Расцвет

       — Ого, а я уж было в сказку поверила… — вздыхает Саша, когда впервые за последние пару месяцев видит в своём кабинете рыжие кудри.       Соня невозмутимо пожимает плечами, грызёт ноготь и терпеливо ждёт, пока Саша пройдёт к рабочему месту. — Чего случилось? Подралась? — буднично начала Саша, рассматривая сонино лицо на предмет целости. На губе трещина и щека нездорово красная, но, в целом, могло быть и хуже. — В какой-то степени да… — тихо говорит Соня, внимательно смотря Саше в глаза. — В медпункт пойдём? Или могу сама обработать. — Жук, Господи, что тут обрабатывать?       Через минуту Саша стояла вплотную перед Соней, стирая с её опухших губ сочащуюся кровь. Соня всё время странно не спускала с неё глаз, молчала и даже не шикала от перекиси. Саша, закончив, также не решаясь нарушить тишину, просто пялилась на девчонку, не зная, с чего начать. В ней перемешивалась и тревога, и грусть, и пустое незнание, что вообще от Сони можно ожидать. — Эм и… объяснишь мне за что тебя сейчас требуется отчитать? — неловко улыбаясь, спрашивает Саша спустя пару минут. Потом, вспомнив, что в комплекте с Соней должен быть протокол задержания, опустила взгляд на стол, и только тогда, Соня схватила её за руку, заставляя вернуть внимание ей: — Я встретила Гаврика. — И… что? — с опаской спросила Саша, хмурясь. Она села на край стола, не спуская взгляда с девчонки и всё-таки подтянула к себе лист бумаги, вчитываясь в текст. — Применение силы в отношении представителя власти? Ты серьёзно? — Ну а с хера ли он на нашем районе трётся? Я предупреждала.       «— Если на районе увижу — урою его нахуй. Пидор гнойный. С такими знаешь, как пацаны обходятся?». — Ты сама что ли к нему полезла? Одна? Зачем?       Соня со стула поднимается и ставит руки по бокам от Саши, поддаваясь вперёд. Дверь не заперта, в неё может войти кто угодно, но девчонку это не волнует: она почти впритык приближается к её лицу, они соприкасаются лбами и снова Саша чувствует её доминирование над собой. Невесомое и одновременно давящее и вездесущее. — Я ничего не забываю, — цедит Соня и взгляд её такой стальной и серьёзный, что не по себе вдруг становится. — Если люди поступают не по-людски, то получают рано или поздно по заслугам. А я на районе никогда одна не бываю, если мне надо, — Соня кладёт руку поверх сашиной и сжимает её несильно. — Понимаешь? — Не особо… Ты… из-за меня? — растерянно спросила Саша, глядя на неё загнанно. — Жук, ты так удивляешься каждый раз, — Соня улыбается краем губ и отстраняется. — Будто бы совершенно ничего не понимаешь. — Я правда не понимаю. — Я знаю, что он продолжает тебя гнобить, даже если ты об этом и не рассказываешь, — Соня поглаживает её худые колени, упирающиеся ей в ноги. — И я популярно объяснила, что будет, если лезть к моим близким. Уже надоело видеть твоё грустное лицо, когда ты возвращаешься с работы. — Ты… откуда ты… — Жучок, любой коллектив — это крысятник. Думаешь, я не слышу чё там в школе твои коллеги пиздят и не вижу как ты от всех мужиков шарахаешься?       Сашу окутывает что-то непонятное. Ей хочется возразить; объяснить, что так проблемы не решаются и что вообще Соня лезет совершенно не в своё дело. Но в тоже время ей приятно от того, что Соня замечала те моменты, которые не тревожили её саму.       Саша действительно работу свою уже в буквальном смысле ненавидела. Ей нравилось помогать детям, которые действительно в ней нуждались, но это случалось ничтожно редко, по сравнению с тем, как часто на неё выливали помои люди, с которыми она работала. Соня права и любой коллектив — действительно один гигантский крысятник. А ещё Саша — девушка, с девичьей внешностью, легко идущая на контакт и работающая только первый год. Так было устроено их общество: такой комплект в нём — заведомо самый осуждаемый. Любой незначительный косяк перестаёт в проблему вселенских масштабов. А сашин косяк — изначально был неизмерим. Сашин косяк был в доверии, которым воспользовались. Случись такое с юношей или мужчиной — это быстро бы забылось, так почему-то устроено общество. Январские слухи отчаянно не хотели забывать, не хотели забывать то, что кто-то когда-то выдумал её распущенность. Они обрастали новыми подробностями и предрассудками.       По-началу всё забывалось и вправду, было спокойно. Но в какой-то момент Саша снова попала под прицел Антона и как бы его не избегала, как бы не старалась быть рассудительной — это её не спасало. Он оказался настолько гениальным в своих извращениях человеком, что любая их случайная невольная стычка — выворачивалась наизнанку и всё начиналось по новой. И людей не останавливало уже ничего: ни повышение звания за особые заслуги, ни новые погоны, ни сашина добросовестность и беспрекословность.       Но Сашу перестало это волновать. Всё вновь стало ухудшаться тогда, когда вернулась Соня. И ни что, кроме Сони не служило поводом для волнений. Саша могла переживать за семью: за маму, отца, Аньку и Юльку, но не более них. Саша была окрылена Соней и не обращала внимание на плохое. Ей было морально плохо и обидно после своих смен, но она никогда не рассказывала об этом Соне, потому что стоило только её встретить — всё разом теряло значимости и никого, кроме них двоих, не было.       Влюблённые люди равны сумасшедшим и сашино сумасшествие заключалось в игнорировании собственного принижения. (А сонино сумасшествие заключалось в том, что любое покушение на честь и достоинство её Саши — было покушением против чести и достоинства её самой).       Саша совершенно не думала об отношении других людей к себе, когда Соню это волновало в самую первую очередь. — Ты вот в пятницу была такая тоскливая и это стало отправной точкой. Может дурно прозвучит, но мне хватило двух дней наблюдений, чтобы родилось желание выбить из этого урода всё живое. Я честно не понимаю, почему он, после всех тех грехов, которые совершил, всё ещё имеет смелость к тебе лезть, даже слыша твоё «нет». И я честно не понимаю, почему ты ничего не рассказываешь. — Меня это не волновало. — Ты просто терпила, — хмыкает Соня, отводя взгляд. — Потерпеть можно ради выгоды, а тебе никакой выгоды в этом нет. Ты боишься себя отстаивать. — Не боюсь. — Боишься, — давит Соня, вырисовывая пальцем узор на её коленке. — Но всё теперь будет пучком. Позвони моей мамке, если хочешь, штраф я заплачу. — Так ты… что ты сделала, Сонь? — Возможно ему сломали нос, но я не уверена. Фиолетовый походит немного, но надеюсь ему этого хватит, чтобы понимать, что ты не одна. — Сломали? Кто? — Товарищи, Жук, товарищи. — Тогда… почему в участке ты? — Потому что я осталась. А Гаврик настолько урод, что не может принимать свои проёбы здраво. Вот он мне и прописал сначала, а потом сюда притащил. Но я не жалею. — Не виделись с тобой сутки, называется… — отрешённо пробормотала Саша, рассматривая Соню.       И Соня в её глазах сейчас выглядела, как самый прекрасный и красивый в мире человек. Соня была симпатичной, но никогда не тянула на все стандарты красоты. Однако сейчас, да и в целом, уже длительное время, Соня была для Саши непоколебимым идеалом. Соня с приходом весны словно расцвела! Веснушек вновь стало больше: они обрели свою прежнюю яркость и усыпали сонино лицо и руки — даже попадали на пальцы. Глаза её вновь сверкали красивой зеленью, на солнце переливались. Почти сожительствуя с Сашей, она наконец-то начала нормально питаться( иногда это было едва ли не насильно) и на её худобу было смотреть не так больно.       Саша дошла взглядом до кистей её рук и поджала губы, невольно хмурясь. Руки у Сони были изящные, красивые, но полностью изуродованы чужими действиями. Жуткий шрам на месте большого пальца на левой, не менее страшный шрам на том же, только уцелевшем пальце на правой. Кожа, после январского обморожения, была испещрена рубцами. Саше не было от этого противно, было просто жаль.       Соня зарывается пальцами в сашины кудри, взъерошивая их. Саша готова замурчать, как пригретый кот, но вместо этого просто смотрит в сонины заинтересованные чем-то глаза. — А я в церковь уже вторую неделю не хожу… — вдруг сказала Соня, склонив голову набок. Последний раз провела рукой по волосам девушки и опустила её на тёплую щёку. — Почему? — Помнишь, я говорила, что кое-кого люблю? — Помню. — Я больше не вижу Бога за его созданием, — Соня опустила руку и ткнулась макушкой в сашину грудь. — Я сотворила из этого создания себе кумира, — она выдохнула шумно и тяжело. — Это ещё один грех на мою душу, но я ничего не могу с собой поделать. Понимаешь? — Понимаю, — тихо отвечает Саша. Одной рукой гладит сонину спину, а второй вытирает с щеки слезу, думая, что Соня — чья угодно, но не её.

***

— Лёль, привет! — Соня виснет на шее подруги, утыкаясь холодным носом в её пушащиеся волосы, пахнущие шампунем. Алёна слабо придерживает её за талию.  — Ты давно не приходила… — Прости, просто… столько всего! — Соня весело улыбнулась, отстранилась и потянулась к обуви. Наспех разулась, скинула пальто и подхватив девушку под руку, потащила её в комнату. — И у тебя же вроде… альбом, да? Ты дописала-то? Когда мир ахнет? — Дописала… — хмыкнула Алёна, не сводя с неё взгляда. — И чё, когда выйдет?  — Я сейчас решаю этот вопрос. Скоро, — повела плечами Алёна, отчаянно отводя взгляд в сторону. — Так, что у тебя было? — Я… прикинь: напилась и притащила Саше галчонка. Вот прям живого, — Соня легла на кровать звёздочкой и махнула рукой, призывая подругу сделать тоже самое. — Это ночью было, а я ей ещё утром такая заявляю, мол, «а чё это у тебя в ванной галка сидит, ты с дубу рухнула, что ли?». Она меня чуть не убила. Мы его пытались отпустить, а у него, оказывается, чёт с крылом, ну и короче… пришлось оставить. А у меня-то дома какой-то хаос, ясно дело, что я его туда не потащу… Уговорила оставить у Саши. А она сказала, чтоб я сама за ним и ухаживала, вот я и тусовалась там всё время. Он, кстати, уже ручной и даже почти приучен к туалету. И Саша так сильно не ворчит больше, она даже его полюбила немножко. — Забавно, — Алёна улыбнулась краем губ и всё-таки легла рядом, пристроившись на сониной груди. — И… как у вас всё? — Я люблю её, представляешь? — Прям любишь? — переспрашивает с издёвкой и с намёком на сонины заявления о том, что любви нет и быть не может. — Да, — Соня приподнялась, аккуратно переложив алёнину голову на подушку. Она села рядом и со всей своей серьёзностью продолжила: — Я… знаешь, это так омерзительно! Я чувствую себя сумасшедшей, — девчонка отвела взгляд и шумно выдохнула. — Мне так хуёво когда я где-то не с ней. Понимаешь? И это просто ужасно! Я не могу есть, спать, да просто жить, когда… — Соня вздохнула, эмоционально всплеснув руками. — Вот… мне хорошо даже тогда, когда мы просто молчим. Она вот… просто работает: сидит, копается в своих идиотских бумажках, а я просто сижу и смотрю на неё исподтишка и мне пи-зда-то. Это одновременно так приятно и так тяжело, потому что… она не такая. — В плане? — Она нормальная, Лёль. Любит мужиков, а со мной просто весело. — Ты же практически у неё живёшь? Думаешь, она бы позволяла это, если бы с тобой было просто весело? — Мне её сестра говорила, что она просто не привыкла быть одна. Всё предельно просто. — Нашла бы давным-давно себе партию, если бы всё было так. А она выбирает тебя. — Да нет, — совсем пессимистично замотала головой Соня. — Даже… если она тоже такая: ну куда нам? Она — интеллигенция, из хорошей семьи с высшим образованием и золотыми медалями… а я пустоголовая полугруппировщица, которая торгует наркотиками. Думаешь, среди всего разнообразия, она бы выбрала меня? — Никакая ты не пустоголовая, просто придуриваешься много.  — Думаешь? — Знаю.       Соня благодарно улыбнулась и огляделась по сторонам, изучая комнату. Всё было в привычном распорядке: мрак из-за затянутых штор, небольшой бардак, окурки. На полу стояло скопище бутылок. Соня начинает скучающе переводить взгляд обратно на подругу, когда замечает возле запылившегося фортепиано шприц. Сердце замирает и дыхание на долю секунды спирает. У Сони нет двусмысленных мыслей насчёт этого и она отрешённо смотрит куда-то мимо Алёны, чувствуя, как что-то внутри неё обрывается и падает.  — Ты колешься…? — спрашивает тихо, страшась услышать ответ.        Алёна не отвечает, только глаза прикрывает и ёжится на месте. Соня снова смотрит на шприц и до боли закусывает губу, мотая головой отрицательно. — Я думала… у тебя всё стало лучше… — Соня сглатывает резко подступившие к горлу слёзы. — Чем? Чем ты колешься? — Сонь, неважно. — Важно, блять, — повышает голос она и нервно стирает скатившуюся на щеку слезу. — Может тебе ещё можно помочь. Чем ты шныряешься, ещё раз спрашиваю?  — Сонечка, — Алёна тоже поднимается, опираясь на дрожащие руки. — Не нужно меня спасать, когда ты уже поймёшь? — Нужно, Лёль, нужно… Нужно что-то сделать. Хочешь, я узнаю про больницы? Зависимости… их же лечат, я знаю. Я половину Москвы знаю, я смогу договориться, ну… — Соня берёт её за руку и в глаза заглядывает так пронзительно-пронзительно, силясь выловить в них хоть что-то живое.  — Сонь, даже если бы я захотела, — Алёна виновато улыбается и закатывает рукава свитера. Её худые руки усыпаны жуткими кровавыми язвами. — Уже поздно.  — Да нет… ничего не поздно, — неверяще шепчет Соня и спускает рукава, потому что смотреть на это — больно.  — Сонь, я умираю. — Заткнись, что ты несёшь?  — Уже ничего не сделать, Соня.  — Хватит…  — Я выпущу альбом и убью себя окончательно, — Алёна отвела взгляд в сторону, пусто глядя в пыльную поверхность пола. — Моя девушка хотела, чтобы я творила музыку и… пусть он будет для неё. Это единственное, что я могу оставить после себя. А дальше мне жить невыносимо и… правда, мне будет легче, если я просто со всем этим покончу. Пойми, пожалуйста.  — Перестань… — Соня обняла её, в голос хныча ей в плечо. — Алён, не надо… Я Мише расскажу, мы что-то все вместе придумаем, ну… Лёль?       Алёна от себя её отрывает, держа за плечи и целует влажную солёную щёку. Соня губы поджимает и головой качает отрицательно, когда Алёна обречённо ей улыбается и говорит: — Не рассказывай ничего Мише. Ладно? — Расскажу… — Я тебе этого не прощу.       Соня кусает губы до боли и глотает слёзы, чтобы не выглядеть совсем жалко. Бродит взглядом по комнате, боясь посмотреть в мёртвые глаза подруги и вспоминает про открытую рану, натыкаясь на лагерную фотографию: — А она бы хотела, чтобы всё закончилось так? — Нет, — тихо отвечает Алёна. — Но и я не хотела, чтобы она меня оставляла. — Это дурость, Лёля… — Если ты любишь свою Сашу, то ты должна меня понять. Чтобы ты делала, если бы она просто взяла и исчезла?       Соня шумно сглатывает. Представляет, что в той самой квартире на втором этаже живёт кто-то другой, в участке только Маяк, а спасти себя может только она сама. Поговорить вновь можно с кем угодно, но никто понимать и принимать её не будет. Никто не будет говорить с украинским акцентом, вставлять в речь внезапные украинские слова. Некого будет обнимать перед сном, некого будет защищать.       Соня, поддаваясь своей, может быть, всё ещё детской наивности, думает о том, что за Сашу бы умерла. Это подкреплял и инцидент с Антоном, на который Соня решилась всего-то за день, заметив, как он сквозь чужую неприязнь лезет к её Саше с недобрыми намерениями.       Соня понимает, что цена у любви слишком большая; ведь именно поэтому ей в неё верить и не хотелось. Она понимает и только молча припадает к подруге, сжимая ткань её футболки на спине до боли в пальцах. Она понимает и на контрольное алёнино «Только Мише не говори…» отвечает: «Не буду».

***

      Через неделю выходит альбом: красивый и сильный; намного сильнее всей той музыки, что Алёна в общем-то когда-то писала. Аудиокассеты разлетаются по ларькам быстро, также же быстро по рукам слушателей.       Через восемь дней Алёна умирает от передозировки и никто, кроме Сони не знает, что эта самая передозировка была не случайностью.