Hold Fire

      Если честно, на протяжении целой недели Ыйджу ненавидел дни. Он точно помнил, что в 8:30 приносят завтрак, в 13:00 — обед, следом, чуть позже, идет ужин. Где-то в полдень обычно приходила медсестра, приносила забитую лекарствами таблетницу и задавала глупые вопросы в духе «Как ты себя чувствуешь?». Ыйджу совсем не был грубым, но день ото дня становилось все сложнее отвечать обычное сухое «Нормально», но, тем не менее, он справлялся. У него появилось несколько новых привычек, где первая — это, наверное, нездорово много спать, а вторая — уверять самого себя, что он со всем справится. Что бы ни преподнесла жизнь, он это преодолеет. По крайней мере, такой вот нехитрой философией с ним поделился Нико.       Раз уж на то пошло, то единственная причина, по которой Ыйджу ненавидел только дни — это именно Николас, который исправно приходил — с его слов — в одиннадцать часов ночи, а уходил в лучшем случае за пару-тройку часов до подъема. Бён чувствовал такую сильную благодарность, что так и не сумел выразить это в словах. Если взглянуть на все трезвым взглядом, они не делали ничего особенного, просто разговаривали обо всем подряд. Ыйджу, на самом деле, не понимал, как даже при трехчасовом сне день ото дня Николас оставался столь болтливым и энергичным, но не особо удивлялся: новичку казалось, что на это способен только Ван и никто больше. Ыйджу всегда восхищали люди, которым есть что рассказать. Люди, которые с одинаковой легкостью могут выдавать истории из жизни, случайные мысли двух часов ночи, спор из воздуха, да что угодно — вот именно таким человеком и является Нико. Так, например, Ыйджу узнал, что в детстве Николас играл в бадминтон (он даже пообещал научить Бёна, и тот согласился, как-то даже забыв, что к спорту не имеет никакого отношения), и что у него есть старшая сестра, которая время от времени приезжает в родительский день, а так же маленькая племянница, с которой он раньше часто играл (не то чтобы Ыйджу сильно любит детей, но уж точно не имеет ничего против). Знает он теперь и историю про первый перелом, первую школьную линейку, первую двойку, историю про велосипед, кошку, крышу, лимонад и так много других рассказов, что теперь их из головы и не вытащишь.       К тому же, известно теперь и то, что Джэхён застрял в этой же лечебнице за сбыт наркотиков, Тэсан сел за воровство, Юма — за убийство собственной матери в приступе паранойи, а Вонбин и вовсе убил полицейского его же оружием при попытке обокрасть собственного отца. Николас же никогда не упускал своей возможности устроить шоу на пустом месте, потому несомненно призывал Ыйджу угадывать чужие преступления. Тому в голову иногда лезла такая чернь, что подобные вещи и вовсе лучше никогда не произносить вслух, но что сказано, то уже не заберешь назад. Впрочем, над всеми раздумьями Ыйджу Нико лишь в голос смеялся.       Ыйджу в целом предпочитал не думать о том, чего успел наобещать, пока их разделяла эта массивная железная дверь. Предпочитал не думать, но уж точно от слов своих не отказывался. Если быть до конца честным — он устал отрицать, что всю эту неделю больше всего на свете мечтает переплести свои пальцы с чужой рукой.       Как бы то ни было, Бён почти уверен, что его вот-вот выпустят из этого заточения — где-то, кажется, около двух часов назад на всю больницу прозвенела утренняя сирена, а значит вот-вот должен прийти санитар, чтобы наконец открыть этот злополучный замок. Нет уже никаких сил смотреть на эти трещины в болотно-зеленых стенах — их все-таки оказалось двадцать семь, а не двадцать шесть, но сути дела не меняет, — потому парню остается лишь смотреть в пол. Он почти подскакивает с железного матраса, когда снаружи слышатся шаги, с каждой секундой отзывающиеся все ближе, а следом за ними — звук поворота ключа в замочной скважине. Неделю назад этот звук был грубым лязгом, сейчас — целая симфония. Санитар не говорит ни слова, лишь кивает головой в направлении выхода, и Бёну не надо повторять дважды: парень тут же делает длинные быстрые шаги и покидает осточертевшую «одиночку».       Толпы подростков в коридорах теперь выглядят крайне непривычно, и Ыйджу даже теряется, пытаясь разобраться в том, как же ему все-таки добраться до собственной комнаты. Сказать честно, он просидел так, в «одиночке», тет-а-тет со своими мыслями, даже дольше, чем вовсе ходил по этим коридорам. Парень несколько раз ловит себя на мысли, что его собственный быстрый шаг вот-вот перейдет на бег, но лишний раз об этом предпочитает не думать — вдруг он торопится на важную встречу, кто знает?              Все же достигнув свой комнаты, Ыйджу лишь на секунду останавливается перед дверью. Аккуратно касается ручки — ничего. На удивление даже для самого себя, пальцы его наконец чувствуют холодный металл дверной ручки, а не очередную бумажку, которая, кажется, должна быть приклеена с задней стороны. Странно. Погрузившись в свои мысли, подросток даже не сразу слышит голос с другой стороны двери, сопровождающийся быстрыми шагами:       — Я же сказал — иди нахуй отсюда. — Дверь распахивается резко, и Ыйджу едва успевает сделать шаг назад, с чуть меньшей силой все же получая толчок в грудь.       Тэсан застывает на месте и оценивающе смотрит на соседа, ощутимо расслабляя мышцы на лице. Бён тут же обращает внимание на его руки: правая плотно перевязана бинтом от плеча и до кисти, бинт очевидно свежий, но кое-где уже проступают кровавые пятна. Чуть бросая взгляд на левую руку, старший тут же переводит его на лицо подростка, чтобы переключить внимание на что-то другое и не лицезреть эту картину ни секунду больше. Вскрытые старые шрамы на руке уходят в глубь кожи на несколько миллиметров, оголяя внутренние слои, края ран уже начали гнить, покрываясь желтым гноем, а кровь из самых глубоких частей прорезей капает прямо на пол. Хан поднимает бровь, указывая на собственную руку:       — Вкуснятина, да? — Он делает шаг назад, и Ыйджу наконец может пройти внутрь комнаты. — Я не думал, что ты так рано припрешься, нерадушная встреча вышла.       Старший неловко мнется на месте, а потом как-то излишне аккуратно присаживается на собственную кровать. Парень старается смотреть на лицо соседа или на мебель в крошечной комнате — да куда угодно, лишь бы не на измученную руку подростка.       — Тебе походу весело будет в ближайшее время. — Тэсан усмехается, продвигаясь дальше по собственной кровати, и головой упирается в стену. — Тебя Вонбин искал.       От одного лишь упоминания этого имени Бён тут же вздрагивает, осматривая пустынную комнату так, словно пациент уже успел спрятаться где-то в этих стенах. В одну секунду парень успевает продумать план на ближайшую неделю — как стоит себя вести, что сказать и как действовать дальше, чтобы не нарваться на Вонбина, — но все это разбивается в дребезги об места общего пользования. В конце концов, если тому будет так уж принципиально пересечься, Ыйджу определенно негде спрятаться.       — Полегче, эй. — Голос Тэсана звучит на удивление почти безжизненно. Он провожает взглядом собственные капли крови, стекающие на пододеяльник, и по стеклянному взгляду подростка очевидно, что у него плывет в глазах. — Я ему уже сказал, что в нашей комнате делать нехуй.       Само слово «наш» было для Бён Ыйджу совсем чужим, словно оно звучало на иностранном языке. Не сказать, конечно, что за семнадцать лет жизни парню никогда не приходилось добровольно делить что-то между друзьями, но он уж точно не рассчитывал услышать подобное из уст соседа, с которым у него, кажется, совсем не клеилось еще неделю назад.       — Спасибо. — Старший звучит уверенно и утвердительно, пока Хан на своей половине комнаты отмалчивается и уводит взгляд куда-то в пол, все-таки допуская еле слышное утвердительное мычание.       — А еще тебе тут передачки идут, я бросил на полку. — Тэсан указывает на чистую прикроватную тумбу и одиноко лежащий на ее поверхности маленький листок, свернутый и заклеенный скотчем.       Ыйджу берет записку в руки и проверяет, закрыта ли она — скотч держится намертво, и парень с трудом сдерживает улыбку, которая так и норовит выбраться, а потому сразу же прячет бумажку в карман. Какое-то время они сидят столь тихо, что Бён, кажется, может слышать мерные удары каплей крови о деревянный пол. Тэсан сменил позу — теперь его изведенные руки спускаются с кровати. Кровь струится по рукам, достигает пальцев, а затем вновь и вновь стекает на пол. Новичок и представить не может, как жжет и ноет кожа младшего. Глубоко выдыхая, Бён встает с собственной кровати, достигает чужой половины комнаты и присаживается рядом с тумбочкой, в которой сосед хранит чистые бинты.       — Ага, так я и дался, — возмущается подросток, отсаживаясь дальше по кровати.       Все так же молча Ыйджу быстро достает чистый бинт и разматывает его.       — Тебе явно не хочется увеличения дозы седативных, да и одиночку, наверное, тоже, — произносит старший. Он внимательно изучает мимику Хана, наблюдает за тем, как тот бегает взглядом из одного угла комнаты в другой. — Я просто быстро тебе помогу…       — Вот еще! Уж помощь мне точно никакая не нужна, — почти шипит через зубы подросток, почему-то все равно освобождая место на кровати, чтобы сосед мог присесть, но едва Ыйджу касается руки младшего, как тот тут же ее выдирает. — Это не помощь, понял? Это нихрена не помощь. Это твоя инициатива, о которой я не просил.       Ыйджу спокойно кивает, начиная наспех туго перематывать руку от самого плеча. Сказать по-честному, Бён никогда не был большим знатоком анатомии и в жизни не часто сталкивался с последствиями резанных ран, но он готов поспорить, что в самых глубоких местах разреза виднеются мышцы и сухожилия. Где-то даже можно заметить еще не снятые нити швов, которые очевидно придется накладывать повторно. Тэсан дергается на месте, то вырывая руку, то вновь позволяя продолжить процесс, и Ыйджу старается сохранять ровное дыхание — им обоим явно требуется привыкнуть.       — Вонбин — мудак, — первым говорит младший, пряча собственный взгляд в стене напротив. — Шизик забыл принять таблетки.       — Там, насколько я знаю, вовсе не в таблетках дело. Он довольно точно уверен в моей вине.       В ответ на слова Бёна, подросток хмыкает, кажется, отвечая на некую комедийную нотку ситуации.       — Прости, я точно лезу не в свое дело, но ты когда-нибудь пытался справляться… по-другому? — Ыйджу указывает на один из крупных порезов, выдыхая. — Не вот так.       — Пытался и начал воровать все, что плохо лежит. Пытался и начал ширяться. Пытался и вышел с пятого этажа. Тебе продолжить, или твоя нежная психика не выдержит?       Ыйджу в очередной раз ловит себя на мысли, что психические расстройства — это, должно быть, самая ужасающая вещь, которая существует в мире. Его пугает сам факт, сколь по-разному проходит мыслительный процесс у людей с различными заболеваниями и насколько они сами до конца не могут понять, где правда, а где — ложь.       Наконец закончив с перевязкой Бён встает с чужой кровати и медленно делает шаги к выходу из комнаты.       — Ты, очевидно, к Нико, да? — Тэсан звучит растерянно и, быть может, даже несколько расстроено. — Поперся, блять, — куда увереннее добавляет он.       — Да. Вечером так же перевяжем, хорошо? И поищи, пожалуйста, перекись или что-нибудь в этом роде. — Ыйджу совсем не рассчитывает на благодарность, но все же останавливается на несколько секунд, чтобы услышать хотя бы одобрение, но младший лишь в наглую и молчком провожает каждое его действие.       — Твой сраный чемодан я не трогал, кстати. Что с тебя взять? Ничего ценного у тебя явно нет. — Утыкаясь взглядом в сиротливо стоящий багаж, Тэсан указывает на дверь. — Вали давай.       — Спасибо, — вновь благодарит Бён, скрываясь в запутанных коридорах больницы.              Уже не в первый раз за день, Ыйджу почти принудительно пытается заставить себя сбросить скорость шага, но быстро минуя уже привычный путь, он даже не замечает, как впереди остается лишь небольшой коридор с четырьмя дверями по обе стороны. Из головы парня не выходят все те обещания, что он успел дать, и он успокаивает себя лишь тем, что будь оно как будет. Уверенность в походке пропадает окончательно, и Бён уверен, что это, кажется, те самые чувства, о которых пишут в книгах. А может быть и нет. Ему не с чем сравнивать.       Ыйджу почти оказывается у комнаты номер 310, как тут же отшатывается в сторону — дверь комнаты распахивается так резко, что со стуком ударяется об стену. Невысокий парнишка явно младше возрастом, с грязными волосами, сальными нитями спускающимися на лицо, почти бегом покидает комнату, едва задевая новичка плечом. Он избегает зрительного контакта, лишь тихо выругивается и продолжает спешно уходить прямо по коридору, пока из комнаты вдруг не появляется разъяренный Николас. Даже не посмотрев на Ыйджу, он тут же огибает дверной косяк и бросает длинный продолговатый предмет в сторону уходящего:       — Я тебе, блять, клянусь, если я узнаю, кому это идет, ты закончишь скорее, чем думаешь! — Низкий голос Вана в крике отдает почти животным рычанием. Взъерошенный, словно дикий зверь, он продолжает сжимать в руке несколько остро наточенных карандашей, да так сильно, что в определенный момент несколько из них ломаются пополам. Проходясь языком по губам, он прикрывает глаза и остается статичным всего лишь две секунды, пока раскрасневшийся цвет лица медленно, но верно приходит в норму. Разворачиваясь в сторону Ыйджу, он разводит руками и почти театрально произносит:       — Вот такой вот концерт! Цирк с конями и шутами. За коня — я, за шута — этот конченный. — Не получив должной реакции, он уже спокойнее добавляет: — Ладно, пошли. — И оба подростка заходят в комнату.       Комната номер 310 выглядит так, словно здесь прошелся настоящий ураган. Почти все рисунки, которые некогда висели на стене, теперь валяются внизу — какие-то смяты, какие-то грудой свалены у кровати, некоторые порваны. Выдвижные ящики тумбы вырваны из основания и так же лежат около кровати, ручка одного из ящиков оторвана с самим основанием и медленно катается по полу под действием шагов ребят. Ыйджу с трудом старается не пройтись по уже испорченным рисункам, минуя завалы через половину комнаты Николаса, на что тот лишь фыркает:       — Можешь прямо потоптаться по всему этому, пусть знает свое место. — Он разворачивается и сталкивается с округленными от удивлениями глазами новичка. — Сейчас я успокоюсь и перестану лить токсины, подожди. — Ван переворачивает стул спинкой вперед, садится на него, пальцами отбивая какой-то ему лишь известный ритм, и вновь цепляется взглядом за беспорядок на полу. — Взять бы да выбросить все это, так ведь он уноется…       Бён поднимает с пола один из рисунков, на котором отсутствует левый край листа, внимательно рассматривая лицо женщины с кровавыми слезами, смотрящую на факел в ее руке.       — Что у вас случилось?       — Бытовуха, товарищ-надзиратель. — Жесты Николаса слишком широкие и размашистые даже для него самого, от чего Ыйджу машинально отсаживается на пару сантиметров дальше. — Твой психованный сосед тоже тот еще фрукт, но он хотя бы следить за собой умеет и не высирается, когда ему говоришь убраться. — Ван пожимает плечами, осматривая состояние комнаты. Новичок хмурится, припоминая сцену, развернувшуюся в коридоре:       — И всё? А что ты тогда говорил о «кому это идет»?       — Я такое говорил? — Николас сводит брови к переносице, а глаза направляет куда-то в левый верхний угол комнаты. — Если бы я помнил все, что я несу, то мне бы уже пришел самый буквальный капут. — Парень хлопает в ладоши, и складывает голову на скрещенных руках на спинке стула. — Хватит об этом Юме, много чести с него. Ну что, Жужу! Рад тебя видеть воочию, а не слышать через стену!       Ыйджу отвечает на это неловкой улыбкой, смотря себе под ноги, а Николас улыбается во все тридцать два:       — Слушай, мне столько стараний стоило предугадывать твои эмоции, когда я тебя не вижу, честно, я чуть не треснул пополам прямо там. Ты звучишь всегда так, как будто тебе либо скучно, либо грустно, а словами мне говоришь «Круто» — вот и пойди да угадай, похоронное это было «круто» или поздравительное. Так вот… О чем это я?       Нико замолкает и опускает голову на собственные руки, вновь прикрывая глаза. Ыйджу про себя лишь отмечает, что тот, должно быть, прилично вымотался, проводя ночь за ночью около железной двери в подвале лечебницы.       — Сидит тут такая мечта поэта. — Он вновь замолкает, а затем лезет в собственный карман и выставляет на ладони ту самую надкусанную половинку голубого попрыгунчика. — С собой?       Бён тянется в собственный карман и точно так же вытаскивает вторую половину игрушки, на что лицо Николаса озаряется улыбкой.       — Ну, я же говорил, что мы с тобой через все пройдем. И это только первый этап, но мы уже его прошли.       Николас перебирается на кровать и садится рядом, поджимая ноги под себя, и подкидывает свою половину попрыгунчика в воздух, на что Ыйджу, даже не задумываясь, зеркалит это действие.       — Прикольно, да? Успокаивает. — Новичок утвердительно мычит в ответ. — Я как-то с темы на тему скачу, но ты уже наверное привык, так что… Помнишь, я спрашивал, могу ли я взять тебя за руку?       И сколько бы Бён Ыйджу не готовил себя к реализации собственных же обещаний, сердце все равно предательски начинает биться чаще, стоит Николасу лишь озвучить их.       — Ответ все еще «да»? Я обещаю, что не сделаю ничего, на что не получу утвердительный ответ вслух. — Ван выжидающе смотрит на парня, внимательно всматриваясь в его лицо.       — Да, — без тени сомнений отвечает тот.       Николас медленно убирает руку с собственного колена и переводит на одеяло. Нежно и аккуратно парень сплетает их мизинцы, и Ыйджу чувствует холод его рук. Ван вновь проверяет реакцию, словно боясь спугнуть парня, в любой момент будучи готовым отпрянуть прочь. В голове новичка нет ничего, кроме мысли о том, что он целую неделю ждал именно этого момента. Вдруг, непривычно резко для самого себя, как будто страшась что-то упустить, Ыйджу накрывает ладонь Нико своей, сплетая их пальцы вместе. Ему кажется, что это именно те самые бабочки в животе, о которых так много сказано, спето и написано. Теперь Ыйджу точно уверен, что именно так они и чувствуются.       Не решаясь нарушить момент, оба сидят тихо — Николас внимательно изучает лицо парня, а Ыйджу не может отвести глаз от крепкой сцепки их ладоней.       — Красивый, — нарушает тишину Ван.       — Не надо.       — Хорошо, больше ни слова.       Ыйджу играется с чужой рукой — пролезает глубже, оставляет лишь легкие касания пальцев, проходится по ногтевой пластине и внимательно смотрит. Он, кажется, до этого момента ни разу не задумывался о том, какие красивые руки бывают у людей, хотя может быть это всего лишь красивый момент? Нет уж, это точно не просто момент.       — Жужу?       — М? — наконец отвечает Бён, не отпуская чужой ладони.       — А ты море любишь? — Николас смотрит внимательно, почти в полный оборот разворачиваясь к парню, а тот как-то уклончиво соглашается. — Я очень море люблю. Я там был, может быть, раз, два и обчелся, но мне кажется, что море — это классно. А зоопарки любишь?       — Нет, мне кажется, это какое-то издевательство над животными.       — Ну, значит, и я не люблю. Тогда только к морю. Я просто подумал, что когда мы отсюда выберемся, то нам с тобой точно нужно куда-нибудь съездить. Сначала, конечно, мою сестру навестим, потом к твоему дому проедем — покажешь свою скамейку хваленую, потом обязательно школу покажешь. Если захочешь, конечно, но я бы хотел посмотреть, где ж тебя такого выучили. — Он едва слышно усмехается, а затем продолжает: — Потом… Не знаю, куда хочешь?       — Я просто хочу подышать свежим воздухом, — честно признается Ыйджу. — С тобой.       — Принято, значит мы обязательно погуляем по лесу. Я никогда не ночевал в мотелях, кстати, а хотел бы, а еще у меня нет прав, а хотелось бы. Но это все лирика. Мы бы всякого поделали, а потом все равно махнули бы к морю. — Он крепче сжимает парнишескую ладонь, в свойственной ему мере выпаливая слово за словом. — Мы бы постояли, посмотрели на волны, обязательно искупались бы — если плавать не умеешь, то я научу, точно научишься, я нормальный учитель, почти как тренер, — а потом я бы, наверное, вообще жить у моря остался. А что? Почему бы и нет? Вода, песок, где-нибудь какие-нибудь магазинчики нехитрые найти можно. Сколотил бы лежаки и сдавал их в аренду за огромные деньги, так бы и бизнес построил. С тобой, конечно. Уговор?       Ыйджу только сейчас решается наконец поднять взгляд и столкнуться с карими глазами говорящего.       — Уговор.       И их пальцы переплетаются вновь — в этот раз крепче предыдущего, — как вдруг где-то за стеной раздается глухой удар.