и в школе никто на неё сильно не жаловался. Но давать такие наставления на прощание стало их некоторой ироничной традицией.       Соня смотрит вслед уходящей Саше и думает, что в целом, была бы и не против последнего.

***

— А знаешь, что я сейчас читаю? — Соня подняла голову со стола и с энтузиазмом посмотрела на Сашу, наливающую для неё чай. — Азбуку? — Ты меня деморализуешь, — хмыкнула она, театрально надув губу. Но долго обижаться не стала и следом же пояснила: — «Мастера и Маргариту». — Ого и как тебе? — Я не понимаю: Бегемот — это кот или человек? — Это единственное, что ты не понимаешь? — с тенью улыбки спросила Саша. — Да. — Вообще, это кот-оборотень. — Мне он нравится. — Я даже не удивлена, — Саша поставила чай перед Соней и подвинула к ней печенье, на которое она всё время воровато косилась: — Чё стесняешься-то? Я только для тебя сладкое и покупаю. — Правда? — Ну… да. — Сумасшедшая ты, Жук, сумасшедшая… — мягко улыбнулась Соня. — Так это… неси задания-то свои, — краснея, хмыкнула Саша, опуская взгляд на стол.       Соня безропотно принесла учебник и толстую тетрадь с сумбурными записями по всем предметам. — Почему у тебя… в одной тетради химия, русский, геометрия и… обществоведение? — Жук, потому что экономить уметь надо, — хмыкнула Соня, опускаясь на стул. — Ого, ты даже реакции уравнивать не умеешь? — Саша издала слабый смешок, рассматривая шелестящие листы. — Всё я умею… — Соня отвела взгляд к стене и шумно вздохнула. — Почему у тебя в правой части три хлора, если в левой шесть? — Чё? — девчонка хамовато нахмурилась так, будто бы Саша в три слоя покрыла её матом. — Давай я лучше тебя с этим столом уравняю? Это явно получится лучше. — Чего…? — пугливо спросила Саша, резко бледнея. — Шучу, Жучок, шучу…       Следующий час проходит в плавании среди кучи терминов и в сонином нытье. Она отчаянно не может понять совсем ничего( потому что по большей части просто пялится на Сашу), а Саша отчаянно не знает, как доходчиво что-то до Сони донести. По итогу, она просто делает за неё треклятые задания, а Соня, рассыпаясь в любовных признаниях, бездумно переписывает всё в тетрадь, на следующей странице после «реакций ионного обмена». — Пошли покурим? — Соня зевает сонно, поглядывая на настенные часы: уже был двенадцатый час ночи. — Покури в форточку, — бездумно бросила Саша, а потом встрепенулась: — Ты обалдела, что ли? — А чё такое? — Ты зовёшь на перекур своего инспектора по делам несовершеннолетних? — Ну, мы ж друзья с моим инспектором по делам несовершеннолетних, — безмятежно пожала она плечами.       Через пару минут, они уже стояли под подъездом, сетуя на вновь выкрученную лампочку. — Не, ты скажи: тебе реально нравится? — Соня с укором косится на сашину ментоловую сигарету, ёжась от ночной апрельской прохлады. — Если бы не нравилось, не курила бы. — Ну… ментоловое курево — это ж максимально бабская хуйня, — Соня жмёт плечами и затягивается обычной, самой дешёвой сигаретой. — А ты любишь всё бабское. — Разве? — не обижаясь, спрашивает Саша. Соня смотрит на неё оценивающе краем глаз и усмехается. — Да. Платья и длинные волосы ты, конечно, не носишь; да и по косметике не тащишься. Но ты… — Соня делает паузу, раздумывая стоит ли говорить. — Нежная такая, что ли, чересчур. Типо, ну вот прям совсем? Ты как стрёмная мамина ваза,— она издала смешок и замотала головой. — Не в том плане, что ты некрасива, а в том, что хрупкая, что пиздец. Ты типо вот раз! И всё. Всем плохо. — А ты не хрупкая? — Нет, — Соня кусает губы нервно. — Я живучая и мне на всех похуй. Не то, чтобы ты плохая… за тобой просто приглядывать надо. Я бы за тебя разъебала. Не… не разъебала бы, а разъебу. Если хоть ещё один пидор тебя обидит, пусть пеняет на себя. Ты вся из себя до пизды самостоятельная, но тебя защищать надо, понимаешь? — И ты будешь? — Буду, если не прогонишь, — Соня кидает бычок на асфальт и давит его кончиком ботинок.       Саша улыбается краем губ, поднимая глаза куда-то в тёмное небо. Ей было приятно. Она не понимала от чего именно, но ярко чувствовала, что ей было хорошо. Эта сонина речь, наполненная матами, уличным жаргоном, перескакиванием с одной темы на другую и нелепыми сравнениями казалась ей такой родной, такой важной. Она видела в этом свою романтику и она полностью её устраивала. Это было куда приятнее, чем вылизанная красивая речь всех тех прочих парней, пытающихся ей понравится, даже того же самого Антона.       Саша не нуждалась в заморочках, ей нравилось, как всё было с Соней: местами грубо, просто, контрастно. Казалось, что так, как Соня — не сможет никто и никогда. — Пойдём? Я замерзла, — неловко спросила Саша, докурив. Ей на самом деле было даже жарко: от своих стыдливых мыслей и сониных пылких речей. — Пойдём… — задумчиво протянула Соня и уже было двинулась в сторону подъезда, как вдруг замерла, уставившись на дуб, который утыкался ветками в сашино окно( ещё и во множество других, вплоть до пятого этажа). — Слышишь? — Что? — тихо спросила Саша, вглядываясь в темень.       Соня махнула на неё рукой и по лужам поскакала под дерево, что-то выискивая на земле. — Жук! У тебя есть платок какой-нибудь? — Чего? — ещё более впала в растерянность Саша и поспешила к девчонке.       На земле, которую уже покрывала редкая трава, сидел голый птенец. Не новорождённый — с каким-никаким пушком всё-таки, но и не такой большой, чтобы отправляться во взрослую жизнь. — Он из гнезда выпал, — со знанием дела хмыкнула Соня. — Там дупло есть, — она задрала голову вверх, всматриваясь в кроны. — В нём галки каждый год гнездятся. Каждую весну кто-то падает. — И что ты предлагаешь? — Надо в гнездо вернуть. — Это твоё дупло на высоте второго этажа, Сонь… — Какая ты душная… Платок-то есть? — Нет… но их можно руками брать. То, что говорят «запах отпугнет родителей» — бред.       Соня с сомнением покосилась на Сашу, а потом склонилась к жалобно пищащему галчонку. Немного потупила взгляд в землю, потом сняла пальто и пихнула его в руки девушке. На свитере у неё был дурацкий карман, к которому она всегда активно выражала чувства ненависти; может выглядел он и нелепо, но теперь определённо точно играл ей на руку. Птенец оказался опущен в него и через пару мгновений, Соня уже умело опиралась на выпуклые части коры и хваталась за толстые ветки. — Сонь, эй… — Жук, не будь такой эгоисткой… Ночью холодно, коты ходят. Пока мамка его очухается, он сто раз успеет замёрзнуть и оказаться съеденным.       Саша замолкает и прижимая к себе насквозь пропахнувшее сигаретами пальто, тупо смотрит на то, как Соня, мило сюсюкаясь с таким же ничего не понимающим галчонком в её кармане, ловко вскарабкивается по ветвям и сучкам. — Мамка ты никудышная вообще, прям как моя, — слышится от Сони сверху через некоторое время. Её видно уже не было, но была слышна возня, направленная на то, чтобы не грохнуться на землю. — Давайте, пиздюки, растите большими и здоровыми, — ещё какое-то время напряжённой возни и Соня вновь появляется в поле зрения, слезая уже не так уверенно. Это заняло времени больше, но слезла она невредимой( хотя Саша, исходя из её кряхтений и пугливых воскликов, уже была готова её ловить). — Эм… и… всегда ты так? — Я люблю животных. Почему бы им не помочь, если я могу? — Ты? Животных? — с неподдельным удивлением переспросила Саша. — Да, — серьёзно отвечала Соня, перенимая пальто. — Жук, животные — это самое искреннее и забавное, что есть в этом мире. Вот типо как ты, только маленькие. — У тебя… своеобразные комплименты.       Соня ещё недолго тупит взгляд в землю, а потом подхватывает Сашу за руку, вспоминая, что та, между прочим, ещё давным-давно сказала, что замерзла. По-хозяйски ведёт её в подъезд, а за дверью, в тамбуре, останавливается и оборачивается: — Жук, можно я сделаю кое-что, а потом мы сделаем вид, что ничего не было? — Можно, — не подумав, бросает Саша.       Соня уверенно шагает ей навстречу и слегка толкает в грудь: совсем-совсем слабо, только ради намёка на то, чтобы Саша прислонилась к подъездной стенке. Девушка поняла, безропотно оперлась на неё. Соня возникла запредельно близко, несильно прижимая её к маркой штукатурке. На первом этаже светил уютный жёлтый свет и в горящих сониных зрачках красиво утопали светящиеся блики. Соня смотрела на Сашу долго и Саше от этого взгляда было от части стыдно. Соня как будто бы пыталась залезть им куда-то под рёбра: она смотрела так глубоко и так искренне, так живо и нежно, что казалось, будто бы Саша не должна была этого видеть, будто бы она увидела что-то чересчур интимное, предоставленное совсем-совсем не для неё.       Соня под своим натиском прижала её к стенке ещё сильней. Это выглядело очень странно, беря во внимание их разницу в росте, но тем не менее обе ощущали, что Саша сейчас под полной сониной властью.       Соня наконец-то решилась и приподнявшись на носочки, коснулась сашиных губ. Она положила обе руки на её щёки и целовала так глубоко, и так чувственно, что у Саши спёрло дыхание. Она забыла как дышать ещё тогда, когда Соня просто приблизилась, а сейчас, казалось, ещё совсем чуть-чуть — и начнется приступ асфиксии. Соня нагло проталкивалась языком в чужой рот, оглаживала черты сашиного лица. А Саша, чувствуя острую неправильность происходящего, настолько сейчас была полностью сониной, что могла лишь слабо отвечать ей, поддаваясь навстречу. — Зачем..? — только и спросила Саша, когда Соня отстранилась. — Просто так. Давай не будем об этом говорить? — Давай не будем.

***

— А я дочитала «Мастера и Маргариту», — заявила Соня в пятничный вечер.       Она, прибежав после работы, вытянула Сашу прогуляться. Саша была сонной и вялой, и вечно зябко поёживалась, показывая всё своё нежелание находиться на улице. Но после сониной новости оживилась и со всем вниманием приковала к ней резко переменившийся взгляд: — Понравилось? — Да. Но почему все опять померли? — девчонка эмоционально всплеснула руками, выбивая из спутницы улыбку. — Ты совсем не поняла концовку? — Ну… мастер заслужил прощение и достоин свободы и покоя, которого не получил при жизни. А Маргарита своей пиздец какой силой любви спасает мастера и его роман. — Там же… — Саша мотнула головой, глядя ровно Соне в глаза. — Воланд в конце романа говорит: «Всё будет правильно, на этом построен мир». И каждый герой как бы… получает по своей вере, понимаешь? Мастер мечтал о покое и получает его. Маргарита мечтала о том, чтобы всегда быть с Мастером, и остаётся с ним даже в загробной жизни.  — Всё равно чушь какая-то. — Да ну… Разве не красиво? — Какая красота в смерти? — Соня, — Саша снисходительно улыбнулась и ткнула её локтем в бок. — Ты смотришь слишком поверхностно. Ты не хотела бы так? — Умирать? Нет, страшно. — Да нет же! Получить свою веру. Вот о чём ты мечтаешь? — Не знаю, — Соня стушевалась и отвела взгляд. — Чтобы тебя никто не обижал. — Ты серьёзно? — сашина улыбка как-то стремительно исчезла и она остановилась на месте. — Да. Не хочу, чтобы тебе было плохо. — Почему именно я?       Соня не ответила и пошла вперёд, лишь ниже опуская голову. — Сонь, подожди! Ну я же не смеюсь над тобой, мне просто интересно! — девушка догнала её и вновь остановила, поймав за рукав пальто. — Ни кто-то из твоих друзей, ни бабушка, а именно… я? — Я хочу, чтобы у них тоже всё было хорошо, но ты пришла в голову первой. — М-м… приятно, — Саша улыбнулась краем губ и протянула ей руку, в которую девчонка очень охотно вложила свою ладонь. — Если честно, месяц назад я ни в каких обстоятельствах бы не подумала, что ты способна на такие искренности. — Я тоже, — Соня шмыгнула носом. — Ты ж меня бесила раньше, — она наконец-то подняла на неё глаза и показала скромную улыбку, вовсе ей не присущую. — Типо вся ты такая правильная была; это твоё ужасное произношение буквы «г» и украинские слова невпопад — знаешь, как раздражали? А теперь читаю ради тебя конституцию и тупые книжки! Это типо как позвать в ЗАГС, только без кольца… ну и если бы я была мужиком, — Соня зарделась и опять отвернулась. — Ради меня? — с усмешкой переспросила Саша. — Я думала, что тебе нравится. — Я пыталась понять то, что нравится тебе. Книжки ещё худо-бедно поняла, но… господи, скажи: как может нравится вся эта чушь с правами? Ты, небось, ещё и учения ленинские читала, да? — Читала… — Сумасшедшая! — Это интересно…       Дальше шли молча, кидая друг на друга неловкие взгляды.       Саше отчаянно начинало казаться, что Соня в какой-то степени испытывает к ней тоже самое. Хотелось верить в то, что её неправильность разделима с Соней, а если так, то было бы уже и не так страшно. Было невыносимо разговаривать с ней, слушать пошлые шутки, гулять под руку, спать в одной постели при издевательском статусе «подруги». Она чувствовала, что правильно для неё было тогда — в подъезде, когда она была нагло прижата Соней к стенке, когда чувствовала на своих губах девичий поцелуй. Сашу буквально пожирал собственный букет чувств изнутри, и ей хотелось ему поддаваться, хотелось выразить Соне всё-всё-всё и получить что-то взамен.       И добавляя дополнительные баллы к своей вере, она всё чаще начинала думать о закономерности в том, что когда они не вместе — всё идёт крахом у обеих.       Но Саша помнила и о том, что в любовь Соня не верит. Даже была не настолько велика проблема болезненности этих чувств к своему полу, насколько проблема конкретно того, что объект этих самых чувств — Соня. Соня, которая целуется ради забавы; которая испытывает простые привязанности к тем, кто оказывается с ней добр; которая не умеет любить. Влюблённая часть сашиного разума видела взаимность, а здравая видела на эту взаимность логическое объяснение. Саша боялась спугнуть вновь возникнувшее между ними доверие, поэтому довольствовалась тем, что Соня просто была рядом. — А ты любила, Жук? — вдруг спросила девчонка, поднимая на неё задумчивый взгляд. — А что? — Мне кажется, что я кое-кого люблю, но я понятия не имею, как выглядит такая любовь. — Любовь ведь не для таких уникумов, как ты? — Я просто лохушка. — Почему? — Да прикинь: мы вот только в сентябре с Литой поспорили… Она мне говорит: «Ты, можно подумать, ни к кому не привязывалась?», а я что? «Нет. Чё, я дура, по-твоему?». Она посмеялась и такая: «Спорим, кто первый привяжется, тот лох?». Я ещё распиналась там, мол, конечно же не я в идиотках останусь. А в итоге… Лита про поступление думает — в политех, кстати, представляешь? — А я вот страдаю, как дура из фильмов…       Саша видела, как сильно Соня пытается выставить себя за дурочку, выдавливая из себя деланную наивность и от этого было дискомфортно. «Зачем?» — единственное, что плавало в мыслях. — Всё-таки, любовь существует? — вдруг припомнив сонины же высказывания, спросила Саша. — Кажется, что да, — Соня смотрела на Сашу поблескивающими от чего-то глазами. — И… эти чувства к этому человеку такие странные, знаешь? Ну… нельзя нам так. И я Библией учитывалась, мне так хотелось найти себе оправдание, — Соня выдохнула, на миг прекратив поток своей сбивчивой речи. — В Библии говорится «Люби ближнего своего» и… Эта странность чувств теперь не ощущается такой грешной, но всё равно нельзя; нельзя, понимаешь? Скажи, что понимаешь, пожалуйста… Больше ничего не говори, только скажи это… — Понимаю.       Саше показалось, что Соня готова заплакать и действительно стоило ничего больше не говорить. Но короткий вопрос слетел с губ сам собой: — Кто он? — Да так… с района один, — мотнула головой Соня, протирая ладонью заблестевшую от влаги щёку.

***

      Ночевать Соня у Саши не осталась, потому что ещё с утра брат оповестил её о том, что она очень нужна ему вечером. Соне проблем не хотелось, поэтому нехотя расставшись с Жуком, она вернулась домой к одиннадцатому часу вечера. Соня почти физически чувствовала острое нежелание туда идти; домом теперь была квартира на шесть этажей ниже( а если точнее, то девушка, в этой самой квартире живущая). — Сонька, вернулась наконец-то! — чересчур радостно встретил её Лёша, уже изрядно для пятничного вечера поддатый и накуренный. Соня невольно скривилась и была готова захныкать в голос, когда поняла, что они в квартире не одни. Из его комнаты были слышны пьяные голоса и воняло во всей квартире сильнее привычного. — Будешь? — он протянул ей полупустую бутылку. Соня краем глаз глянула на неё: водка весело плескалась из стороны в сторону, ударяясь о стеклянные стенки. К горлу подступила тошнота. — Не… — Соня отшатнулась, шатко разулась. На полу около толпы чужих ботинок заметила шприц. Внутри всё похолодело, но спрашивать она ничего не стала. — Зачем я тебе нужна сегодня? — Да просто. Давно тебя не было с нами. По тебе все соскучились. Всё шляешься и шляешься где-то… — он с опасливой осторожностью приобнял её за плечи и потащил в комнату.       Соня пристроилась на лёшиной кровати рядом с печальной Машей, которая тоже не была в восторге от компании пьяных тел. Откинулась головой к стенке и попыталась абстрагироваться, вспоминая Сашу. Это уже вошло в привычку: всегда думать о Саше, когда нужно было перетерпеть что-то нехорошее. Слишком Соня привыкла к сашиной ласковости и спокойствию, чтобы просто так, как прежде, мириться с грязной реальностью.       Пара часов проходит напряжённо: Соня ни с кем не общается, но прислушивается к каждому разговору. И по её плану оставалось переждать в спокойствии всего-то ничего, но рядом, как чёрт из табакерки, возник брат. — Соньк, подсобишь? — Чем? — Уладь вопрос один, а, — он как бы по-дружески боднул ее плечом. — Кольку помнишь? С соседнего района? — Помню… — Ну вот. Перетри с ним, как ты умеешь, а? Он на кухне. — Ландыш, — покорно согласилась Соня и лениво поднялась с кровати, обмениваясь с Машей тревожными взглядами.       «Как ты умеешь» в последнее время значило толкнуть траву, поэтому Соня совсем ни о чём не задумывалась, когда кивком головы позвала нужную личность к себе в комнату.       Соня очень устала и ей смертельно хотелось спать, поэтому пара сальных шуток пролетела мимо её ушей.       Соня поняла, что значило это самое «как ты умеешь» только тогда, когда от быковатого Кольки звучит, что она, вроде бы, не должна быть против и когда Соню откровенно пытаются раздеть на её же кровати. Она настолько устала и морально, и физически, что не могла отбиваться и соображать быструю лесть. Соня настолько устала, что поначалу даже не пыталась сбежать, держа в мыслях бесхребетное «Я так больше не могу».       Соня переходит к действиям только тогда, когда вдруг всплывает мысль: «А что подумает Саша, если узнает?» Испытает к ней отвращение? Отречётся? Соня её любит, будет ли это душевной изменой?       Соня, ведомая потоком своих максималистских мыслей о великой любви, как-то особенно резво для своего полностью подавленного состояния соображает что-то очень противное в формате комплиментов для парня. Он пьян в стельку и как только начинает верить её кошачьей улыбке и голосу с предыханием, ей совсем не составляет труда толкнуть его в оголенную грудь и слезть с кровати.       Припёрся он сюда с запечатанной бутылкой водки, которую в последствии оставил у кровати. Соня, судорожно соображая, схватилась за неё, выставляя перед собой: — Слышь, я тебе не Машка. Дёрнешься, голову тебе этой хуйнёй пробью, — Соня кивнула на бутылку, показательно сделав выпад. — За испорченный свитер стоило бы, — она грустно глянула на испорченную вещь, которую в порыве страсти едва ли не разорвали пополам. — Но прощу, если рыпаться щас не будешь.       Она ступила назад, спиной к двери. Наступила на рубашку парня, подняла её, не сводя глаз со своего недруга и быстро выскочила за дверь, находу натягивая на голое тело чужую вещь. Под воротником болтался странный распущенный галстук, его Соня тоже для чего-то завязала на узелок и натянув в спешке ботинки, выскочила в подъезд.       На лестнице остановилась и тупо глядя в лестничные пролёты нервно рассмеялась. Стоит посреди подъезда в трусах, мужской рубашке и галстуке, а в руках держит дешёвую водку, которую боится выпустить! Вот она, её реальность. Саша — это праздник, редкий и имеющий конец. Та жизнь, которую давала ей Саша — мнимость, потому что в конечном итоге Соня из раза в раз возвращается на восьмой этаж, оказывается использованной и преданной.       Ей издевательски смешно над самой собой и она долго смеётся, разгоняя свой тихий голос по пустым этажам. А потом разворачивается и вместо того, чтобы спуститься до второго этажа, поднимается на технический этаж. И плачетплачетплачет, глотая злосчастную водку и царапая собственные голые ноги, чтобы не начать рыдать в голос.       Соня трясётся, когда вспоминает свою чёткую мысль о том, что она Сашу любит. Уже не испытывает простую симпатию, уже не просто влюблена. Соня так уверена в том, что она её любит, что заходится слезами по новой, хотя к тому моменту кажется, что всё, что можно было выплакать — выплакано. Ей не обидно, что родной брат попытался подложить её под кого-то, не обидно, что её чуть не изнасиловали. Ей обидно от того, что судьба напомнила про её реальность и что в этой реальности Саша слишком недосягаема.       И потерянная, заплаканная и пьяная Соня, вновь оказывается на втором этаже примерно через час, воровато стучась в знакомую дверь. Ей не открывают, хотя стучит она долго и настойчиво. Когда становится совсем уже холодно, Соня заторможенно думает про то, что Саша живёт всего-навсего на втором этаже, а под её окном дуб.       Соня, выйдя из подъезда, также заторможенно смотрит на опушившегося галчонка, вновь валяющегося под проклятым деревом. Ей думается, что они с ним похожи во всех аспектах и она, грустно усмехаясь, подхватывает его на руки, субтильно кладёт в нагрудный кармашек рубашки и карабкается до той самой ветки, ровно упирающейся в окно девушки. Стучит в шаткое стекло также долго, но теперь это имеет эффективность. Сонная Саша недоумевающе пялится на неё через окно уже минут через пять. — Ты дура? — с раздражением спрашивает она, распахивая створки. — Немножко. — Спускайся и зайди нормально, Соня. — Не… я грохнусь. Отойди просто, ща залезу.       Саша отходит, а через минуту Соня сидит на подоконнике, пытаясь что-то выколупать из кармана. — На, — говорит она и протягивает Саше птенца. — Это чё? — Сама ты «чё». Он опять из гнезда выпал. Я когда залазила, в дупло заглянула, а там уже нет нихуя. Он это… негодный может, не знаю. — И что ты предлагаешь мне с ним сделать? — Подлечить его может… — Сонь, это желторотик, ты не видишь? Он потом от нас никуда не улетит, если мы его вырастим. — Ну и славно… будет Кеша нам ручной… — Ты пьяная? — Чуток.       Саша махнула на неё рукой и не придумав ничего лучше, унесла галчонка в ванную комнату. Сделала из полотенца импровизированное гнездо в раковине, закрыла дверь и вернулась к Соне, так и стоявшей посреди кухни. — Ты закрыла его в ванной? — медленно спросила Соня, вздыхая шумно. — Жестоко. — Жестоко будет со мной, если он обгадит съёмную квартиру. И зачем тебе вообще галстук, если на тебе нет даже штанов? — со скепсисом спросила Саша, зажигая свет. — Котам штаны не полагаются… — Соня зевнула и потёрла глаза. — Что случилось-то? — рассмотрев сонин вид, смягчилась Саша. — Всё как обычно. Пойдём спать?       Саша достаёт для Сони вторую подушку и ложатся они в молчании. Соня долго пялится в потолок и почёсывается от чужих касаний, которые словно чем-то липким и едким отпечатались на коже. Ей хочется помыться. На ногах гудят ссадины от лазаний по дереву, их тоже не мешало бы обработать. Но Соне слишком не верится в то, что после её реальности можно прийти в ту, где есть Саша; она боится её спугнуть, боится, что Саша куда-то исчезнет. Она ворочается пару минут, а потом, тыкнув в бок почти уснувшую девушку, жалобно просит: — Обними меня, пожалуйста.       Саша обнимает, стараясь не задевать волос, прижимает к груди. Соня, если честно, уже даже и не против того, чтобы Саша трогала её волосы, но ей несомненно приятно, что та помнит о той дурацкой просьбе, прозвучавшей ещё в ноябре. Соне кажется, что она уже ничему не может быть против: она настолько доверяет Саше, настолько хочет, чтобы её вокруг было больше, что полностью готова распрощаться со своими личными границами. — Моя мечта — это ты, Жучок, — пьяно бормочет Соня и утыкается в её торчащую голую ключицу, выглядывающую из под майки.