Расцвет

             Май, запах сирени на улице, тепло.       Соня май любила всем своим существом, уж особенно цветущую сирень. Она любила приход лета, любила окончательное потепление.       Но сейчас от вида цветущих кустов, от тепла и детского ребячества на улицах её тошнит. Сирень они любили собирать с Алёной, солнце в сложившихся обстоятельствах не грело и не радовало, а вездесущее людское счастье раздражало тем, что просто было. Почему у Сони рухнул мир, а кто-то сейчас просто счастлив?       Соня впервые за последнее время проводит вечер в своей квартире, в полной тишине и в пожирающем одиночестве. Брата дома нет, а мать занимается своими личными делами, о Соне даже не вспоминая. И настолько девчонке наедине с собой плохо, что она сомневается: хорошо ли вообще то, что её никто не трогает? Может, было бы даже и лучше влезть в какой-то конфликт с мамой или послушать новые страшные поручения Лёши?       Соня сидит на подоконнике и пустыми незаинтересованными глазами рассматривает двор. Ей некуда себя девать. Абсолютно. Соне всю весну казалось, что всё плохое уже минуло. Она в какой-то момент была даже по настоящему счастлива. Казалось, что весь мрак случился, что всё, что только можно было пережить, Соня уже пережила. Но она глубоко ошибалась, потому что то, что чувствовала она сейчас — было несравнимо ни с чем.       Соня чувствовала себя, как никогда одиноко и вокруг неё кишела одна только мысль — «сама виновата».       Сама виновата в том, что потеряла друзей, виновата в смерти самой близкой родственницы, виновата в том, что оттолкнула от себя самого важного человека.       Сонин отец выделял в книгах цитаты — нерадивые карандашные обводки всегда Соню раздражали, но запоминались отчего-то с первых прочтений. В «Преступление и наказание», единственное, что выделил отец: «Ты сам, Роденька, дров наломал и спичку бросил. Теперь гори». Эти слова сидели в сониной голове несколько дней подряд, вытесняя все другие мысли. Она напрямую ассоциировала их с собой, потому что ощущала, что и вправду сгорает и думала, что полностью этого заслуживает. «Ты сама дров наломала и спичку бросила. Теперь гори».       Всё живое в Соне было с концами убито. Она чувствовала только то, как сильно пульсируют внутри неё открытые ранки. Только-только стоило им затянуться, как кожа вновь треснула, проливая кровь.       Вечерело, но дворовая жизнь только набирала обороты. Форточка была приоткрыта, потому что в квартире стояла духота, и до девчонки активно доносились живые голоса. От них было не скрыться даже на восьмом этаже! Голоса смеялись, заливисто и ярко. Разговаривали, кричали. На площадке от ног к ногам перекатывался резиновый мяч. На скамейке под подъездом целовались знакомые девушка с парнем. Соня нервно сглотнула и наконец-то, впервые за пару часов, смогла оторваться от окна. Слезла с подоконника остервенело и переселилась на кровать, отворачиваясь к стене.       Облезлые обои нагнетали ещё больше. Она просидела какое-то время в безделье, а потом уснула, забившись в самый угол собственной кровати, боясь всего, что её окружало. Квартира доверия не вызывала никогда, а уж тем более сейчас. Как она может чувствовать себя в безопасности, засыпая в комнате, в которой её неоднократно пытались изнасиловать? Как она может спокойно находиться в квартире, которая была вдоль и поперёк залита кровью?       Сон её такой же тревожный.       В школу Соне не хочется идти от слова «совсем», но куда себя деть ещё она не знает. Дома оставаться страшно, на улице торчать не хочется. Радовало только то, что была среда, а по средам Саша в школе не появляется.       День у Сони начинается также смазано, как и последние два. Она ощущает себя так разбито, так болезненно, что кажется, будто бы у неё температура. Всё в голове расплывается, ничего не запоминается.       В школе говорят об экзаменах. Но у Сони нет никакого ресурса вслушиваться. Ей безразлично какой у неё будет аттестат и что будет на выпускном, потому что являться она на него ни в каких обстоятельствах не планирует. Капитолина красочно выспрашивает о том, что будет после школы так, будто бы Соня имеет способность смотреть в будущее. Девчонка не хочет её отталкивать или обижать, но отвечает бесцветно и невпопад, просто потому что по другому не может где-то на физическом уровне.       На третьем уроке их всем классом сгоняют в актовый зал, где вещают о Великой Отечественной войне. Там оказывается странная сборная из всех возрастных категорий и Соня от нечего делать дружится с четвероклассником. Он по секрету рассказывает ей о том, что влюблён в «высокую красивую тётю с короткими волосами, которая по понедельникам приходит в дурацком синем пиджаке». Соня нервно смеётся и говорит, что понимает его на все сто.       На работу идти всем своим нутром тоже не хочется, но Соня сознаёт, что надо. Не из добросовестных соображений, а из понимания того, что иначе — она просто сойдёт с ума. — Здрасьте, дядь Мить, — бросает она при входе в ателье. Дмитрий кидает на неё нерадостный взгляд, сообщает о проблемах с техникой и говорит, что сегодня ей просто незачем тут находиться. Отшучивается бонусным выходным, не зная, что для Сони — это звучит, как смертный приговор.       Девушка уходит из ателье в ещё большем глубоком смятении. И куда идти?       Взгляд вдруг цепляется за знакомую фигуру, проходящую мимо. Высокий парень с художественной папкой и до боли знакомой походкой, шёл в паре метрах от неё, по асфальтированной дорожке, опустив голову и уныло глядя под ноги. С ушей тянулись наушники, из кармана торчал аудиоплеер. — Миша! — крикнула девушка, особо не надеясь на то, что друг её услышит. Но юноша остановился на месте, обернулся и заметив её, зашагал дальше ещё быстрее. Соня слетела со ступенек ателье и рысцой пробежала до парня. — Да погоди ты, Мих! — Чего тебе? — он вновь остановился, бросая на неё нарочито незаинтересованный взгляд. — Мы… — Соня тяжело выдохнула, изучая взглядом бледное лицо товарища. Она не знала, что говорить и к чему вести. С Мишей они последний раз виделись на алёниных похоронах — стояли рядом, но так ни разу и не разговаривали. Миша в тот день обнял её, когда она заплакала, глядя на тёмный гроб, но сделать что-то более никто из них тогда не решился. — Я не хотела, чтобы так вышло. Правда. Не делай из меня зверя, пожалуйста. Мы… потеряли её, давай не будем терять ещё и друг друга? — Я не уверен, что хочу этого, — Миша снял наушники. Поднял глаза к небу и сощурился от ярких солнечных лучей. — Ты хорошая, Соня, но нам с тобой не по пути. — Я люблю тебя, — бросила Соня, с надеждой заглядывая в его глаза. — И ты меня, я же знаю… Бля, да не бывает вообще в мире дружбы доверительней, чем нашей! Ты правда хочешь… — На одних чувствах мы далеко не уплывём. Я тебя люблю, ты мне как родная, но я так просто не смогу. Извини. Мне жаль, — на одном дыхании выпалил Миша и опустил на девушку взгляд. Украдкой обнял, поцеловал в макушку и добил коротким: — Прощай.

***

             Саша чувствует себя также разбито. Голова последние дни трещит, в сердце теперь зияющая пустота, так ещё и ко всем бедам — она даже не может остаться с ними один на один! Работу никто не отменял, на носу стояла проверка, взять и пропасть — значило подвести весь коллектив. Да и пропадать ей, в общем-то, не хотелось. Соня, обладая страшной силой, добилась того, что всё свободное сашино время, было уделено только ей, так что теперь — Саша понятия не имела куда себя девать, когда девчонки рядом больше нет. С этой стороны, было даже и на руку то, что на работе шла сверхурочная нагрузка. Подводило лишь то, что мозг не соображал, а из рук всё вываливалось. — Мда, тебе бы после проверки выходных бы дополнительных, — с сочувствием говорит Арина, заботливо подсовывая Саше кофе под руку. — Вот ты ж девчонка девчонкой, а. Как тебя вообще угораздило вот в это всё так рано… — Да всё нормально, — отмахивалась Саша, выжимая из себя улыбки. — Это не из-за работы. — А чё такое? — с материнским натиском хмыкнула Арина и села напротив девушки. — Просто… теперь всё, кажется… как будто бы рухнуло, — устало выдохнула Саша, хотя кому-то доверять свою трагедию вовсе и не хотелось. — В плане? — участливо уточнила девушка. — Да в общем. Я не знаю, как дальше жить и что вообще делать. Чувствую себя… лишним персонажем вообще, — она опустила голову, зарываясь пальцами в кудри. — Неудачная любовь, что ли? — хмыкнула Арина, грустно улыбнувшись. — Мда, не везёт тебе с этим, Сашка… Но это всегда так, это нормально. Учись на ошибках. Ты молодая, это не конец жизни. Понимаешь же? — Понимаю…       Разрезая мягкое утреннее спокойствие, зазвонил телефон. Саша кинула Арине ещё более усталый взгляд и подняла трубку.       С того конца послышались сначала всхлипы, потом торопливый и сбивчивый анькин голос. Саша мельком подумала «Вот только этого сейчас не хватало» и страшась услышать ответ, с волнением переспросила: — Постой, что случилось? Я не понимаю тебя от слова «совсем». — Саш, — тихо, но слёзно начала сестра. — Саш, приезжай, пожалуйста… — Ань? — с напором произнесла Саша, призывая назвать чёткую причину. — Саш, тут такая атмосфера… везде… Дома и… — Аня, да что, Господи, произошло? — Мама умерла.

***

      Соня, всё же, возвращается домой. Во дворе ей оставаться боязно — вдруг встретит Жука? — а бродить по улицам банально нет сил. В квартире никого нет.       Соня ощущает себя препогано во всех аспектах своего существования. Ей плохо физически: от размытого расставания с Сашей под рёбрами вечно сидит клокочущая болезненная тревога, она не может есть и пить — эти потребности будто бы вовсе перестали таковыми быть и никак не напоминали о себе, пока Соня не начинала валиться с ног от слабости. Всё было смутным и непонятным, голова вечно раскалывалась. Соня всё время находилась в тревожном состоянии и ждала чего-то ещё более плохого, способного скосить её с концами.       Она вновь усаживается на подоконнике и от скуки разбирает свою сумку, изначально надеясь найти что-то, на чём можно было бы порисовать. Натыкается на тонкую книгу, которую дала ей Саша ещё пару недель назад. «Первая любовь» Тургенева. Соня иронично хмыкает, глядя на аккуратную обложку. Она не знает содержания и что представляет из себя писатель, но почти сразу думает о том, что книга вновь на сто процентов сашина. Так выходило с каждым произведением, которым она делилась: Соня читала красивые тексты и всегда видела, что именно так нравилось Саше, всегда понимала, что она выделяла. Потому что для неё Саша и сама была произведением, и Соня наизусть знала из чего она состоит.       Последующие часы Соня читает повесть о неразделимой юношеской любви и от ироничности книги, готова лезть на стену. Её не цепляет сюжет, только бесконечно раздражает до тошноты. Она не дочитывает: останавливается за пару глав до конца, на двух обведённых Сашей предложениях.       «Всё было кончено. Все цветы мои были вырваны разом и лежали вокруг меня, разбросанные и истоптанные».       Саша обводила и подчёркивала множество всего. То, что её забавляло, привлекало, опечаливало — всё на свете. Соню бабушка с детства приучила книги «уважать», а в это понятие вкладывалось сохранение их целостности в первозданном виде. Поэтому, хоть и любительницей почитать она не была, эти выделенные строчки, что в книгах отца, что в сашиных — всегда просто раздражали. А эти предложения — отчего-то нет.       Соню кольнуло понимание того, что выделила это — именно Саша. Не абы что, а именно это. Соня читала, забывшись и не знала о чём шла речь до этих строк, но они — однозначно ударили её куда-то под рёбра.       Она вдруг приравняла эти жалкие два предложения к себе и Саше, и осознала, что их цветы, мало того, что вновь завяли — теперь взаправду было сорваны едва ли не с корнем. Соня самолично растоптала их, разбросала вокруг Саши и сбежала: в одно мгновение, быстро и тихо.       Соня осознала это в полной мере только сейчас и поняла, что не хочет, чтобы всё заканчивалось так. Всё шло к концу — они с Сашей и сама Соня. Сонина жизнь стёрлась за одну только жалкую весну в полный ноль и теперь единственное, что её ещё как-то удерживало — Саша.       Даже если между ними и вправду конец, Соня не хочет, чтобы Саша осталась в неведении.       Эта мысль пришла резко, одним порывом. Сразу чёткая, устойчивая и уверенная.       Соня соскочила с подоконника, бросив книгу в сторону, метнулась на кухню, где висели единственные в квартире часы. Время склонялось к двадцати минутам девятого часа вечера. Чувствуя удары собственного сердца о рёбра, девушка наспех оделась и вылетела в подъезд.       Только на четвёртом этаже Соня подумала о том, насколько то, что она собиралась сделать безрассудно и опрометчиво. На третьем этаже она подумала: «сейчас или никогда». На втором, уже морально настроившись на кроткий стук в знакомую дверь, увидела Сашу и оцепенела, вновь возвращаясь к мысли о том, что это всё глупость.       Саша тогда только-только поднялась на этаж и копошилась в сумке, наверное, ища ключи. Ощутив чужое присутствие, подняла голову на замершую Соню и взгляды их пересеклись. Соня увидела, что глаза у Саши заплаканные и сходу, даже не подумав, спросила: — Что случилось? — Чего тебе? — только и ответила вопросом на вопрос Саша, вновь опуская голову. Ещё пара секунд суетливого копошения и слышится звон ключей. — Жук, обидел кто? — настаивает на своём Соня. — Отъебись ты уже, а, — Саша шумно выдыхает, кидая на неё холодный взгляд. И глаза её в этот момент такие устрашающие, такие гнетущие; ещё хуже, чем было зимой. — По-моему, мы уже всё решили. Мне сейчас вот вообще никак не до твоих идиотских игр, София. — Не решили! — совладав с неприятным комом в горле, суетливо бросила Соня. — Ну тогда говори чё тебе ещё надо, хватит время тянуть. — Я…       Саша отвернулась от неё и вставила в замочную скважину ключ. Соня зажмурилась. — Я… я хотела сказать… — девчонка с силой вцепилась ногтями в перила, переставая слышать вообще что-либо, кроме бешенного биения собственного сердца. — Я тебя л… я л-лаа, блять, я не могу-у! — она с силой ударила по перилам, разгоняя эхом по подъезду звон. — Ну вот видишь. Нам не о чем разговаривать, — Жук провернула ключ один раз и в этот момент Соня распахнула глаза и метнулась к ней, схватив её за руку. — Ты… ты… — слова застревали в горле, мысли сбились в кучу. Соня давилась на каждом слове, задыхалась в собственном волнении и страхе. — Ты мне… нр… нра-авишься. Как девушка. Как девушка парню. Ясно?       Саша развернулась и взглянула на неё теперь просто с безграничной усталостью и обидой. Соня, поддаваясь адреналину, двинулась вперёд и прижав девушку к стенке, поцеловала её в губы. По сашиным щекам потекли слёзы и она оттолкнула Соню, слабо ударив её в грудь. — Перестань уже, Соня, просто перестань надо мной, блять, издеваться! — говорила Саша вполголоса, судорожно протирая щёки ладонью. — Это не смешно, сука, это просто самая идиотская и противная шутка. Просто… уходи, не трогай меня, пожалуйста.       Соня оцепенела. Она не могла пошевельнуться или что-то сказать. Девчонка молча наблюдала за тем, как Саша минует два последних оборота и заходит в квартиру.       Соня ощущает, как начинает задыхаться. Воздух в подъезде будто бы сгущается, давит почти физически. Напряжение, витающее вокруг, становится материальным, грудную клетку сдавливает. Соня, опирается о стенку и пытается восстановить сбивчивое дыхание. — А ты на что-то надеялась? — эхом прокатился знакомый мужской голос, исходящий откуда-то снизу.       Соня подняла глаза и в нижнем пролёте заметила своего преследователя. — Тебя, блять, только не хватало, — выдыхает она и совладав над собственным телом, отлипает от стены и следует на ступени, уводящие выше. — Да, я лесбуха, да, я на что-то надеялась, доволен? — Снова уходишь?       Соня, ограниченная в обзоре пеленой слёз, вновь оглянулась назад. Знакомый незнакомец, как бы глупо не выходило, поднимался следом, держа руки в карманах затёртой джинсовой куртки. Её обуяла ещё большая тревога и она ускорила шаг. — Тебя саму от себя не тошнит? — ударялось ей ровно в спину. Шаги позади становились громче и когда Соня залетела на восьмой этаж, её схватили за руку, с силой одёргивая назад. — Да что тебе надо! — вскрикнула она, окончательно теряя самоконтроль. — Отвали уже!       Соня вновь оцепенела, натурально дрожа, как осиновый лист. Повторились обстоятельства той вечерней стычки: вновь её обнимали шершавые руки и целовали обкусанные губы, вновь на неё обвалили лавину о греховности. Соня пришла в себя только тогда, когда увидела торчащий из кармана мужчины сверкающий нож. Силы вдруг возникли сами собой и она вырвалась из хватки, отталкивая незнакомца от себя. Он ударился о стенку и пользуясь моментом его дезориентации, Соня прошмыгнула в свою квартиру, которую по счастливым обстоятельствам не заперла, когда уходила к Саше. Дверей в квартиру было две: одна на замке, другая на щеколде. Соня заперла обе.       Только-только её успело отпустить, как в дверь затарабанили с большой силой: так сильно, что казалось, дрожали стены. Соня панически пошла осмотреться по всем комнатам, надеясь, что кто-нибудь успел во время её отсутствия вернуться домой.       Но было пусто. Не было ни мамы, ни брата. — Открой уже, Софочка! Не спрячешься, — доносился до неё приглушённый голос, пока она иступлено смотрела на ходящие ходуном двери. — Ты же сама сознаёшь, что твои грехи достигли конечной точки! Имей смелость их искупить!       И Соня вдруг вспомнила о всём-всём-всём, что успела совершить. Грудь болезненно закололо, она метнулась в свою комнату. Над её кроватью висела полка и единственное, что на ней всегда стояло — две иконы. Обе были уронены.       Она, глотая слёзы, встала на кровать прямо в обуви, стянула с полки обе иконки. Поперёк лика Святого Николая Чудотворца пошли трещины, вторая икона — икона Ангела Хранителя — была цела, но Соне отчаянно казалось, что в ней что-то изменилось. Вряд ли это действительно было так, но сейчас она не была в состоянии мыслить рационально. Она просто ощутила всепоглощающий страх и отложила их подальше, безнадёжно опускаясь на кровать.       В дверь бить перестали, но были слышны громкие металлические скрежеты где-то в замочной скважине. Будто бы чем-то мелким, как в фильмах про крутых детективов, пытаются отпереть замок.       Соня быстро перебирала всё случившееся за год в мыслях и с каждой минутой сил в ней оставалось всё меньше и меньше.       Соня не сберегла своих близких, она влюблена в свой пол, она продаёт наркотики, она пользовалась своим телом и обаянием ради выгоды, она замалчивала смерти людей, она сама убила человека. Всё самое плохое было совершено её руками и она сама же — позволила себе об этом забыть. Позволила себе жить после этого спокойно и надеяться на то, что что-то в её жизни будет хорошо.       Первая дверь была металлической, и Соня вдруг услышала характерный звук её удара о подъездную стенку.       Дверь была открыта.       Она шаткой походкой вышла в коридор, боязливо глядя на то, как заходилась в бешеном движении вторая, оставшаяся дверь. Она была хлипкой, деревянной, её точно можно было выбить.       И что будет потом? Что будет, если она останется наедине с этим, явно, психически нездоровым религиозным фанатиком? Её убьют? Изнасилуют и убьют?       Соне подумалось, что она, на самом деле, как раз таки и хочет умереть. Слишком ей уже невыносимо, слишком больно, слишком всё бессмысленно. Это понимание вдруг стало таким чётким и, как казалось, истинно верным!       Она была отвергнута Сашей, лишилась всех близких, по уши погрязла в неискупимых грехах. Какой ей теперь смысл жить?       Соня всегда жила ради кого-то, ей не нужна была жизнь ради себя самой.       Она, словно зачарованная, судорожно влетела в кухню, выдвигая ящик со столовыми приборами. Замерла на миг, осматривая ножи. Взяла самый большой, мясной.       Умирать от чужих рук она была не готова и терпеть своё существование тоже. Если бы она рассказала всё как есть Саше — та бы её точно выслушала, точно бы помогла, точно бы простила. Но Соня так устала, настолько она сейчас была разбита, настолько не выдерживала, что бороться совсем ни за что не хотелось. В моменте ей казалось, что других выходов и исходов просто нет.       Нож коснулся её кожи на запястье резко, без колебаний и без страха.       Но вся уверенность пропала на том моменте, когда потекла кровь. Крови Соня боялась до сих пор. От вида красных росинок её затошнило, тело вновь сковал приступ страха. Она, держа нож вдоль вен, пыталась решиться на то, чтобы наконец-то всё закончить. Когда дверь стала издавать звуки самые-самые жалобные под обвалом мужским ударов, Соня с силой всё-таки вонзила нож в своё запястье и с такой же силой откинула его, заливаясь слезами от вида расходящейся раны. Кровь ровной струйкой закапала на пол, и Соня буквально зарыдала в голос, подтягивая к себе ноги. — Сука, я даже сдохнуть нормально не могу! — истерически крикнула она, ударяя кулаками по полу.       Дверь издала особенно громкий звук, что-то мелкое слетело на пол.       Соня, размазывая по заплаканному лицу кровь и слёзы, еле как поднялась на ноги. Уставилась на кухонный стол, на котором лежала бумажка со списком продуктов, наверное, написанная мамой. Девушка издала нервный смешок, подхватила ручку, валяющуюся рядом с бумагой. Перевернула листок и размашисто написала:       «Пошли вы все нахуй.»       Она не знала, кому именно была адресована записка. Может маме, Лёше, Саше, себе. Может придурку за дверью, может следователям, которые незаинтересованно будут осматривать кровавую кашу на этой кухне. Записка теперь просто была — лежала ровно на столе, с кровавыми отпечатками пальцев.       Тяжёлые звуки с коридора на миг утихли. Потом вновь стали невыносимо громкими, звенела дёргающаяся ручка. Вновь что-то звучно упало на пол.       Соня обернулась, пытаясь найти рациональный выход из ситуации воспалённым мозгом.       Мозг со своими обязанностями не справлялся. Соня теперь понимала выражение «вся жизнь перед глазами пронеслась», потому что от панического страха, она просто стояла и вспоминала всё, что успело случиться, хорошего и плохого — всего подряд.       Она случайно подумала про первую встречу с Сашей в школе. Попыталась вспомнить, о чём они тогда говорили. «— Слушай, Сонька, — Саша тоже повернула голову к ней и поджала губы, слегка выпячивая нижнюю. — А ты знаешь куда идти, если вдруг захочется самоубиться? — В окно?»       Соня дёрнулась так воодушевленно, словно сделала новое научное открытие.       Взглянула замыленными глазами на окно, в густую темноту за ним.       Ей просто хотелось со всем покончить. Хотелось перестать волноваться, перестать бояться человека за дверью.       Соня просто устала.       Дверь была готова вот-вот слететь и Соня, не видя ничего перед собой, потянулась к ручке окна, всегда поддающейся предельно просто. Она практически сорвала её, деревянная створка окна ударилась о стенку. Дверь держалась последние мгновения и Соня, уже не думая о том, что будет, еле как взобралась на высокий для неё подоконник. Сил вставать на ноги не было, она смогла приподняться лишь на колени. Вечерний ветер дунул в лицо и Соня, последний раз всхлипнув, оттолкнулась о подоконник с решительной силой и полетела вниз с восьмого этажа, в темноту, с глухим сдавленным вскриком.