Hold Fire

      Время замирает. Ыйджу стоит неподвижно, дышит поверхностно и не смеет шелохнуться. Парень чувствует, как острые тонкие иглы царапают кожу с задней стороны шеи. Стоит ему сделать один неосторожный вдох, и сталь воткнется в мягкие ткани. Пошатнется с места – тот, чья рука держит иглы, явно не упустит своей возможности.       — У тебя есть ровно десять секунд, чтобы ответить на три вопроса. — Ыйджу узнает глухой и тихий голос Вонбина сразу же и от того сразу же старается набрать побольше воздуха в легкие. Он непредсказуем, и Бён знает это. — Первый – зачем ты сюда прибыл? Второй – зачем тебе понадобилась его жизнь? Третий – какой у вас с ним план? Время пошло. Десять.       — Пожалуйста, давай просто поговорим. Произошло недопонимание. Я не имею никакого отношения к смерти твоего друга, правда. — Губы Ыйджу дрожат, взгляд мечется.       В речах Вонбина холод:       — Семь.       — Я здесь как и все – за преступление, не на особых правах. Мне правда жаль, что тебе пришлось потерять близкого друга, я понимаю, что это тяжело. — Бён тянет время, всё больше отклоняясь к стене.       Он не любит драться, да и никогда не может быть уверен в своих силах. На мгновение в его голове пролетают слова Николаса о том, что драка психопатов – это очень грязный бой. Им нечего терять, и они нападают, словно слетевшие с тормозов. Ыйджу остается лишь зацепиться за мелочи, в которых он уверен: Вонбин ниже и скорее всего слабее; он держит иглы в левой руке и остается лишь догадываться, какая рука будет для него основной в драке; коридор узкий и немноголюдный – здесь даже не развернуться; камера в левом углу под самым потолком скорее всего передала изображение охранникам и санитарам, а значит остается только потянуть еще немного времени, чтобы дождаться помощи, которая в этот раз должна прийти.       — Ложь. Четыре.       Ыйджу разворачивается быстро, сталкиваясь лицом к лицу с Вонбином. Хватка его оказывается куда сильнее, чем казалось новичку – шприцы описывают дугу в воздухе и все еще остаются подконтрольны хозяину. Бён с трудом успевает выставить блок, защищаясь от прицельного удара в челюсть. Без достаточного замаха удар по руке, крепко сжимающей импровизированное оружие, не приносит никаких результатов, оттого Ыйджу тут же предпринимает попытку прижать противника корпусом к стене. Вонбин оказывается куда сильнее – яростно, быстро он наносит удары в голову, грудь, бьет по ногам. Ыйджу чувствует соленый вкус собственной крови, но не придает этому особого значения, а вновь старается заломить руку сопернику – этот раз венчается успешно.       — Убью! — цедит сквозь зубы Вонбин, вновь и вновь нанося удары по ногам, брыкаясь из цепкой хватки всем своим телом.       Ыйджу держит противника, заламывая тому руку за спину все крепче. Он озирается по сторонам, высматривая помощь, но никто не подходит. Руку вдруг прознает жгучая боль, и парень машинально отводит ее за спину, бросая короткий взгляд: во всю длину иглы в предплечье вставлен шприц. Едва выбравшись из захвата, Вонбин победоносно улыбается и, не теряя времени, совершает последний удар в голову новичку.       Голова мутная и тяжелая. Ыйджу больно, но сказать, что именно болит, он так просто не может. Жжение – и парень так же не может понять, где именно. Его окружает абсолютная тишина, но не та, когда остаешься один на один с собой в комнате, не та, когда оказываешься ночью на пустынных улицах. Совсем другая тишина, когда не слышно даже собственного дыхания. Парень отдает руке команду двинуться, но та не повинуется. Хочет встряхнуть головой – тоже не работает. К горлу подступает комок настоящей паники, пока не появляется стреляющий ультразвук в ушах, словно приоткрывая условную завесу. Отдаленно, едва различимо, Ыйджу слышит обрывки чужих фраз:       — Это ваша проблема, что вы не верите.       Пауза, тишина. Вновь ультразвук.       — У них есть план, — Пауза. — Все так же, как было с Сохи. Тогда я упустил возможность защитить его, но себя защищу уж точно.       Открывать глаза имеет мало смысла, если все вокруг до того расплывчатое, что Ыйджу даже не может различить очертания предметов: передвигающееся белое пятно, вокруг него цвет серый, внизу – кажется там, где стоят ноги парня, – все коричневое. Голоса становятся четче и ближе, очевидно звучат совсем рядом. Парень с трудом получает контроль над собственными руками, стараясь поднять их из-за спины и тут же встречаясь с внешним ограничителем. Даже в затуманенном сознании он тут же узнает это чувство – запястья скованы стальными наручниками.       — Молодой человек, не стоит пускать столько грубой силы на то, чтобы стараться выбраться из наручников. — Белое передвигающееся пятно принимает очертания мужчины в возрасте. На нем врачебный халат, лицо за маской сложно рассмотреть, а сфокусироваться на глазах все еще неподъемно тяжело. — Нужно ответить на пару вопросов, Вы нас слышите? Да или нет.       Лишь сейчас Ыйджу замечает, как сильно першит в горле и саднит губа, он отвечает утвердительно и тут же жмурится, стараясь справиться с головной болью.       — Актерище. — Хмыкание слышится где-то справа, и новичку ничего не стоит вновь узнать холодный голос своего противника. — Я-то знаю, что вы тут все заодно. Мне на вашу постановку плевать. — Вонбин, скованный наручниками, старается принять позу более открытую и развернуться. Ыйджу требуется время, чтобы рассмотреть на лице ровесника рассеченную бровь, из которой все еще виднеется блеск крови. Подростку даже не верится, что это его рук дело.       — Один говорит, остальные слушают. — Врач бросает на Вонбина взгляд до того равнодушный, что Ыйджу становится очевидно – в этих разборках нет никакого смысла. Оба заведомо проиграли. — Что послужило причиной вашего конфликта?       — Не знаю. — Ыйджу вновь сглатывает, стараясь унять сухость в горле. Разговаривать тяжело, но если он будет молчать и дальше, то совсем разучится говорить. — Я не имею никакого отношения к тому, в чем… — он сглатывает, чтобы не закашляться, — он меня уличает. Я даже не знаком с Сохи. Я ничего о нем не знаю.       — Ложь, ложь, ложь. — Вонбин исподлобья наблюдает за новичком. — Все, что ты говоришь, – ложь. Почему тогда он повесился именно в день, как этот идиот решил бежать?       — Я не понимаю, что ты несешь! — Крик отдается звенящей болью в голове, и Ыйджу с трудом верится, что его издал он сам, но именно в этот момент ему плевать. — Мне все равно, что именно ты напридумывал в своей больной голове, просто отъебись от меня наконец!       Врач тут же грозит обоим подросткам крайними мерами решения конфликта. Значения не имеет никакого. Ыйджу опускает взгляд в пол, до кровавых подтеков прокусывая собственные губы. Пусть. Пусть будет как есть. Если кто-то так сильно хочет считать его виновным в чьей-то смерти, смерти того, с кем он даже не знаком, – пусть. Если для кого-то так важно обвинить его еще в чем-то – пусть, пусть захватят как можно больше. Если нужно найти в нем корень всех проблем – пусть. Очередные речи Вонбина с бредовыми доводами трогают его нисколько не больше надоедливого звона в ушах, жжения и соленого привкуса на губах, тупой боли где-то в районе челюсти.       Слабо, еле различимо за спиной слышатся чьи-то слова. Ыйджу оборачивается назад настолько, насколько ему позволяют наручники, встречаясь с толстой железной дверью – точно такой же, какая вела на задний двор. Парень фокусируется на звуках за пределами комнаты, но узнает лишь отдельные слова, которые никак не связываются в целое предложение, пока говорящий в волю судьбы не повышает громкость голоса:       — Дядь, понимаешь, его так точно нельзя оставлять. И в одиночку его нельзя. Он ведь только прибыл! Все это чушь какая-то! С чего бы ему налетать на Вонбина? Зачем? Как часто ты видел, чтобы обычные биполярники вдруг начинали людям морды бить просто так? Совсем другой дело Вонбин – он ведь шизик, он ведь совсем, он ведь частенько на людей бросается, ну? Ну тут ведь все понятно!       И даже если бы Ыйджу не смог отличить этот хриплый и низкий голос, он бы узнал говорящего по одной лишь манере повествования. Ыйджу точно знает, что по ту сторону двери стоит Николас.       — Поговори с этим решалой в халате, что запереть нужно только Вонбина — пусть отсидится, о жизни подумает. Ыйджу не надо, ему там делать нечего.       И когда предположения противника о прошлой жизни новичка становятся все громче и громче, Ыйджу с трудом сдерживается, чтобы не попросить его умолкнуть. Парень выпрямляется всем телом, еще несколько раз дергает руки вверх и прокручивает запястья, надеясь наконец выскользнуть из наручников, снова и снова прислушиваясь. Надежда почти нулевая, но именно сейчас подростку кажется, что даже призрачный шанс лучше, чем ничего.       Делая шаг вперед, Ыйджу не успевает даже оглянуться, как слышит за спиной скрип застоявшегося громоздкого замка, эхом отдающегося по стенам пустой каморки. Парень стоит неподвижно буквально в шаге от двери, но он точно уверен, что стоит ему сделать два шага вперед, и он окажется прижат к противоположной стене. Само слово «одиночка» в его голове звучит с неприкрытым ужасом, с которым его произносил Джэхён. Помещение мало чем отличается от изолятора временного содержания, что парень неволей осматривает собственные сбитые костяшки пальцев и чувствует покалывание удара на лице. Делая шаг влево, он нерешительно опускает взгляд на железную имитацию кровати, толстыми болтами прикрученную к стене. Он начинает считать: одна кровать, одна раковина и двадцать, кажется, шесть трещин на стене. Цвет серый, черный, белый, болотно-зеленый. Звук лязга железного матраса, звук капающего крана, звук собственного дыхания. Боль в голове, на челюсти, на губах, в руке, предплечье и плече. Ыйджу сползает по стене, повесив голову на собственные руки. Он даже не замечает, как соленые слезы сами начинают бежать по парнишескому лицу, капая на бетонный пол.       Подросток раз за разом пытается мыслями вернуться к окружающим его предметам. Одна кровать, на которой ему придется провести целую неделю из-за того, что какой-то шизофреник посчитал его виновным в чужой смерти. Одна раковина, в которой он будет смывать отсыревшие корки запеченной крови с лица от ударов, полученных из-за того, что он оказался в психбольнице. Двадцать шесть трещин в стене, в которые он будет вновь и вновь утыкаться взглядом, потому что теперь он – убийца человека, который пытался убить его. Вот так все и получается.       И, сказать по-честному, Ыйджу никогда не любил жизнь. Он никогда не просыпался по утрам, чувствуя предвкушение от того, что подготовил ему этот день. Не было и такого, чтобы парень был уверен, что впереди долгая и счастливая жизнь. Но теперь, кажется, когда по его рукам побежала струя чужой крови, она смыла собой все остатки надежды, которую может быть где-то глубоко в душе питал юноша. Через силу поднимая голову, парень размазывает по лицу слезы и утыкается взглядом в глухую дверь, замечая небольшой кусок бумаги, насилу просунутый под порогом. Вставая на колени, парень аккуратно тянет записку на себя. На мгновение он застывает перед дверью, стараясь решиться громко выкрикнуть все, что думает, тому, кто продолжает подкладывать все эти листки. Едва делая глубокий вдох, Ыйджу тут же садится обратно на пол, прижимаясь к двери спиной, уже привычно отрывая скотч. Тот же человечек, те же дрова, тот же костер. Парень тянется в карман и выуживает оттуда прошлую записку, которую так же наспех смял около комнаты. Кажется, костер стал чуть ярче. Ну, пусть.       И если быть еще честнее – Ыйджу никогда не любил. Так уж сложилось, что в нескончаемой гонке против собственной жизни, в жизни парня никогда не было бабочек в животе, приятного волнения первого свидания, трепетного первого поцелуя. Впервые он ощутил чужое дыхание на своих губах именно в тот вечер, который на сто восемьдесят градусов перевернул всю его жизнь: вкус тех губ был сопровожден спиртом, дешевыми сигаретами и животным желанием. Ыйджу совсем не дурак, и он прекрасно может сложить между собой дважды два, а потому он сжимает кривые рисунки в собственной руке так, словно это чья-то желанная ладонь. Парень не может ответить наверняка, почему именно такой громкий и бесстрашный Николас то и дело принимает решение общаться с ним посредством маленьких бумажек с детскими каракулями, но Ыйджу не станет спрашивать – значит, так надо. Он всматривается в легкую улыбку на лице человечка и слабо приподнимает уголки рта сам. Когда-нибудь он спросит, когда-нибудь он обязательно спросит.       Ыйджу слышит два скрежета по двери и тут же садится поудобнее. Две секунды паузы, вновь вытирает слезы под глазами. Еще два скрежета, и наконец-то слышится голос:       — Жужу? Ты ведь тут, да?       — Да, — сию же секунду отвечает Бён, обхватывая себя руками.       — Что это за интонация умирающего лебедя? А ну-ка, выше нос, терминатор! — Ыйджу тут же отмечает, что слышать Нико столь тихо, почти шепотом, непривычно, и ему даже кажется, что он может уловить нотки беспокойства в его словах. — Как там эта готическая летучая мышь? Получил люлей? Нормально ему вдарил — с левой, с правой, апперкот?       — Я могу как-то выбраться отсюда раньше срока? — Новичок не уверен, что слова звучат достаточно громко, чтобы их пропустила тяжелая железная дверь, но он надеется, что Николас сидит так же близко к двери, как он сам, с навостренными ушами.       — Послушай, я понимаю, что тебе там очень-очень плохо, но тебе нужно будет выдержать всего неделю, хорошо? — Ответа от узника не слышится, а потому Николас продолжает: — Я обещаю приходить каждую ночь и развлекать тебя так долго, как только смогу. А днем можешь просто спать, сон от всех бед лечит. Ты как? Ну, то есть физически.       Ыйджу даже не знает, с чего начать, а потому осматривает себя на видимые повреждения, тут же понимая, что за неимением визуального контакта ему все-таки придется говорить быстрее, чем он привык обычно:       — У меня губа разбита, челюсть болит, по-моему бровь тоже... Немного, наверное, не знаю. Костяшки на правой руке ноют. И в ушах тоже звенит.       — Ну прямо боец ММА. — В голосе Нико по ту сторону двери слышится усмешка, и подросток невольно улыбается сам себе. — Как оно там говорится?... У кошечки боли, у собачки боли, а у Ыйджу не боли.       — Лучше, чтобы ни у кого ничего не болело, — тут же парирует он, от чего за дверью раздается звонкий смех. — У него были шприцы, как я понимаю, с чем-то сильнодействующим. Неужели тут так просто достать то, что не должно попадать в руки преступникам? Как вы все еще не поубивали друг друга?       — Ну ты на «Вы»-то не переходи, я к этим вещам никакого отношения не имею. Наверху сейчас происходит полный разбор полетов. Уже привлекли Джэхёна и остальных ребят, которые тут приторговывают. Никто не знает, откуда Вонбин их достал. Я могу только предположить, но зачем тебе эти предположения?       — Ты хочешь сказать, что Джэхён продал седативные Вонби...       — Жужу! Если бы Джэхён имел наглость хотя бы косвенно повлиять на всю эту канитель, я бы уже сидел рядом с тобой, потому что меня бы тоже замели. Я клянусь тебе всем святым, Джэхён не посмеет взаимодействовать ни с чем, что может представить хоть какие-то проблемы. У меня другие мысли, и я не могу их озвучить, потому что... Не могу. Но ты сам догадываешься, ты же умный малый.       Ответ находит Ыйджу почти сразу: ни у кого нет столько доступа к лекарствам, сколько есть у персонала. Мысли парня моментально приводят его к Фуме и тут же выбрасывают столько адреналина и злости, что юноше становится тяжело усидеть на месте, от чего он позволяет себе выругаться в голос.       — С добрым утром! Очень забавная череда случайностей, не находишь? Вот поэтому я и говорю, что тебе просто нужно верить моим словам: сволочи могут поджидать где угодно. — Тон голоса Николаса становится серьезнее, и Ыйджу глубоко выдыхает. — Жужу?       — Да?       — Не сочти меня за идиота, пожалуйста, но я просто думаю, что реально должен это сказать. — Ыйджу прислоняется к стене ближе, прислушиваясь. — Если бы я мог коснуться тебя сейчас, ты бы разрешил?       Ыйджу только сейчас вдруг понимает, что почти задержал дыхание в ожидании того, что ему скажет человек по ту сторону двери. Парень набирает воздуха в легкие и уверенно отвечает:       — Да.       Ответ Николаса слышится незамедлительно:       — Тогда я сделал бы это.       Лишь пару минут они сидят в тишине, и Ыйджу то и дело вздрагивает от мысли, что Николас наверняка уже ушел, но тот – словно чувствует – время от времени говорит «Я здесь». Новичок больше всего на свете презирает эту чертову дверь, эти толстые стены, это чертово расстояние не больше сорока сантиметров, которое просто невозможно сократить. А потому он сидит, плотно прислоняясь к двери, стараясь услышать хотя бы дыхание парня по ту сторону. Он не может прикоснуться, не может заглянуть в глаза – но по крайней мере, он не один.       — Расскажи мне что-нибудь, — как-то на выдохе начинает Ван, и Ыйджу тут же теряется. — Ну, что хочешь. Например... У тебя была когда-нибудь кошка? Или собака? Или хоть кто-нибудь?       — Нет. — Юноша напрягает память, но все равно не может ничего выудить из головы. — Около дома было много бездомных кошек, но мне им как-то нечем было помочь – корм дорогой, а человеческой едой их кормить все равно нельзя.       — Фи, — хмыкает Николас по другую сторону двери. — Лучше помочь хоть чем-нибудь, чем просто ходить и жалеть, разве нет? Когда мы отсюда выйдем, то пойдем гладить и кормить бездомных кошек, по рукам?       И едва Ыйджу успевает ответить, как за дверью тут же слышится скрипение, шарканье обуви по бетонному полу, а затем около двери раздается глухой удар, и парень с трудом различает скорый шепот Николаса:       — Бля, вечно ему больше всех надо! Молчи! — А затем лишь удаляющиеся быстрые шаги подростка и тяжелая поступь к двери, принадлежащая кому-то другому.       Как только слышится звук проворачивающегося ключа в замке и отворяющегося засова, Ыйджу отсаживается как можно дальше к противоположной стене, выжидающе вглядываясь в железо. Фигура Фумы в дверном проходе выглядит до того жутко, что Ыйджу невольно сглатывает, сильнее вжимаясь к стене. Он знает наверняка, что в случае чего ему некуда бежать. Подросток взглядом проводит по широкой шее, мощным плечам и грубым кистям рук. Голос Фумы как обычно ровный и низкий:       — Ты чего там сидишь? Сядь на кровать, поудобнее же будет.       Ыйджу тут же вспоминает последнюю команду Николаса и соглашается с ней моментально – если молчать, он уйдет. Если не давать ему поводов зацепиться за слова и фразы и продолжить вести диалог, он поймет свое поражение. С такой позицией Ыйджу опускает глаза в пол.       — Я пришел просто поговорить. — Санитар лишь прикрывает дверь, не запирая ее на замок, хоть и держит ключи в руках. — Думаю, теперь ты точно не занят.       И правда – вот теперь у меня вагон свободного времени. Спасибо большое, да.       Фума начинает озираться по сторонам.       — М-да, конечно, одиночка с моих времен совсем не поменялась. Все та же грязь, стены эти облупленные, воздух спертый. Все абсолютно так же. — Он ударяет ладонью по стене, и Бён тут же вздрагивает, возвращая взгляд к полу. — Хотя теперь штукатурка не сыплется.       Замечательно, то есть он еще и сидел здесь же, среди этих психов.       Фума проходится по комнате так, словно это для него привычно – от стены до стены, проверяет воду в кране, всматривается куда-то в углы под потолком. Шаги его до того тяжелые, что шарканье обуви по бетонному полу каждый раз заставляет Ыйджу с трудом сдерживаться, чтобы не дрожать от страха. Пациент продолжает как мантру повторять про себя, что нужно просто молчать.       — Ну, раз ты пока не хочешь, то я присяду. — Санитар опускается на железный матрас кровати, и тот тут же проседает под его весом. — Ты уже довольно жестко столкнулся с реальностью, да? Не все ребята здесь хорошие. Конечно, есть те, с кем можно подружиться, но много и таких, кому лучше не верить. Самое худшее, что они не просто жестокие, но и довольно хитрые. И что еще страшнее – у некоторых из них есть доступ к запрещенке, которую им передают не чистые на руку медики.       И зачем ты говоришь мне все это?       — Уже бесполезно предупреждать тебя о Нико, да?       Да.       Бён вновь и вновь возвращается взглядом к приоткрытой двери. Он всматривается в серые стены за пределами одиночки, иногда бросает короткий взгляд на санитара и затем вновь опускает глаза в пол. Что ему делать? Даже если он сейчас сорвется с места и побежит, то он понятия не имеет, куда бежать дальше и как петлять по этим коридорам. Его поймают и вернут на место. И вместе с тем – крупицы свободы перемещения хотя бы в рамках больницы манят слишом сильно. И нравоучительные речи медперсонала нисколько неинтересны, если они он не может помочь на практике или хотя бы побыть рядом так, как это делает Николас. Туше.       Фума перехватывает вороватый взгляд пациента, глубоко выдыхает и произносит, чуть прикрывая глаза:       — Я знаю, о чем ты думаешь, Ыйджу. Насчет Николаса. Тебе кажется, что у вас есть какая-то связь, что вы вместе во всем этом беспорядке. — Фума звучит так, словно не в первый раз произносит эти слова. — Ыйджу, ты у него не первый и не единственный. Каждый раз история повторяется. И я хочу помочь хотя бы одному из вас не допустить те ошибки, которые сделали остальные.       Конечно.       Санитар некоторое время смотрит на парня, словно надеясь услышать хоть пару слов, но этого не происходит. Он пожимает плечами, встает с кровати и стоит на месте буквально несколько секунд, бросая что-то в духе «У тебя есть время подумать», и направляется к выходу.       Скрип закрывающегося замка оставляет Ыйджу наедине с самим собой на целую неделю, а капающий кран ознаменовывает обратный отчет и сейчас это – семь.