Hold Fire

      И насколько бы не были высоки потолки зала суда, Ыйджу кажется, что они давят с каждой секундой все сильнее. Массивность самого помещения не имеет никакой ценности — он в любом случае чувствует себя маленьким человеком, судьба которого целиком и полностью в руках тучной женщины в черной мантии, с равнодушным взглядом разглядывающей стороны защиты и обвинения. Иногда судья поправляет свободной рукой очки, вчитываясь в материалы дела, после чего вновь возвращает внимание к процессии. Для нее это всего лишь очередной рабочий день, для Бён Ыйджу — целая жизнь.       Стыдливой украдкой подросток упирается взглядом в мать — ее и без того осунувшийся силуэт сейчас кажется даже более приземленным, чем обычно. Ее тяжелые и густые от природы волосы так и норовят выбраться из неаккуратной прически и опуститься на морщинистое лицо. Возможно сейчас Ыйджу очень хочется взять ее за руку или хотя бы посмотреть в материнские глаза, но она то и дело смотрит в сторону обвинения. Никакой защиты от нее ждать не имеет смысла.       Ыйджу нисколько не хочется наблюдать за тем, как его сводная тетя — младшая сестра матери — действует строго по судебному регламенту. И для нее это тоже всего лишь работа и своего рода демонстрация навыков профессии адвоката. Она передвигается по залу суда уверенно, полностью контролирует процесс, иногда одобряюще кивает племяннику. И когда наконец приходит время сказать последнее слово в суде, она лишь на секунду допускает легкое беспокойство во взгляде, ожидая, что Ыйджу вот-вот должен проговорить выученный текст. Правда, ему абсолютно нечего сказать. Он — убийца, и всё тут.       Подросток открывает глаза резко, но ему требуется по меньшей мере несколько секунд, чтобы пелена ночных воспоминаний наконец уступила дорогу реальности. В такие моменты Ыйджу больше всего на свете хочется, чтобы ему, как в детстве, снились падения с большой высоты, монстры, лабиринты, потому что никакой лабиринт не заставит пропустить столько ударов сердца, сколько вынуждает собственная память.       — Кошмарики играются? — слышится голос с противоположной половины комнаты.       Ыйджу несколько раз торопливо кивает, пытаясь восстановить зрение в ночной темноте. Он смутно рассматривает фигуру сидящего на своей кровати Тэсана, резкими движениями сдирающего прилипший к кровавым ранам предплечий бинт.       — Чудища всякие, ага? Чего там сниться пиздоболам? — В голосе его слышится усмешка, и старшему даже не требуется видеть его лицо, чтобы быть уверенным, что говорящий криво улыбается.       — Давай я помогу руки перемотать, потуже затянем. — Ыйджу ладонью указывает на уже снятые алые бинты, сваленные на пол близь кровати.       — Снова играешься в добряка. Ну давай, играйся. Я тебя к себе не подпущу. А даже если и подпущу, то только потому, что глотку перерезают с ближнего боя. — Младший достает из выдвижного ящика несколько упаковок чистого медицинского бинта, быстро открывает его зубами и тут же заматывает руки вновь, запинывая окровавленные под кровать.       — Который час? — Старший в очередной раз осматривает темную маленькую комнату, словно пытаясь найти часы.       — А мне откуда знать? Неужели тебе реально не хватает мозгов понять, что часов тут нет? — Подросток едва слышно шипит, в очередной раз затягивая бинт крепче, а затем добавляет. — Я даже свои наручные часы обменял на лезвия. Вот все жду, когда придет какой-нибудь молодой интерн, который будет интересоваться аниме, тогда все это отдам. — Он рвано указывает на захламленную прикроватную тумбу, чуть вздыхая. — Мне оно ни к черту.       — Зачем? Лучше оставь себе фигурки, бинты и больший шанс на отсутствие заражения крови.       Тэсан выдерживает паузу прежде чем начинает тяжело посмеиваться:       — Если бы это была не ночь, я бы выбил тебе зубы. Ты вообще нихрена не понимаешь, где оказался, кто вокруг тебя, как тебя вертят вокруг пальца и к чему все это приведет. А все равно пытаешься учить других. Праведник. — Сильнее закутываясь в одеяло, он отворачивается лицом к стене. — Я тебя даже трогать не буду, у тебя и без того куча возможностей помереть куда более интересно, чем это могу сделать я. Не то чтобы, конечно, я не придумаю чего-нибудь, но говорят, что самая страшная смерть — это гореть заживо.       Ыйджу кивает в темноте, кажется, самому себе и прислушивается к рваному дыханию соседа, пока оно не становится спокойнее и ритмичнее. Он позволяет себе пропустить мысль, что в какой-то степени ему жаль младшего, но ощущение собственной беспомощности не позволяет задуматься о каких-то действиях. Некоторые люди живут так — всем вокруг не поможешь, всех не спасешь, и, возможно, так и должно быть.       Громкая сирена противным лязгом отзывается как будто на самой мозговой коре. Холодный яркий свет режет глаза, стоит только их открыть. Едва Ыйджу принимает сидячее положение на кровати, спуская ноги на холодный пол, как тут же резко распахивается дверь, и оттуда появляется санитар — форма его мятая, а шапка надета накось.       — Подъем! — Медперсонал делает быстрый шаг в комнату, пальцем указывает на спящую фигуру младшего. — Буди его, чтобы к восьми оба приняли божеский вид.       Глуховатым утренним голосом Бён с трудом выражает согласие, после чего санитар покидает комнату, оставляя дверь нараспашку открытой. Полусонной покачивающейся походкой парень переходит на правую сторону комнаты, с определенной степенью удивления отмечая, как младший ухитряется продолжать спать даже через орущую сирену и удаляющиеся хлопки смежных дверей. Лицо подростка выглядит до непривычного спокойного — не очернено ухмылкой или сведенными к переносице бровями, — и если бы не тонкие прорези по обе стороны скул, Ыйджу, быть может, отметил, что черты лица его совсем еще ребяческие.       Не решаясь будить соседа напрямую, Ыйджу берет с тумбы скомканные салфетки, придает им форму неровного шара и легко бросает в стену, достаточно, чтобы те, отрекошетив, распались на составные по всей кровати. Тэсан вздрагивает и широко распахивает глаза, тут же взглядом встречаясь со старшим.       — Прости, санитары попросили тебя разбудить, и я подумал, что лучше не трогать и не кричать, а ничего больше не придумал. — Бён пожимает плечами, указывая на открытую дверь.       — Мозги использовал, какой молодец. — Сосед протирает глаза руками, наблюдая за тем, как старший продолжает стоять посреди комнаты. — И чего? Ты хочешь посмотреть на то, как я пытаюсь начать еще один день? В твоих интересах оказаться около душевых как можно раньше, чтобы выстоять минимум очереди и ни на кого не нарваться.       Как ни странно, тезис кажется Ыйджу крайне логичным, а потому он присаживается на корточки около своего багажа, выуживая сумку с предметами гигиены.       — Во-первых, то кольцо, — Тэсан указывает на сумку в руках парня, — не было драгоценным. И так-то, конечно, хреново, что ты решил меня обмануть, поэтому я собираюсь еще пошарить в твоих шмотках. Это тебе как факт. Если кому-то растреплешь, то я на твои же вещи обменяю лезвие и вскрою тебе глазные яблоки ночью. Во-вторых, лучше бы тебе перестать шляться по ночам. — Ыйджу едва успевает выговорить дежурное «спасибо», как младший продолжает: — Не по доброте душевной, просто если тебя зарежут на заднем дворе, то я этого не увижу. Как и не увидел Сохи. Всё, иди отсюда уже.       И все же, очевидно, не один Хан Тэсан знает о том, что приходить к душевым необходимо как можно раньше. Растянувшаяся очередь из сонных подростков под строгим конвоем санитаров растянулась до самых ступеней из подвального помещения, где, собственно, и располагаются помывочные. Прислонившись головой к белому кафелю коридора, Ыйджу равнодушно провожает взглядом как входящих пациентов, так уже выходящих из кабин. Он, быть может, еще два месяца назад чувствовал себя крайне некомфортно от открытых душевых леек, перегороженных низкими стенками, без каких-либо дверей. Но вся эта обстановка ничем не отличается от изолятора временного содержания. И, само собой, из всей очереди того же мнения, судя по всему, все пациенты.       Бён чуть дрожит, как только замечает, что второй линией рядом с ним поравнялся низкорослый парень с короткими прилизанными волосами, и Ыйджу уверен, что он уже слышал, как зовут этого подростка, но никак не может вспомнить. Оказываясь, наконец, замеченным, незнакомец как-то особенно легко улыбается, протягивая ладонь для рукопожатия:       — Как там снаружи? Свежо?       Ыйджу тут же отмечает его глаза, а точнее сказать манеру моргания — абсолютно стеклянный взгляд сменяется несколькими залпами кратких сжатий век, а затем процесс повторяется вновь. Риу. Теперь Ыйджу точно уверен, что незнакомца зовут Риу.       — Перекур прошел успешно? — Риу улыбается ярко, внимательно рассматривая лицо новичка. Тот же готов под землю провалиться. Он воровато оглядывается по сторонам, отмечая, что санитары стоят достаточно далеко, чтобы не услышать диалог. Риу улыбается всё шире.       — Я… Я не так давно приехал, да. Вчера утром было прохладно. Ну, была возможность подышать свежим воздухом, пока вели от машины до… До дверей. — Ыйджу мямлит, и он уже готов ударить сам себя за неуверенную ложь. Ему нужно было подумать об этом раньше, подготовиться к таким вопросам заранее. Сейчас же остается только импровизировать, сильнее вгоняя ногти под собственную кожу.       — Ты не умеешь врать. Тут же все до смешного просто. Ты вымениваешь мне пачку пароксетина и лично несешь к комнате 304. Я получаю пароксетин, и эта информация остается со мной. Или ты можешь просто забыть наше общение и оказаться в одиночке. И, судя по тебе, ты уже понял, что именно нужно сделать. Передай Нико «привет» и напомни, что у него все еще долги передо мной, которые уже подгорают.       С этими словами Риу, не спуская широкую улыбку, уходит куда-то вперед очереди, останавливаясь рядом с другим пациентом. А Ыйджу вновь и вновь остается наедине с собой.       Стараясь держать шаг спокойным, новичок быстро минует запутанные коридоры, протискиваясь сквозь размеренный поток снующих подростков. Едва оказываясь в огромном помещении столовой, Ыйджу тут же держит курс на самый конец стола под номером 02.       — У нас есть проблема, — моментально начинает Бён, едва ли успевая с шумом поставить алюминиевый поднос на стол.       — Мать моя женщина, Жужу, я поседею! — Николас разворачивается быстро, опешивши уставляясь на ровесника. — Проблемы у нас? То есть не у тебя, не у меня, а у нас? Это что же за проблемы такие?       — Перестань паясничать, пожалуйста. — Ыйджу глубоко выдыхает, пытаясь систематизировать собственные мысли. — Риу подошел ко мне в очереди в душ и сказал, что видел нас вчера ночью. Он требует принести ему упаковку пароксетина за сегодня. Сказал, что ее нужно на что-то обменять. У кого менять? Что именно нужно сделать? Ты говорил, что всем все равно на то, что происходит в рамках больницы, так почему тогда…       — Слушай, мне нравится слушать твой голос так долго, правда. Секунд десять ты все это выдавал. Круто. Я бы честно попросил не останавливаться, но вынужден прервать. — Николас выставляет указательный палец, указывая куда-то вверх. — Слышишь? Не, пения птиц тут нет, есть только гам психопатов и иных чуваков от того же слова «псих». Жужу, давай по порядку: куда ты попал? — Ыйджу молчит, вновь пытаясь восстановить дыхание. — Ты в дурке. Не спорю, удивительно, я тоже долго привыкал. Давай по полочкам. Какие виды животных бывают в дурдоме? Шизы — с ними ты уже виделся, истерики — тоже было, пограничники — нет, не те, которые защищают родину, а те которые ведут себя пугающе, ну, тоже было. И вот ты открыл новую миссию под названием «патологический лгун». Поздравляю! Ты побеседовал с патологическим лгуном, который успешно тебе втер, что он что-то и где-то видел. Более того — ты сам же спалился, что всем видом подтверждаешь его чушь.       Ыйджу запускает пятерню в волосы и с силой тянет в разные стороны, на то тут же получает:       — Не тяни, не поможет же. Так вот… Что я хотел сказать? — Он замолкает лишь на секунду, затем вновь возвращаясь к мысли: — Внимание на меня, мистер.       Ыйджу послушно поворачивает голову, с трудом находя в себе силы слушать.       — Если у нас будут реально серьезные проблемы, то, во-первых, решать их буду я. Не потому что я тебе не верю или еще что-то, а просто потому что мне виднее со стороны опыта. Во-вторых, тебе нужно просто взять и найти в себе силы перестать натыкаться на всякую нечисть. У тебя есть я, у тебя есть Джэхён, ну или, на худой конец, Тэсан, он с закидонами, но поговорить можно. Перестань сталкиваться со всем, что плохо лежит, потому что каждый раз успокаивать твою накатывающуюся панику — реально непростой труд. И ходить друг за другом как Чук и Гек тоже не выход, так что просто найди в себе достаточную автономность и веру в то, что я тебе говорю. Мы с тобой вместе, окей? Мы через все пройдем.       — Он сказал, что у тебя перед ним долги. — Ыйджу отводит взгляд в сторону, фокусируясь на стол 03.       — Отсос, надеюсь. Посмотри на меня, пожалуйста. — Новичок тут же возвращает свое внимание, и Николас кивает. — Спасибо, ага. Мой единственный долг перед всей оравой, — размашистым жестом он указывает на всех присутствующих пациентов, — в том, что они оказались достаточно тупыми, чтобы не осознать актерскую игру одного умелого актера и поверить, что я с ними в одной окопе. Но за такие масштабные вещи, наверное, нужно отдавать свою жизнь, а я как-то не хочу. Так вот… Что у нас тут?.. Первый навык, который мы тебе прокачаем, это критическое мышление, чтобы ты не верил всякому сброду, а принимал только проверенную информацию, окей?       Только Ыйджу успевает кивнуть, как над головой звучит звонок об окончании времени пребывания в столовой, и какофонией вместе с ним парень слышит, как кто-то окликает его со спины. Разворачиваясь, парень видит перед собой Фуму, тут же привычно упирающегося руками в стол:       — Хей, почему ты вчера не пришел? Я ждал тебя около кабинета, но ты так и не появился. Где ты был? Мы же вроде договаривались. — Голос санитара звучит ненавязчиво, но с нотками разочарования, и Ыйджу сглатывает.       — Дедуль, иди пивка бахни и расслабься. Он был со мной. — Николас складывает руки на груди, внимательно наблюдая за действиями санитара. — У нас с тобой итак история малой любви, давай не будем добивать ситуацию, окей?       Фума бросает взгляд на говорящего, а потом вдруг обходит Ыйджу со стороны, проходит за спину Николаса и опускает обе руки на плечи подростка. Николас продолжает сидеть спокойно, с его лица не сходит едва заметная ухмылка, словно его забавляет все происходящее. Санитар же чуть нагибается и, снижая тон голоса, говорит:       — Много думаешь о себе. Не первый раз уже. И удивительно, как твои актерские этюды все еще работают на кого-то, хотя не должны. К слову, не забывай, что тебе ко врачу пора — голову свою лечить. — Недавнее относительное спокойствие Фумы вдруг делает оборот в сто восемьдесят градусов и превращается в очевидную раздраженность. Причина же этой раздраженности лишь усмехается:       — Прикольно. Я обычно не люблю, когда мне на ухо шепчут, но тут было интересно. Слушай, ты в этой позиции можешь меня в висок поцеловать. Не жмоться, дедуль, мне в жизни тоже нужна нежность. Может быть нужно налить немного, чтобы ты по итогу устроил мне полный полет? Знаешь, в другой жизни мы могли бы делать разные вещи друг с другом, но пока только вот так. — Ван дергает плечами, сбрасывая чужие ладони с себя. — Поматросил и бросил, можно сказать.       Фума цокает языком, полностью выпрямляется и вновь обращает внимание на Ыйджу:       — Ыйджу, я еще раз предлагаю тебе наконец разобраться, кто здесь друг, а кто — враг, и кому можно доверять, — он бросает быстрый взгляд на Николаса, — а кому не стоит. Место и время я не меняю. Ничего страшного — еще один день я подожду. Это нужно тебе, а не мне. — Санитар лишь на секунду касается макушки подростка, тут же возвращаясь к сборке подносов.       — Для того, чтобы выдвигать такие условия, нужно для начала додуматься, что касаться людей можно только с их согласия. Но мы подумаем! К сведению примем! — почти кричит Николас вслед, уже тише добавляя: — Нам реально пора сматываться, пока из них тут никто не обозлился, — и затем встает со скамьи.       Петляя по коридорам больницы, Ыйджу в очередной раз пытается подытожить все пережитое за день. Получается как-то смутно. Ему, кажется, не нравится Фума — бесит его голос, бесит его поза, бесит его лицо, бесит его давление. Ему, кажется, равнодушен Джэхён — все равно на его манеру общения, все равно на его ошибки, все равно на его отсутствие или присутствие. Ему, кажется, жаль Тэсана — жаль его детство, жаль его уверенность в необходимости своих поступков, жаль неумение допускать даже мимолетную простую радость. Его, кажется, пугает Риу — пугает его широкая радушная улыбка, пугают глаза с прищуром, пугает прямая отработанная ложь. Но что, пожалуй, более важно, ему нравится Николас — нравится его анализ любой ситуации, нравится его стойкость, да и вообще много чего нравится. Должно быть, вот так и выглядит текущий итог.       Едва успевая коснуться дверной ручки, Ыйджу глубоко выдыхает и закатывает глаза, вновь чувствуя текстуру бумаги с задней стороны. Он с трудом сдерживает себя, чтобы не крикнуть во всю глотку, но на деле — лишь мерно разворачивает очередной рисунок. Уже привычный человечек на бумаге сейчас стоит так же ровно, но на небольшом листе добавился цвет — рядом с фигурой человека коричневым карандашом прорисовано некое подобие, кажется, дров, в центре которых разгорается желто-оранжевое пламя. Рисунок же, который Ыйджу оставил вчера прикрепленным в ручке, пропал. Комкая новый листок между собой, парень все же засовывает его в карман, отмечая про себя, что необходимо наконец разобраться, кто автор этой самодеятельности.       И как только новичок делает шаг назад, чтобы открыть дверь в собственную комнату, он чувствует несколько уколов холодной стали, приставленных к задней стороне его шеи.