Hold Fire

Горло горит адским пламенем, а ноги отказываются нести тело вперед. Пальцы в очередной раз нащупывают кнопку блокировки телефона, а глаза утыкаются в часы – час тридцать. Несложные математические расчеты помогают понять, что они блуждают в темном мокром лесу около трех часов. Голова страшно кружится от такого большого количества кислорода: уж слишком непривычно оказаться на свежем воздухе спустя столько дней заточения в четырех стенах. Иногда они переходят на бег – Николас хватается за запястье Ыйджу так, словно думает, что тот посмеет развернуться назад и рвануть навстречу правоохранителям. У Бёна в голове даже мыслей таких нет.        Иногда слышится звук проезжающих машин, но каждый раз они одним лишь взглядом подтверждают уверенность друг друга, что пройдено слишком мало километров, чтобы словить попутку. Каждая машина может быть полицейской, а значит, нужно лишь продолжать двигаться вперед. Мерзкая морось со временем превращает одежду и волосы в отвратительную субстанцию, что прилипает к телу и делает каждое движение невыносимо противным. И как бы сильно все это не раздражало, адреналин заставляет подростков идти вперед.       — Жужу, мы продолжаем совершать наш крутой путь самураев, давай, вперед!       Ван всегда улетает на три-четыре шага вперед. Ыйджу видит, как с каждой незапланированной остановкой он бесится все больше – тяжело вздыхает, закатывает глаза, упирается руками куда-то под ребра, ждет, а затем хватает за руку и тянет на себя. У Бёна нет сил продолжать шагать по мокрой траве, а сознание играет с ним злую шутку, убеждая, что если звук сирен окончательно утих и не улавливается его слухом, значит, пора выходить к дороге.       — Есть ли какая-то точка, после которой ты скажешь, что мы выходим к дороге? — Пытаясь прибрать волосы назад, Ыйджу подушечками пальцев чувствует, что они промокли, кажется, даже на уровне атомов. Раздражает это несусветно.        — Блять, как с тобой тяжело. — Николас зеркально взъерошивает собственные волосы, но получается как-то рвано, и он раздраженно смахивает капли воды с рук. — Я напоминаю, что я не выходил за пределы этой чертовой лечебницы больше двух лет. Жужу, я последний человек, который скажет тебе, как долго нужно идти вперед и где вообще мы находимся. И самое лучшее, что мне все равно. Я на свободе, понимаешь? Я могу херачить по этому лесу час, два или десять, самое главное, что я могу дышать полной грудью, и мне ну очень не нравится, как ты стараешься наладить контроль, окей?       Громкий голос Вана в тишине дождливого ночного леса звучит до того громко, что Ыйджу быстро оборачивается назад, проверяя наличие или отсутствие полиции, а позже пропускает выдох то ли облегчения, то ли разочарования. Он молча продолжает осматривать Николаса с ног до головы – промокший до нитки и с уставшим осунувшимся лицом, он продолжает широко улыбаться, осматривая верхушки деревьев. Бён с трудом ищет в себе достаточно эмпатии и понимания, пытаясь принять чужое счастье: хорошо, он действительно наконец-то чувствует свежий воздух, стоит посреди величественного леса, а не темного затхлого коридора, хорошо, должно быть, для него это важно.       Погрузившись в собственные мысли, Ыйджу даже не замечает, как оказывается в объятиях.  Тепло чужого тела кажется спасительным, и он уверен, что готов так простоять столько, сколько это вообще возможно. Шум дождевых капель, рикошетом бьющих по листьям, отходит на второй план, как и звук ломающихся веток под ногами.        — Все позади, понимаешь, да? — Теперь голос Николаса звучит тихо, почти шепотом. — Мы сделали большое и важное дело, еще несколько шагов вперед – и раз, и два, и раз, и два. Потом мы сядем в теплую машину, доберемся до города, снимем какую-нибудь комнату в мотеле, немного отдохнем, а завтра дадим драпу так далеко, что больше никто нас не найдет: будем ты и я, и придется еще принять в нашу пару море, но тут, я думаю, ты не против, да?        — Да.       — Вот и молодец, ты ведь у меня всегда молодец и не будешь попусту разгонять головную боль. — Ван делает шаг назад, отстраняясь, протягивая вперед ладонь. — Я буду идти рядом и развлекать нас своим пустословием, пошли.        И Бён окончательно теряет счет времени. Они просто идут шаг за шагом, час за часом, уходя все дальше и дальше от больницы. Иногда Николас меняет направление – уходит то вглубь леса, то приближается к дороге почти напрямую. Он либо не знает ответа, либо не хочет никого посвящать в суть своих действий, а потому на любой вопрос находит очередной рассказ то о себе, то о ком-то другом. Ыйджу теряется в именах, местах и времени, ему кажется, что в каждой истории не хватает два, три, а то и больше пазлов. Возможно, Бён слишком невнимательно слушает, возможно, он слишком устал, чтобы обрабатывать такой большой пласт информации, какой Николас способен выдавать по штуке в несколько минут. Так или иначе, все это походит на фоновое радио, и Ыйджу нисколько не против.        Он даже не пытается сдержать улыбку, когда Николас наконец объявляет почти победоносно, что пришло время выйти к дороге и начать голосовать в попытках поймать попутку. Экран телефона к тому времени гласит, что время подбирается к трем часам ночи, а потому преодолеть насыпной овраг к трассе оказывается не так уж и просто. Фары проезжающих машин слепят, а потому Ыйджу крепче сплетает их пальцы вместе, жмурясь от каждой проезжающей машины. Когда на обочине останавливается большегруз, Ван тянет парня на себя, продолжая напевать себе под нос какую-то песню. Когда габаритные огни прицепа начинают обжигать глаза в ночной темноте, Ыйджу лишь слышит быстрый вопрос:        — Ты когда-нибудь ездил на тягачах?        — С чего бы мне вдруг? — Бён удивляется подобному вопросу, все еще будучи ведомым к кабине водителя.       — Вот и я нет, — усмехается Николас. — Но нам вместе придется сделать вид, как будто это наша сорок пятая поездка и вообще мы путешественники, которые едут в гости к моей бабуле. Назови это домашним заданием по вранью и не смей облажаться. — Он уверенно забирается вверх по ступеням и дергает дверь на себя, от чего Ыйджу остается лишь оставить все свои возмущения при себе.        В сопровождении бесконечного словесного потока Николаса, Ыйджу все же машинально отсаживается, как только видит за рулем тучного мужчину средних лет. Взгляд подростка цепляется за толстые волосатые руки, сцепленные на руле, широкую шею и растянутый на животе свитер. Почти застревая в проходе, он все же чувствует на своем запястье тонкие пальцы Вана. Тот почти затаскивает его в кабину автомобиля, а затем дверь закрывается и автомобиль трогается с места.       В машине стоит неприятный запах из смеси вермишели, быстрорастворимого кофе, дешевых сигарет и ментолового освежителя воздуха, закрепленного на приборной панели авто. Аккуратно усаживаясь назад, Бён осматривает и спальник – набросанные в кучу вещи, грязный ковер и слишком мало места, чтобы выпрямить спину. Ыйджу почти впивается ногтями в колено Николаса, когда слышит сиплый низкий голос мужчины, как вдруг Ван сгребает его замерзшие руки в свои, не отвлекаясь от диалога, в котором Бён выступает лишь сторонним слушателем, боящимся нарушить чужой сценарий.        — Да нет, на самом деле, у Вас тут красиво, природа. Мы однажды на юг ездили, там, конечно, тоже есть свои радости – ну, знаете, туристы, море, там даже дышится иначе, такой немного соленый воздух. Тут, на севере, все, конечно, иначе, но я против густого леса тоже ничего не имею, воздух свежий. А Вы как вообще, местный? — Николас чуть подается вперед и упирается локтями в колени.       От адресованного вопроса водитель разворачивается назад, и Ыйджу кажется, что сердце его падает прямо в пятки, когда он сталкивается с глазами взрослого мужчины – он нервно сглатывает и набирает побольше воздуха в легкие, а животный ужас перед человеком, который в несколько раз его старше и больше закладывает уши так сильно, что ответ водителя преломляется и становится не слышим вовсе. Бён старается концентрироваться на физическом: он чувствует, как пальцы Вана продолжают нежно поглаживать его руки, а расстояние между ними на узком спальнике столь мало, что тепло чужого тела можно ощутить даже через одежду. Ыйджу с трудом заставляет себя вынырнуть из этого состояния и сконцентрироваться лишь на хриплом, но знакомом голосе.        — Да тут серия моих ошибок была допущена: мы поздно выехали, поезд и вовсе прибывал ночью, потом мы решили немного пофотографироваться на перроне, потому что я неправильно посмотрел время на билетах на автобус. И вот как-то так мы и пропустили рейс. Денег, конечно, жалко, а что поделать? Вот и пошли пешком. Еще и телефоны сели, вы представляете? Вообще все в кучу! — Николас выуживает из кармана телефон, нажимает на кнопку контроля звука, от чего девайс действительно не подает признаков жизни, а затем возвращает его обратно в карман, добавляя: — Ну видели, да? Час от часу не легче! Так что нам очень повезло, что Вы тоже в город едете, а то мы бы к утру добрались, нас вообще-то моя бабуля ждет!       Ыйджу слышит громкий смех мужчины, видит, как тот ухахатывается, от чего его живот смещается то в одну, то в другую сторону. Подросток сильнее прижимается к Вану, сдерживаясь, стараясь побороть собственный ужас. Когда голос водителя звучит вновь и они вступают в очередной диалог, Ыйджу чувствует, как рука привычно аккуратно опускается ему на талию, и становится еще чуть теплее.        Слова звучат так далеко, что в определенный момент Бён окончательно перестает понимать их суть. Он слышит, как голос Николаса прерывается хохотом мужчины, и чувствует себя словно на качелях, где сначала ты поднимаешься вверх, а позже тебе ожидает резкий спуск. На спуске он каждый раз чувствует животный страх, заставляющий его сжиматься всем телом. Взрослый обрюзглый мужик противен ему настолько, что он с трудом справляется с желанием открыть дверь автомобиля прямо на ходу и выскочить на проезжую часть. В какой-то момент Ыйджу чувствует, что весь кислород в его легких куда-то исчез, и он рвано хватает ртом воздух, упираясь лбом в плечо Николаса. Тот продолжает диалог, говорит, говорит и говорит, крепче прижимая к себе до смерти напуганного парня. В голове начинают мелькать картинки толстых рук, сжимающих юношескую шею, порванной одежды. В нос ударяет запах чужого пота, и парню лишь остается повторять себе, что все это лишь в его голове и он не один. Ыйджу жмурится, изо всех сил пытаясь не смотреть на свои руки, стараясь игнорировать ощущения пробегающей по фалангам пальцев чужой крови.       Когда машина останавливается и дверь открывается, подросток чувствует, что ему стало легче дышать. Словно после длительного нахождения под водой без акваланга, он наконец-то может вынырнуть и вдохнуть полной грудью. Дрожащими ногами ступая на асфальт, он с трудом сдерживается, чтобы не упасть, отсутствующим взглядом наблюдая за тем, как Николас медленно прощается с водителем, благодарит его, машет на прощание, желает хорошей дороги и все же закрывает за собой дверь. Он спрыгивает с лестницы, после чего автомобиль трогается с места – Бёну кажется, что вся эта процессия идет минимум несколько часов, по крайней мере, для него это именно так. Когда водитель добавляет газу, парней окатывает шлейф поднявшейся в воздух пыли. На улице холодно, Ыйджу чувствует это только сейчас. Вымокшая одежда так и не успела высохнуть, продолжая налипать на юношеское тело, словно гидрокостюм. На лицо снова капает морось, и они стоят молча, продрогшие, мокрые и уставшие. Николас чуть склоняет голову, осматривая парня, и несколько раз даже, кажется, собирается что-то сказать, но решается далеко не с первой попытки:        — Никогда больше, я понял. Мы никогда больше не поедем с какими-то мужиками, я тебе обещаю...       Бён не слушает чужих слов, он лишь делает несколько шагов вперед и всем телом прижимается так близко, насколько это вообще возможно. Голос продолжает звучать фоном, но парень расслабляется только тогда, когда чужое тепло и горячее дыхание переплетается с его собственным. Особенно хорошо становится тогда, когда соприкасаются и их губы. На секунду Ыйджу кажется, что затыкать человека таким способом – не слишком правильно, но когда надоедливый дождь, завывающий ветер и до нитки промокшая одежда вдруг отступают на второй план, то юноше кажется, что бывают и исключения.       Они вместе далеко за пределами узких коридоров, типовых комнат и неадекватных подростков. Посреди чужого города, который послужит пристанищем лишь на несколько часов. Вместе готовятся к поездке к морю – пусть хаотично, пусть совсем не в качестве отдыха, пусть план совсем ему неизвестен. Они вместе могут начать новую жизнь, а значит, скоро все мучения закончатся.        Ветер дует как-то сильнее обычного, почти завывая на городском пустыре, и Ыйджу дрожит, до невозможности близко прижимаясь к парню:       — Холодно.       — Знаю, что холодно, — непривычно кратко и тихо отвечает Николас. — Я обкашлял по поводу ближайшего мотеля, тут может быть двадцать-тридцать минут пешим. А мы с тобой такие молодцы, что прошли на своих двоих часа эдак три, а потому этот путь абсолютно точно покажется нам детской разминкой. А еще скоро начнет светать, значит, осталось совсем немного этой собачьей морозилки. Самое страшное осталось далеко-далеко позади, давай, последний рывок. — Парень отстраняется и тут же протягивает обе руки ладонями вверх, утягивая за собой в бесконечно новый город.        За свои семнадцать лет жизни Ыйджу не только никогда в жизни не ездил на большегрузах, но и не был в мотеле. Справедливости ради, недостаток медиа-контента оставил в его жизни своеобразный отпечаток в виде того, что он даже не представлял, как эти самые мотели выглядят изнутри. А потому, когда городские высотки оставались все дальше и дальше за спиной, уступая место очередным просторным трассам, он едва ли сдерживал собственное раздражение, чтобы не вспылить и не направиться в противоположную сторону. В очередной раз, как Николас с раздражением цедит через зубы, что они просто должны продолжать идти туда, куда скажет он, Бён отмечает для себя, что, кажется, попал во временную петлю или что-то вроде того. Пока ноги все еще продолжают нести его за Ваном, безразлично ступающим от одной ложи к другой, он рассматривает желтеющий синяк, оставленный рукой Фумы на его запястье. В очередной раз проверяя время, которое уже стремится к утру, он вспоминает и про Тэсана, но воспоминание о подростке тут же сталкивается с чем-то более серьезным. Запах гари, черный дым и паника среди санитаров – все это лишь сейчас всплывает в его голове, да так, что кажется, это был лишь сон. Прибавив в шаге, он наконец равняется с Николасом, собираясь задать вопрос по произошедшему, но тот начинает говорить первым:        — Так, Жужу, на случай вопросов легенда та же: мы путешественники, держим курс к моей бабуле, которая живет в сотне километров отсюда, потому решили перевести дух, а документы забыли дома, уговор? — Он делает короткую паузу, но тут же отвечает сам себе: — Это очевидно, что тебе нужно красиво постоять рядом, пока я применяю свой шарм. Короче, прикинься мебелью.       Ыйджу вопросительно приподнимает брови, взглядом уставившись в парня, пока тот крутится на месте, очевидно стараясь высмотреть какой-то ориентир, а потом вдруг восклицает что-то себе под нос и движется в сторону автомобильной заправки и небольшого двухэтажного строения, оставляя Бёна где-то далеко позади.        Полутьма, царившая в холле мотеля, кажется даже привычной – как и запах затхлости. Деревянные коричневые двери, темный цвет стен, скрипящий пол. Ыйджу чувствует себя как во сне и даже теряется в догадках, кошмар ли это. Возможно, он слишком сильно устал, чтобы так просто обработать информацию о новой локации. Юноша чувствует себя словно персонажем видеоигры, который раз за разом путешествуем от одного места к другому – увы, разработчики даже не постарались сделать места отличающимися друг от друга. И отчего-то кажется, что игрок находится не по ту сторону экрана, а стоит рядом, так близко, что Ыйджу может чувствовать его запах. Бён не помнит, как вообще оказывается в номере. Он отметил для себя приличную стопку купюр в руках Николаса, помнит, как тот ворковал с хостес за ресепшеном, очевидно заговаривая ей зубы и выдавая все ту же историю про дальнее путешествие, помнит, как Ван отвалил приличную сумму за блок сигарет и зажигалку, помнит и звук открывающегося замка.       В целом, это не имеет никакого смысла. Голова плывет от усталости и избытка эмоций одного дня. Ыйджу не знает, трясет его от холода мокрой одежды или чего-то другого, а потому довольно быстро избавляется от нее, едва переступая порог комнаты. Может, все это – остатки панической атаки, а потому он пытается заглушить расшатанные нервы никотином, быстро прикуривая сигарету из рук Николаса.        Так или иначе, часы, висящие напротив двухспальной кровати в маленькой вонючей комнатушке, показывают половину пятого утра. А Бён Ыйджу – вчерашний узник психиатрической больницы, попавший туда за убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны – лежит в одном нижнем белье с сигаретой в зубах в убитой комнатке в населенном пункте, название которого ему даже неизвестно. Отсутствующим взглядом он наблюдает за странной игрой, которой развлекает себя Николас. Звук зажигалки по степени раздражения превышает клацанье шариковой ручкой, но Вану на это очевидно плевать. Он раз за разом запускает пламя, опаляет себе то пальцы, то руки, а запах газа начинает усиливаться. Ыйджу думает, что если Николас ослабит хват пальцев, то, должно быть, подожжет всю комнату, а первым загорится сам Ыйджу.       Мысль сидит где-то на поверхности, но в действие не переходит, а потому Бён лишь лениво спрашивает:        — Зачем ты это делаешь?        Николас жмет плечами, внимательно всматриваясь в огонь, и в какой-то момент Ыйджу тоже начинает разглядывать синеватые переливы пламени. В голове всплывает фантомный запах дыма, парнишеские крики, суета санитаров, едкий черный дым, и все это крутится в одной большой воронке, в конце которой парень проваливается в сон.