Расцвет

— Мишань, родной, мне вот вообще не до тебя и я тороплюсь, и давай не сейчас? — Соня поправила на плече сумку и хмуро глянула на друга, так не вовремя возникнувшего в школьном дворе сразу после восьми уроков и целого дополнительного по алгебре, который девчонка, по своей дурости, решила впервые не прогуливать. — Я на работу опаздываю, а я знаешь сколько раз за месяц уже опоздала? Не сосчитать! Меня уволят, если… — Алёна умерла, — одновременно и тихо, и ужасно громко прозвучал голос Миши, и Соня увидела какая разбитость изначально была в его глазах.       Её бросило в ледяной пот и она сильнее сжала лямку школьной сумки, чувствуя, как перестают ощущаться собственные руки. Сначала она перестала чувствовать руки, потом ноги. Её мелко затрясло, она нахмурилась. Губы поджала и головой замотала. На её лице проскользнула нервная усмешка, и она бросила: — Не смешно, бля. — Сонь, — парень припал к ней, утыкаясь лицом в её волосы. Она какое-то время слушала его сбивчивое дыхание, а потом он почти бесшумно заплакал, сильнее смыкая руки на сониной спине. — Умерла, Сонь… — Да ты… хуйню несёшь, — всё ещё не верит она, хоть и сознаёт, что не верить — поводов нет. — Она не отвечала со вчера на звонки, я с утра к ней зашёл, а она… — Что она? — Я не знаю, — он отстранился, глядя слезящимся глазами в сонины. — Таблетки какие-то рассчитала неправильно или… не знаю. Я скорую вызвал, но она уже тогда… — Миша колеблется, боясь говорить в слух. — Холодная была… — Констатировали причину смерти? — тихо спросила Соня. — Сердце остановилось. — Она покончила с собой, — отрешённо сказала Соня, отводя взгляд куда-то за парня. В ушах шумело, перед глазами всё плыло. — Это не было случайностью… — Ты знала что-то?       Соня нервно сглотнула, всё ещё глядя мимо друга. Сердце заходилось в бешеном ритме, всё внутри сжималось до критических размеров. Она ступила назад на шаг, наконец-то глянула на Мишу и с её глаз тоже совсем-совсем непроизвольно стекли слёзы, которые она тут же стёрла. — Ты знала? — с напором вторит парень, слегка встряхнув её за плечи. — Она… — слова застревают в горле, Соня буквально давится ими ещё перед тем, как успевает сформулировать мысль. — Говорила, но… я не думала, что она и вправду это сделает. — Боже, почему ты мне ничего не сказала? — Она просила не говорить. — Блять, да ты же её знаешь! — Миша повышает голос и отходит от неё, хватаясь руками за свои волосы. — Ты же знала, что она… не в себе, мы ведь пытались её из этого вытащить! — Она употребляла… и сердце её остановилось, потому что, скорее всего, она передознулась. Специально, — Соня чувствует, как задыхается. — Это часто так… у наркоманов. — Что? — Миша замер и как в замедленной съёмке, спустил руки с волос, долго всматриваясь в Соню и одними только губами спросил: — Она употребляла? — Колоться начала под конец… — Сука, Соня, ну почему ты нихуя не говорила! — Миша всплеснул руками, сжал кулаки. Девчонка опасливо на них покосилась, зная, что ей он даже в порыве самых негативных эмоций плохо не сделает, а вот кто-то просто мимо проходящий — вполне мог отхватить. — Мы бы могли ей помочь; я бы ей помог, если тебе было настолько безразлично. — Мне было не безразлично, — Соня глотает слёзы, закусывая до боли губы. — Я пыталась сделать ей лучше! Но… ты же знаешь, да? Про её девушку? — Знаю… — Ей никто, кроме неё не нужен был. — Да не может так быть, Соня! Забыла бы, если бы мы помогли; влюбилась вновь. — Она попросила ей не помогать. — С хера ли тогда ревёшь сейчас, благодетельница? — Я… — Нахуй иди. Тебя к людям подпускать опасно, — Миша, стирая последнюю крупную слезу на щеке, спрятал кулаки в карманы олимпийки и развернувшись, пошёл прочь, оставляя заплаканную Соню одну, посреди людного школьного двора.       Соня боялась сдвинуться с места. Она дрожала и изо всех сил сдерживалась, чтобы не впасть в истерику. И она совершенно не знала из-за чего именно. Она знала, что всё будет именно так: не хотела верить, но знала. Ей было кристально ясно, что никто вообще Алёне не нужен и ничто не будет способно сделать её вновь живой. То, что случилось — было логичным исходом. Но Соне всё равно было больно. Казалось, от всего подряд. От вдруг возникнувшей пустоты, от того, что её маленькое государство, состоящее из пары-другой человек, вдруг сократилось и дало трещину. От того, что всё же послушала алёнины просьбы не помогать. От того, что ничего не сказала Мише.       Соня никогда не переносила смертей важных ей людей и она даже представить не могла, что это настолько больно. Ей отчаянно хотелось лечь на грязный асфальт, свернуться калачиком и разреветься, как последняя тряпка; но она просто стояла. Просто стояла и пусто смотрела на место, где стоял друг, силясь найти этому оправдание. Может Миша разыгрывает? Может ошибся?       И когда она почти смогла собрать стремительно разлетающиеся по разным сторонам мысли, когда ей показалось, что самое худшее за день уже случилось, позади слащаво раздалось: — Чё, Мармеладова, очередной парень бросил?       Соня обернулась и только сейчас заметила, что позади неё скопился приличный набор зевак, в главенстве которых, к сожалению, была Леська. Наверное, они были тут с самого начала — от этой мысли Соне стало ещё гаже. — Ты хоть раз свою пасть вонючую можешь не открывать, а? — шёпотом спрашивает Соня, вновь опуская пустой взгляд в асфальт, покрытый маленькими весенними лужицами. — Чё ты там мямлишь?       Соня не помнит, как её кулак впечатался в красивое лицо одноклассницы и сколько раз это случилось. Она пришла в себя только тогда, когда убегала со школьного двора, всматриваясь в кровавые руки и сбитые костяшки. Легче ей не стало ни на каплю. Соня бежала подальше от знакомых мест и крупно плакала, больше не в силах себя сдерживать.       Ей было по-настоящему больно.

***

      Соня успокаивается только тогда, когда забредает в совершенно незнакомый ей район и находит телефонную будку. Шарится долго по карманам, выуживает пару копеек и набирает в ателье. На работу ей точно сегодня нельзя и она, стыдясь в первую очередь перед самой собой, врёт о плохом самочувствии. Дмитрий желает ей скорейшего выздоровления, недовольств не высказывает и Соня остаётся одна, на весь оставшийся день предоставленная своему одиночеству.       Она пусто смотрит в стенку телефонной будки и заторможенно думает о том, куда идти, когда её окликает уже точно знакомый голос: — Снова одна, Софа?       Соня жмурится, как от боли. Ей хочется засмеяться над самой собой, потому что все минувшие меньше, чем за час события — походили на одно большое шутливое издевательство судьбы. Она нехотя поднимает взгляд на своего старого преследователя и смотрит на него уже даже без страха — просто, с немым вопросом: «А тебе-то, блять, чего?». — У меня нож в кармане, не подходи, — бросает она, хотя никакого ножа у неё с собой и нет. Где-то в сумке валялся позаимствованный ещё зимой, в ателье, ножик-скальпель, но лезть за ним, ясно дело — не вариант. Да и вряд ли он смог бы сильно ей помочь. — И не собирался, — невозмутимо кивает он, показательно делая шаг назад. — Интересно просто… — Что тебе, блять, интересно? — Соня готова удариться в приступ истерики, но она держится, разве что, нервно дёргаясь. — Не думал, что такие твари, как ты, умеют плакать. — Сука, на работу устройся, чтоб думать о чём-то существенном. Как тебя за тунеядство ещё не посадили? Не заебло двадцать четыре на семь ходить за какой-то школьницей? — она дёргается невольно, зубы до скрипа стискивает и смотрит на мужчину исподлобья, выражая в одном лишь взгляде всю свою к нему ненависть. — Ты всегда уходишь от этой темы? Даже в своих мыслях? — В моих мыслях то, как тебя на зоне трахать будут, — Соня оглядывается на пустую улицу. В паре метрах пешеходный переход на другую сторону. От неё остаётся пройти всего ничего до знакомого проспекта, где всегда оживлённая текучка. — Нахуй пошёл, — ядовито выплюнула она и торопливо направилась к пешеходу, держа в голове четкий маршрут до проспекта. — Такие, как ты, горят в аду! Сама ведь знаешь, — ударилось ей в спину, но она, сильнее стискивая зубы, упёрто шла вперёд, не оборачиваясь, а потом и вовсе сорвалась на бег.       Тревога отпустила только тогда, когда кругом стало шумно. Ездили машины, говорили люди. Стекалось с учебных заведений множество школьников и студентов. Соня размазывает по лицу слёзы и решает, что единственный человек, способный дать ей утешение — бабушка. Могла бы быть Саша, но Соне критически сильно не хочется показывать ей свои слёзы. Для Саши она ведь сильная?       Добирается до дома родственницы на перегруженном автобусе. Еле-еле поднимается до нужного этажа и стучится в дверь, предвкушая полное избавление от всех своих тяготящих эмоцией. Стучится долго. Ей не открывают. Она, предполагая, что бабушка могла уйти, долго сидит на ступеньках, а когда время ожидания становится чересчур длительным, волнуется. Стучится вновь, только уже не в свою в дверь — в дверь соседки, приходящейся бабушке подругой и держащей у себя запасные ключи. Знакомая Тамара Фёдоровна открывает почти сразу и смотрит на Соню молча, прикладывая к губам руку. — Тёть Том, а бабушка… дома, не знаете? — выжимая из себя дружелюбие, спрашивает Соня. — Сонечка, а тебе ещё не сообщили? — вопросом на вопрос отвечает женщина замогильным тоном и гладит девчонку по плечу. — Что? — Сонь, ты заходи… — соседка мягко потянула её в квартиру, а сонино сердце зашлось в бешеном ритме от того, с какой интонацией она это говорила. — Заходи-заходи, тебе бы присесть. — Нет-нет… что случилось? Что с бабушкой? — Соня схватилась за дверные косяки и отстранилась назад в подъезд, не переходя порога. — Сонь, дело в том… Бабушка у тебя не молодая уже была, да и тот инсульт прошлогодний имел последствия… Ты же понимаешь, да? — Что случилось? — уже одними только губами спрашивает Соня, чувствуя, как всё внутри опускается ещё ниже, чем опустилось от новости об Алёне. Казалось, что ниже и больнее уже некуда, но оказалось, что есть и только сейчас, только теперь Соня ощущает насколько велик шанс того, что всё живое в ней будет выжжено. — Сердце, Сонечка, сердце… — Что? Снова инсульт? Инфаркт? — Лида она… умерла, — женщина снова положила руку на сонино плечо. — Ночью инфаркт случился, сердце не выдержало. Вчера это было. Мне жаль, Сонечка. — Нет, — отрицательно мотнула головой Соня, вновь ступая назад. — Нет-нет, слышать не хочу. Дайте ключи от квартиры, наверное… Не знаю, спит? — Твоя мама совсем ничего тебе не сказала? Ей сообщили, она за ключами тоже заходила. — Мама…? — отрешённо переспросила Соня, глядя куда-то мимо собеседницы. — Так… — Она мне их обратно занесла потом, странная такая… Сейчас, Сонь, отдам тебе… — женщина скрылась из виду шаркающими шагами и вскоре вновь возникла в проеме двери, протягивая звенящую связку девушке. — Тебе, если помощь нужна будет, ты приходи, хорошо? — Хорошо…       Ещё какая-то невнятная бессвязная речь и дверь в квартиру соседки закрывается. Соня долго тупит на неё взгляд, а потом проходит к двери рядом, трясущей рукой вставляя в замок ключ.       В квартире и вправду никого нет. Соня обходит все комнаты, даже заглядывает на балкон. Пусто. Везде пусто. На кухонной плите стоит небольшая кастрюлька с супом. По верху плавает пушистая плесень.       Соня, не чувствуя уже совершенно ничего, медленно и бесцельно бродит туда-сюда, осматривая родные комнаты. Остро ощущает, что чего-то не хватает. По-началу думает, что кого-то, и это вполне логично. Но потом, собрав всю свою волю в кулак, сознаёт, что нет кучи ценных вещей. Боясь этого наблюдения, осматривает бабушкин тайник с накоплениями и золотыми украшениями. Он тоже пуст.       «Твоя мама совсем ничего тебе не сказала? Ей сообщили, она за ключами тоже заходила».

***

— Здрасте, тёть Лен, если не случилось ничего серьёзного и Вы вновь позвонили мне на рабочий телефон просто так, я сменяю номер, — на одном дыхании устало выпалила Саша, прослушав в трубке быстрый голос пожилой соседки. Она по своей глупости и зелёности дала ей свой номер ещё осенью, ради какого-то мелкого дела. Но выслушивала такие же маленькие и безосновательные жалобы и подозрения о соседях и по сей день. — Саш, милая, ты извини, — затараторил женский голос с той стороны. — У тебя тут… У двери Мармеладова уже часа два сидит. Как бы не сделала ничего плохого. — А чего сидит-то? — хмыкает Саша несерьёзно, кидая взгляд на настенные часы. До конца смены двадцать минут. — Вот уж не знаю. Но подумала, что стоит тебя предупредить. От неё ведь можно ожидать чего угодно, от девчонки этой… — Ладно, спасибо, — Саша повесила трубку и глянула на Арину, увлечённо что-то пишущую за своим столом. Почему-то легкомысленность к словам соседки резко отступила и девушку обуяли липкие щупальца тревоги. Почему Соня не на работе? Почему, судя по всему, поджидает её у двери уже не первый час, наизусть зная рабочее расписание? — Случилось чего? — спросила Арина, заметив на себе застывший взгляд. — Это… мне бы пораньше уйти… прикроешь, если что? — Прикрою, так, а куда ты? — Там с Сонькой что-то. — Эм… так сюда её тащи тогда. — Да она не сделала ничего, просто… — Саша шумно выдохнула, сваливая вещи в сумку. — Проверить её надо.       Арина только кивнула, ничего не говоря. А когда Саша накинула кожанку и уже было вышла из кабинета, обратилась к ней: — Мне кажется, ваши отношения зашли слишком далеко. — В плане? — холодея, спросила Саша, так и застыв с ладонью на дверной ручке. — Ты к ней привязана, а так в нашей работе не должно быть. — Мне это не мешает, — хмыкнула Саша и вышла, впервые не желая слушать, что думает Арина.

***

      Соня сидит на ступеньках с опущенной головой. Видно только как от неё исходит витиеватыми завитками сигаретным дым. Этаж, казалось, почти насквозь пропах им же. — Если ты окурки и пепел стряхивала на ступеньки, я в тебе разочаруюсь, — хмыкнула Саша, подходя к ней ближе. Соня дёрнула плечами и не поднимая головы, ответила: — Я в банку всё стряхивала, — и показательно кинула бычок в стеклянную мелкую баночку, почти доверху забитую тем же.       Соня поднимается на ноги, наконец смахивает с лица волосы. Глаза у неё красные опасливо и нижняя губа дрожит. Она смотрит ровно на Сашу долгие секунды, пока по щеке не скатывается слеза. Потом всё идёт, как по спусковому крючку: губы её кривятся, она издаёт отчаянный стон и припадает к Саше, пряча лицо в её ключицах. Буквально на ней виснет и плачет в голос, сильнее смыкая руки на её свободной одежде. — Эй, Рыжик? — осторожно зовёт её Саша, ожидавшая чего угодно, но не этого. Соня в ответ неразборчиво взвыла и прижалась к девушке ещё сильнее.       Саше жутко. Соня не плакала перед ней, когда её травили одноклассницы; не плакала, когда пытались изнасиловать; не плакала, когда попала в больницу её мать. Соня не плакала, когда рассказывала о своём детстве, когда показывала пальцы, истерзанные братом. Соня переживала слишком многое для семнадцатилетней девочки, но никогда не плакала вот так. Саша могла видеть намёки на слёзы, которые она стойко скрывала, но не более. Никогда Соня не была перед ней настолько разбитой и открытой, как сейчас. Саша почти сразу догадывается в чём дело и робко спрашивает: — С бабушкой что-то?       Соня в ответ продолжает рыдать и почти до боли давит Саше на рёбра. Девушка придерживает её за спину, одной рукой нащупывает в кармане ключ. Держа Соню, минует оставшиеся ступеньки и не сразу попав ключом в замок, с горем пополам отпирает дверь. Заводит Соню внутрь, усаживает на скамейку в прихожей. Квартира заполняется её громкими всхлипами и она откидывается головой к стенке, ударяясь о неё. Саша запирает дверь, стягивает с девчонки пальто и вместе со своей кожанкой просто кидает их на пол. И наконец-то обнимает Соню двумя руками, прижимая её голову к своей груди. Соня часто всхлипывает, задыхается в своей истерике и всё отчаяннее хватается за Сашу, как утопающий за соломинку. И Саша совсем не против ей быть; даже если Соню кто-то куда-то сейчас потребует, заверив, что точно сможет её успокоить, она бы ни за что в жизни не поверила и не доверила её кому-то другому.       Она гладила её волосы, в попытках утешить, а когда вспомнила про старые сонины просьбы невольно извинилась, опуская руки на талию. И Соня тогда нервно усмехнулась сквозь слёзы, сбивчиво бросив: — Перестань уже… Блять, всё, что угодно тебе можно! Верни руку на волосы, пожалуйста…       Саша послушно вернула и они вдвоем навалились на стенку прихожей. Соня тыкалась мокрым носом в сашину ключицу, а та просто её обнимала, понимая, что это единственное, что она может для неё сделать. Соне нужно выплакаться и единственное, что должна делать Саша — просто быть с ней. — Я хочу сдохнуть… — через несколько минут, когда истерика утихла, прошептала Соня, сползая ещё ниже и оставляя влажную щёку на сашиной груди. Она всё ещё всхлипывала и дёргала плечами, но хотя бы не выла от несдерживаемого потока чувств. — Сонька… — Что «Сонька»? — устало спросила она, утерев рукавом свитера глаза. — Я ненавижу себя. — Рыжик, перестань. — Бабушка умерла, — прошептала Соня. — А моя мамка обнесла её квартиру и даже… Ничего мне не сказала. Если бы… если бы я приходила чаще, может быть, этого всего бы не было. И Алёна… я ведь рассказывала про Алёну? Она тоже… умерла… С собой покончила. А я ведь знала, что она собирается и… не знаю. Она была мне как сестра. Я просто ужасный человек. — Ты не ужасный человек, Соня, — Саша целует её в макушку. — Просто… ты не можешь сберечь всех. И ты в этом не виновата. Тебя саму надо оберегать, понимаешь? — Не надо… — Надо, Сонь. — Кому, блять? Кому я нужна? — Мне, — Саша встала со скамейки и опустилась перед Соней на колени, держа её за руки. Девчонка смотрела ровно ей в глаза: непонимающе или неверяще, а Саша пыталась держаться уверенно, хотя внутри всё буквально разрывалось от боли за Соню. — Правда? — тихо спросила девчонка. — Правда, — Саша кивнула и опустила взгляд на её руки, усыпанные веснушками. — Ты не одна. Я понимаю, что тебе очень больно, но… просто, так бывает. Ты в этом не виновата. — Жук… — Соня опустила взгляд в пол, а потом нервно усмехнулась. — Всё, Жук, вставай. Не надо сидеть передо мной на коленях. Как эта… хуйня египетская.       Саша тоже улыбнулась и оперлась головой о сонины колени, поглаживая её бёдра руками. Соня, поняв, что подниматься Саша не планирует, слезла сама, вновь припадая к ней. — Будем оберегать друг друга? — с долей наивности спросила Соня. — Будем оберегать друг друга, — кивнула Саша, вновь осторожно целуя её в макушку.       И Соне на мгновение стало не больно. Ей было спокойно сидеть на полу в объятиях Саши в странной позе. Ей было приятно от их наивного и сопливого разговора. Ей было легче от того, что её слабость приняли.       Фундамент сониного государства провалился, но она была не одна.