Hold Fire

      Закрома собственного сознания всегда казались для него самым жутким местом, куда лезть не хотелось вовсе. Пока каждый человек старался провести анализ собственной личности, определить свое «плохо» и «хорошо», найти первопричину поведенческих особенностей, подвести собственные итоги того, что нравится, а что нет, Ыйджу боялся даже начать. Ему казалось абсолютно пугающим, что каждый его поступок рано или поздно находил свое отражение в его не самом простом детстве. О том, что это самое детство было, пожалуй, совсем не таким, какое оно бывает у других детей, он тоже намеренно запрещал себе думать. Ыйджу до смерти не хотелось себя жалеть, и так было всегда. Юноша давно принял для себя такую позицию: если сейчас жизнь выглядит так, значит я просто должен это принять. «Просто», к слову, не было никогда, но Бён под страхом собственноручной казни запрещал себе подводить итог, что где-то ему тяжелее, чем, к примеру, ровесникам.       И, на самом деле, он не знал, в какой момент слово «надо» на чаше ментальных весов перевесило все возможные «не хочу», «не смогу» и «не буду». Раз за разом ребенок говорил себе «надо» и, закатав рукава, делал то, что так или иначе требовала от него жизнь: ненавистные звонки в скорую помощь, потому что мать в очередной раз напутала с граммовками дозы, попытки убрать застывшую кровь со стены, потому что какой-то мудак посчитал нормальным приложить его к стене так сильно, что в глазах темнеет, а уши закладывает, перебежки по всевозможным ночлежкам, совмещающиеся со систематическим посещением школы, потому что несмотря на притон дома, он все равно старался обеспечить себе будущее.       Так или иначе, ребенок стал подростком, а философия никуда не делась. Ыйджу кажется, что сегодня в коридорах лечебницы как-то особенно темно – может быть, энергосберегающие лампы теряют нужный поток энергии? Их несомненно стоит поменять. Парень сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, и Бёну кажется, что совсем скоро проступит кровь. Любые раны нужно обрабатывать, это важно. Он не должен думать слишком много, ему нельзя думать слишком много, нужно просто сделать. Ыйджу старается поставить слово «надо» на автоматическое проигрывание в собственной голове, чтобы заглушить все раздражающие мысли, но получается не до конца. А потому, когда парень подходит к тяжелой металлической двери – ему думается, что ее цвет графитовый или серебристый, но, если быть честным, он никогда не был силен в оттенках, – он нажимает на кнопку вызова персонала, ждет, после чего замечает какую-то девушку-санитара, которую он видел не раз и не два, а затем собственными словами произносит, что ему необходимо увидеть Фуму. Ему требуется еще сильнее обхватить себя руками и впиться ногтями уже в предплечья. Ыйджу чувствует на себе прожигающий взгляд Николаса, который внимательно провожает каждое его действие. Бён старается сменить пластинку и запустить уже слова Вана: «Жужу, понимаешь, некоторые вещи просто нужно сделать, чтобы мы вместе могли дать деру» – Ыйджу понимает это, а потому остается лишь подавить собственное «не могу».       Впервые подросток чувствует, как сильно ему хочется, чтобы Фума вышел как можно раньше. Ему стоит лишь начать, тогда все мысли отступят. И, как бы он не старался себя убедить, по телу все равно проходит холодная дрожь, когда санитар делает шаг из раскрытой двери. Синяя больничная форма чуть покосилась, а волосы мужчины взъерошены, да и вид в целом какой-то заспанный. Ыйджу отмечает, что ему это на руку, затем ужасается собственным мыслям, а после убеждает, что так и нужно думать, после чего, непривычно для самого себя, начинает говорить быстро и четко, почти заученно:       — Ты говорил, что если мне нужна будет помощь, я могу обратиться. Я хочу поговорить. Фума чуть наклоняет голову и бегает взглядом по коридору. Ыйджу четко помнит, что Николас стоит буквально в нескольких метрах по левую сторону коридора, но санитар не обращает туда никакого повышенного внимания, а потому Бён и вовсе сомневается, что Ван все еще находится там. Возможно, уже ушел, это не так важно.       — Хорошо, пойдем. — Низкий ледяной голос мужчины в очередной раз заставляет Ыйджу вздрогнуть.       Юноше противно от одной мысли, что ему придется пройти один на один за санитаром и сделать то, что он должен сделать. Но как только Фума удаляется вперед по коридору лишь на метр, звон ключей, прикрепленных на массивных карабинах к поясу штанов, действует на подростка почти отрезвляюще. У всего есть конечная цель. Пока они идут вперед по коридору, Бён словно пытается решить детский лабиринт и высмотреть, на каком именно карабине висит нужный ему ключ – кажется, третий справа, – и ситуацию очень портят груз ответственности и отсутствие права на ошибку. Когда мужчина достает один из ключей, чтобы открыть дверь в кабинет, то Ыйджу панически принимается вновь высматривать нужный ему ключ, пытаясь запомнить его резьбу, надеясь, что сможет нащупать ее пальцами.       Свет в этом кабинете кажется даже ярче, чем в столовой. Ыйджу упускает из виду и большой дубовый стол, и несколько стульев по одной стороне и большой кожаный стул врача по другой, да и множество полок с какими-то книгами и папками ему нисколько неинтересны. Он утыкается взглядом в окуляр камеры, направленной ближе к правому краю кабинета. Бён никогда не был особенно хорош в оптике, но ориентировочно догадывается о зоне доступного захвата этой камеры, да и красный мигающий огонек сигнализирует, что устройство работает.       — Садись, не стой. — Санитар указывает на деревянный стул близ стола, да и сам, кажется, даже не смотрит на кожаную обивку врачебного стула, присаживаясь рядом. — Что ты хотел рассказать?       Бён никогда в жизни не был на собеседованиях. Тем более, ему не приходилось врать ради получения какой-то должности. Но он предполагает, что именно так себя и чувствуют лгущие кандидаты. Стараясь дословно вспомнить фразы, что говорил Николас, Ыйджу выглядит, наверное, безумно глупо. Он как-то неосознанно почти копирует позу мужчины – складывает руки в замок, но крепко упирается ногтями в кожу, устраивает локти на коленях, но сжимается в плечах. Все тело кажется ужасно отвратительным и липким, и подросток борется с собой, чтобы не вылететь из кабинета на всех парах. Надо, надо, надо – еще одно «надо», и Бён не справится и разрешит себе пуститься в слезы здесь и сейчас.       — Ни о чем, на самом деле. — Пятьдесят процентов лжи в этой фразе жгут глотку, ведь у Ыйджу был подготовлен настоящий сценарий диалога, а сейчас он не может вспомнить и капли. — Все это слишком тяжело, а ты говорил, что можешь сделать лучше, потому я здесь. — Лгун, грязный лгун.       Санитар молчит какое-то время, а подростку кажется, что раскаленная кровь начинает пульсировать в голове. Провал, просто провал, нужно уходить прямо сейчас.       — Почему бы тебе не поговорить с твоим другом? — Фума прищуривается в свойственной ему манере, и Ыйджу старается не выдать собственной паники, отрезвляя себя очередной резью ногтями по коже. — Вы повздорили с Нико? — И теперь Бён точно уверен, что по сценарию из них двоих действует точно не он.       — Можно и так сказать. — Кажется, голос дрогнул, и Ыйджу остается лишь надеяться, что это ускользнуло от внимания санитара.       Бён украдкой вновь смотрит на ключи – тот самый с винтообразной резьбой и тонкой ручкой с резными ромбами. За последние пять минут он успел насмотреться на него так много, что, должно быть, запомнил на всю жизнь, но страх ошибки все равно слишком велик. Он вновь обращает внимание на камеру и боится, что та не до конца захватит движение медперсонала. Так точно не пойдет.       — Не хочу сидеть, я, пожалуй, встану, — тут же предпринимает попытку Ыйджу, отходя к правой стене, почти прислоняясь спиной. Он не умеет отвлекать кого-то разговором, но все же старается: — Люди здесь очень странные. Даже Джэхён.       Услышав знакомое имя, Фума вновь хмурится, встает со стула и направляется в сторону подростка, оставляя между ними дистанцию в пару шагов. Он наклоняет голову и очевидно высматривает ложь в глазах подростка, потому что Ыйджу не остается ничего, кроме как продолжать говорить то, что ему известно. В конце концов, ему необходимо, чтобы расстояние сократилось еще больше.       — Ты просил рассказать то, что я знаю. Я готов, но на самом деле там не так много информации.       — Почему ты решил рассказать именно сейчас? — Мужчина перебивает, и у Ыйджу пропадает возможность дышать, когда он делает еще один шаг ближе.       Бён, конечно, предполагает, что сейчас разговор может уйти совсем не в то русло, ведь Фума совсем не глупый, но машинально ему больше всего хочется провалиться сквозь стену, когда расстояния становится так мало. Сердце стучит бешено, и Ыйджу остается лишь сделать вид, что он не заметил вопроса:       — Я лишь знаю, что он действительно не хотел убивать того парня, что он намешал слишком высокую дозу чтобы просто проучить, не больше. И что вещества у него от твоих коллег. Этого… Этого не так много, но это все, что у меня есть.       Из ответа санитара подросток лишь выцепляет что-то про прошлый побег и Сохи и в очередной раз сталкивается с чужими теориями заговора. Пульсация в голове усиливается, сердце как будто вот-вот остановится, желанный ключ выглядит как высшая цель, и Бён лишь старается забыть обо всей грязи и внутреннем ужасе – не время, не сейчас. Он вновь бросает взгляд на камеру и левой рукой быстро хватается за карабин ненужного ему ключа, прожимая механизм, тут же сжимая в руке плоский и неясный ему ключ от какого-то непонятного замка. Резким движением Фума захватывает левую руку юноши, прижимая к стене:       — Быстро отдай, иначе я вызываю охрану. — Он сжимает руку подростка так сильно, что Ыйджу уверен, что останутся синяки от захвата и, возможно, ударные кровоподтеки, и ему кажется, что буквально вчера с него сошли следы рук того мужчины, что сейчас гниет в гробу. Парень с трудом убеждает себя, что сейчас не время об этом думать.       — Навязчивая мысль, прости.       Последняя фраза из уст подростка звучит горче имбиря, и когда он в очередной раз проверяет, что камера пишет, он делает быстрое движение навстречу мужчине, удерживая его к себе так близко, как насколько это вообще возможно, и впивается своими губами в его, притягивая к себе лишь сильнее, стараясь свободной рукой найти тот самый карабин справа, тут же опуская необходимый ключ в карман.       — Что это вообще значит? — Давление прекращается, Фума делает три шага назад. Взгляд мужчины потерянный, он выглядит немного взбешенным и шокированным, но больше всего недоумевающим. Фума щурится, пытаясь выловить подвох, вновь и вновь осматривая юношу.       — Что-то значит, — уклончиво отвечает Ыйджу, стараясь держать голос ровным, а затем указывает на камеру в левом углу комнаты. — Ключ вот, за тобой смотрят. — Уходя прочь, Бён оставляет плоский серебристый ключ от неизвестной ему двери на краю дубового стола, а затем быстро выходит из комнаты.       Фантомное ощущение чужой крови под ногтями как будто возвращается и становится сильнее с каждой секундой. Ыйджу смотрит на свои руки больше, чем на темный уже замыленный коридор, и в какой-то момент ему даже кажется, что алая жидкость начинает покрывать фаланги пальцев. Подросток мотает головой – он точно знает, что это просто галлюцинация, очередная игра его сознания. Покалывание на губах заставляет юношу раскусывать их в мясо и бесконечно тереть, размазывая кровь дальше по лицу. Косые взгляды подростков не волнуют, да даже наоборот – пусть смотрят, уже завтра его тут не будет. Эта мысль держит его так сильно, не позволяя даже допустить мысли о том, сколько грязи Бён ощущает на себе прямо сейчас. Он сделал так, как нужно – пальцы хватаются за тот самый ключ с винтообразной резьбой, – и теперь он идет прямо по коридору к комнате 346, он вот-вот должен встретиться с Николасом и все сделано по точному плану. Чувство отвращения к самому себе – второстепенно, фантомная кровь на руках тоже, синие следы от пальцев на левой руке не несут никакого смысла. Ничего из этого не стоит внимания. Самое главное, что уже завтра он не проснется в этом месте, его здесь не будет, он в последний раз ступает по этим коридорам.       Первые несколько секунд, как он слышит привычное прозвище, все звучит так далеко, словно Ыйджу находится где-то глубоко под водой. Он даже не помнит, как достает ключ из кармана, вкладывает его в руку Николаса, а тот что-то ему отвечает и говорит, говорит, говорит. Бён не помнит просьбу, он лишь кивает, и цепкие пальцы Вана проходятся по его лицу нежно и аккуратно. Возможно, они стоят посреди коридора, Ыйджу точно не знает, но этот поцелуй чувствуется совсем иначе – тепло, приятно, пусть и недостаточно. Бён точно слышит и понимает, что Николас его хвалит, рассказывает что-то о побеге, затем – какие-то слова про Джэхёна, Юму, Вонбина, и всего этого так много, что Ыйджу может концентрироваться лишь на ощущениях. Он чувствует, что длинные пальцы парня гладят его по тыльной стороне руки, затем переплетаются и крепко сжимаются, а потом Николас куда-то уходит, и Бён даже не отдает себе отчета, как лишь следует за ним. Коридоры, коридоры, коридоры, слова, чувства, тактильность и всё это словно под водой.       Щелчок.       Ыйджу осматривается. Темно-зеленые стены, незаправленная кровать напротив, заломленная салфетками прикроватная тумба, закрытая дверь. Он переводит взгляд на себя – темные джинсы, синяя футболка, черная кофта, поднятый рукав левой руки, синяк, красный след на запястье от пяти толстых пальцев, множество вдавленных линий по всем рукам от ногтей. Он еще раз оглядывается вокруг и теперь может сделать точный вывод – он абсолютно один в своей комнате номер 346.              Сенсорный телефон в руках семнадцатилетнего юноши выглядит словно неправильно. Пытаясь переместить виджет со временем на главный экран, Ыйджу лишь старается отвлечь себя от навязчивых мыслей, а по сути раздражается лишь больше. Когда сирена сигнализировала 21:00, Бён убедился, что время выставлено верно, а значит, цифры на экране подсказывают, что сейчас 22:30 и осталось жалких двадцать минут. Юноша с трудом уверяет себя, что это немного, а потому предпринимает любые попытки отвлечься, но отмычку трогать страшно – малейшее изменение, и это может затруднить побег. Достать что-то из собранного рюкзака может привести к тому, что он и вовсе это забудет, а телефон уже осточертел, потому парень прячет все ненужные вещи в рюкзак. Он выуживает из кармана половину голубого попрыгунчика и начинает терапевтически прокатывать его по рукам.       — Точно не обосретесь? А то я не собираюсь ходить к тебе в одиночку. — Припадая к стене на своей половине комнаты, Тэсан выглядит достаточно сонным, чтобы вырубиться через минуту, но все равно продолжает наблюдать за сборами старшего.       Ыйджу лишь жмет плечами. Ему меньше всего на свете хочется пересекаться взглядом с младшим. Бён уверен, что страх одиночества как будто бы висит в воздухе. Когда Хан раз за разом уточнял, во сколько они собираются выходить, все ли он с собой взял, точно ли они уходят, он несомненно кивал сам себе, морщился и продолжал делать тонкие поверхностные порезы по рукам. Ыйджу уже привык к виду крови, привык и к такому варианту самоуспокоения, но точно не был готов стать причиной новых шрамов. Ему оставалась лишь надеяться, что все это – лишь плоды его сознания, и на самом деле младший чувствует себя именно так, как и говорит.       — Мне все равно, что ты уходишь, — Тэсан начинает вновь, и Ыйджу лишь старается не сорваться. — Ты уйдешь, подселят другого, может, будет какой-нибудь интересный карманник, убийца или психопат. Может быть, он убьет меня во сне, а может быть, я выколю ему глаза голыми руками или вырежу щеки. Ты об этом уже не узнаешь, потому что будешь снаружи.       Хан делает очередной порез, а старший даже не знает, что сказать – в конце концов, он не может ответить «все будет хорошо», ведь если бы здесь действительно было хорошо, он не решился бы бежать. Не может сказать, что ему действительно все равно, ведь это не так. Остается лишь глубоко выдохнуть и продолжать выжидать время.       — Ты точно помнишь адрес, идиот? — Тэсан усмехается и кивает на рюкзак, где на самом дне аккуратно уложено его письмо. — Я в тебе вообще не уверен, ты же дебил.       — Да, точно, я не забуду, я отдам. — В темноте не разглядеть лиц друг друга, но Ыйджу кажется, что после его слов он слышит тихое шмыгание, а затем вновь лишь дыхание соседа и собственное.       Проходит порядка пяти минут тишины. Ыйджу вновь проверяет телефон – время сокращается, он полностью собран, совсем скоро начнется завершающая арка его пребывания здесь. Было совершено так много всего, что подросток решает даже не пытаться анализировать совершенное – завтра, он сделает это завтра, когда будет далеко отсюда. Он опускает попрыгунчик во внутренний карман рюкзака, проверяет все замки, в очередной раз включает телефон, сверяется со временем и так по кругу. Эта короткая рутина полностью засасывает его, а потому, когда Тэсан встает со своей кровати и медленными шагами оказывается на чужой половине комнаты, усаживаясь далеко на кровати Ыйджу, старший вздрагивает.       — Как думаешь, какая будет реакция? — начинает Хан.       — На письмо? — уточняет Бён, а младший быстро кивает. — Понятия не имею, я ведь не знаю твою семью.       — Дети обычно умеют читать в шесть лет? — Проводя по собственным порезам, он размазывает кровь по рукам, не решаясь поднять головы на Ыйджу.       — Думаю, обычно умеют, — кратко отвечает Бён, вновь погружаясь в тишину. Он слышит лишь неровное дыхание соседа и больше ничего – в коридоре очевидно стоит абсолютная тишина, а время все бежит вперед и уже достигает 22:48.       — Ты реально уходишь? Так просто? — Тэсан так же бросает взгляд на чужой телефон, уточняя вновь, Ыйджу остается лишь утвердительно кивнуть.       Старший встает с кровати, прожимает колени, вешает легкий рюкзак на плечи, опускает телефон в карман джинсов, помещает отмычку между пальцами, а затем за ним на ноги встает и Тэсан.       Младший пару секунд мнется на месте, а затем быстро заковывает старшего в крепкие объятия – крепкие настолько, что Ыйджу кажется, что его грудная клетка сейчас треснет. Хан устраивает голову на его плече, и Бён аккуратно опускает свою руку на костлявую спину подростка.       Они стоят так порядка десяти секунд, пока Тэсан наконец не отлипает. Парнишка неуверенно посматривает то в один угол комнаты, то в другой, а потом говорит:       — Это не потому что мне не все равно. Просто отдай это чертово письмо, идиот. И пока. — Он выставляет ладонь вперед в знак прощания, когда Ыйджу делает первые удаляющиеся шаги от угла комнаты.       — Пока. — Бён зеркально выставляет ладонь вверх, чуть машет, проверяет время и касается ручки двери. Он еще раз осматривает комнату на наличие забытых вещей, сильнее сжимая между пальцами отмычку. Вновь бросает взгляд на соседа, тот быстро кивает. Ыйджу не знает, что с ним будет и сколько ему осталось, но знает, что время уже поджимает, а значит, пора.       Оказываясь в темноте узкого больничного коридора, он аккуратно закрывает дверь и в очередной раз кончиками пальцев чувствует записку. Блядский Юма. Он отрывает скотч и понимает, что не может больше медлить, а потому опускает бумажку в карман, удаляясь вдаль по коридору. Как только комната 346 оказывается позади, парень прислушивается – где-то в другом крыле слышится множество звуков.       Тяжелые шаги, переходящие на бег, сирена, крик, паника. Так много всего, что Бён в очередной раз проверяет телефон и видит заветные 22:50. Прижимаясь к стене, он минует первый пролет, и тут же оказывается крепко схвачен за запястье. Ыйджу вздрагивает и почти оказывается охвачен паникой, когда видит перед собой Николаса, который тут же сигнализирует ему оставаться тихим.       — За мной, смотри санитаров, тут сейчас кипиш, — шепчет Ван, указывая вперед.       Быстрым шагом они оставляют позади поворот за поворотом. С каждым разом Ыйджу удивляется количеству санитаров, коих становится все больше и больше, и все они направляются в одну и ту же сторону. В воздухе стоит черный дым, запах которого становится слабее, как только подростки минуют комнаты. Думать некогда, а потому они ускоряются. Секунды длятся словно часы особенно тогда, когда они оказываются напротив железной двери. Николас расправляется с замком быстро, но Ыйджу успевает в очередной раз окинуть трех санитаров, что быстро пробегали в сторону комнат. Бён не может знать наверняка, но в воздухе, кажется, чувствуется запах горящего дерева, мяса и плавких металлов.       Он с трудом собирается с мыслями, когда они оказываются на складе, и представляет возможность открыть тяжелую дверь на внутренний двор. Поворот отмычки срабатывает со второго раза, а потерянные секунды могут привести к чему угодно, поэтому они ускоряются еще больше.       Прохладный уличный воздух словно добавляет газу, а на лицо тут же капает мелкий дождь. Крики за спиной становятся сильнее, и лишь сейчас Ыйджу видит, сколько дыма в здании. Они быстро минуют узкий внутренний двор, оказываясь около первого забора. Бён облегченно выдыхает, когда первый ключ срабатывает, и нисколько не удивляется, а лишь начинает действовать быстрее, когда сигнальные лампы загораются красным и звучит противная сигнализация. Секунда – они уже около внешнего забора. Две – ключ оказывается в скважине и проворачивается, проворачивается, проворачивается. Три – все возможные преграды позади. Ыйджу чувствует, как Николас крепко сжимает его руку и стартует вперед на максимальной скорости, оставляя все позади.