Как бог, как дьявол

      Под фарфоровой кожей бушевала неукротимая сила, бездну чью не осознать хрупкому человеческому разуму. Пронизывающая от макушки до пят сокрушающая мощь напевала незнакомый мотив из глубин человеческой колыбели.       Ветер игриво теребил розовые волосы шамана, скользил по одежде и убегал, скрываясь между деревьями.       И не касался её.       Бесконечность отделяет божественное от мира человеческого.       Радостное предвкушение гусиным пером скользило по рёбрам, растягивая короткое мгновение до вечности. Рот наполнялся липкой слюной, даже если сладкий запах чужой плоти не мог прорваться сквозь бесконечность. Пронзить когтями хрупкую, человеческую плоть почти что жизненная необходимость.       Один шаг — она сорвётся.       Уродливая, исписанная чёрными линиями рожа стала ещё противнее — горькая кислота свернулась на языке — от широкой улыбки, обнажающей тупые, человеческие зубы. Вырвать ему позвоночник через рот было бы милосердием.       Умри-умри-умри.       На плече шамана висело безвольное, женское тело.       Бессильно пенилась жгучая ярость, — воды смыкались над головой, — поднимаясь к груди тяжёлым паром. Шаг в лево, шаг в право — смерть. Женские кости трескаются под ладонями легко, плоть давится растаявшим маслом.       Она.       Медленно наступало осознание, которое яростно отвергала её — их — сущность. Мир взрывался фейерверком различных красок, неровные линии волн окутывают чужие силуэты — тёмно-красный смешивается с насыщенным голубым. Тело, её бессознательное тело, висит на плече шамана мешком картошки.       Ощущение чужой кожи давит прессом для масла, пытаясь выдавить её из чужой оболочки. Гори-гори ясно, чужая душенька, плавься бездвижная в медном быке, стань пресным мясом на пару. Мотаются глазные яблоки на ладонях, от чего смазывается линия деревьев в лесу.       Ублюдок доволен.       Последняя мысль, проносящаяся в голове — это ненадолго. Не он первый, не он последний.       Сознания разделяются с треском ломающегося под сильными, нечеловеческими пальцами пластика пульта от телевизора. Ослепляющие пятна падающих на землю комет сопровождают её по волнам, прежде чем всё стихает. Его мысли исчезают.

***

      Медленно скользили по крышам лучи уходящего солнца, позволяя подступиться неестественным изломам теней. Реальных, аль нет.       Мальчишка в белой, заляпаной кровавыми пятнами майке, прижимает ладонь ко рту, скрывая новую щель меж молочных зубов. Вся его одежда, лицо и пухлые ладошки испачканы густеющей красной жижей. Как его, так и чужой.       — Больно? — она приседает перед ним на колени.       — Нет, блять, хорошо.       У него не получается выговаривать слова нормально, приглушённые ладонями звуки некрасиво путаются. И всё понять его возможно.       Тенши ахает, хлопая оленьими глазищами.       — Мама говорит, что ругаться плохо!       — Потому что она дура!       Обида яркой искоркой скачет по горлу, спускаясь в грудь. На глазах выступают горячие слёзы, которые срываются с ресниц через пару глубоких вздохов. Сукуна не плачет, даже потеряв зуб, но у неё быть сильной не выходит.       — Ты тоже дура!       — Сам такой!       Окончания слов тонут в рыданиях. Из носа текут скользкие сопли.       — Какая мерзость! Ты мерзкая! — он тыкает в неё грязным пальцем.       — Заткнись!       Маленькие девичьи ладошки лупят его по голове. Изо всех сил. Этого недостаточно, чтобы причинить боль, истерические всхлипы приносят вреда больше.       Сукуна отмахивается от неё, как от надоедливой мухи.       Побитые им мальчишки давно убежали вытирать слёзы с кровью о подол материнских юбок, за собой оставив лишь понимание — грядёт возмездие. Ухо у Тенши — то, за которое её тягает оба-сан — горит от боли. Не краснеет только.       Не так много времени пройдёт, как матушка отправится на её поиски.       Сукуну искать никто не будет.       — Хватит реветь!       — Я не реву!       — На, держи!       Сукуна со злостью пихает ей в ладошки осколок своего обломаного в драке зуба. Всхлип мерзким комом слизи застревает у девочки где-то в горле.       — Фу, какая гадость!       Он позволяет себе злобную улыбку, обнажающую зияющую дыру на том месте, где должен находиться молочный зуб. С этим выражением лица, будучи грязным и побитым, он казался самым красивым мальчиком в мире.              Именно в тот день она…

***

      … Влюбилась.       Наверное.       Может быть.       Теперь, сидя связанной на стуле, так уже не казалось. Идея пошевелиться и открыть глаза, чтобы объявить о своём вернувшимся сознании как-то не приходила. Необходимыми казались крупицы мгновений возможности обдумать произошедшее.       Работа, Сукуна, улиц, темнота и… Струяющаяся по венам мощь. Такой многогранный мир.       Годжо.       В единую картину детали пазла складываются между собой быстро, оставляя за собой вопрос: «а что делать-то?».       Верёвка жёстко сдавливает запястья и придавливает к спинке стула. От долгого сидения в одном положении затекли мышцы, а шея ныла из-за свешенной назад головы. Невозможно сказать, сколько она тут сидела в неизменном положении, однако во рту по пустынному сухо. И в туалет хотелось.       В тишине раздался насмешливый хлюп.       Веки Тенши дёрнулись.       Яркий свет болезненно резанул по глазам.       — А я всё думал, когда ты глазёнки решишь открыть…       Постепенно удавалось привыкнуть к чрезмерно насыщенному освещению незнакомой комнаты.       Сукуна сидела напротив, так показательно медленно, с мерзким хлюпаньем отпивая какую-то жидкость из стакана, вынуждая её горло подрагивать. От неловких движений верёвки сильнее натирали кожу, и всё давление шло на мочевой пузырь.       Он ухмыльнулся, убирая стакан в сторону.       Сучка.       Шея Тенши хрустит от поворотов при попытке осмотреться.       Первый вопрос, вырвавшийся из неё скрипом ржавой калитки:       — Где Годжо?       Аккуратная бровь вопросительно изогнулась.       — Проклятье твоё?       Тенши проводит сухим языком по губам.       — Да, он.       Это была маленькая комната, обклееная бумагой с разными иероглифами: на потолке, на стенах, на полу, даже на веревке. Вероятно, в этом всём был какой-то мистических, магический смысл, но Тенши невдомёк.       В этой ситуации ничего необычного.       С момента появления Годжо запустился таймер, отсчитывающий секунды до окончания мирной, спокойной жизни. Была надежда лишь на то, что этот отсчёт замедлится, но остановится — никогда. У вестников беды улыбки подлые и глазки хитрые, как у затаившегося в шумной толпе предателя.       Сукуна задумчиво мычит, постукивая черными ногтями по спинке стула.       Отсутствие Годжо тревожит.       Всегда он был рядом, в комплекте одной штуки, даже во время своей глупой обиды. Его отсутствие в этой комнате, запичканной какими-то талисманами не может являться хорошим знаком. Да и веревки намекают. Сразу видно дружелюбный приём.       — Вы близки? — он приближается так, что горячее дыхание опаляет её кожу.       Сердце в груди сжимается, то ли от смущения, то ли от страха.       — Нет.       Или да.       Насколько вообще можно быть близким такому существу?       Стоит Сукуне отстраниться, как тиски в грудной клетке разжимаются, освобождая от лишних дум. Не сейчас. Или никогда.       — Его здесь нет.       — Да ты что? Правда? Я и не заметила.       Его пальцы складываются в знак, пусть и в этом нет никакого темномагического таинства — болезненный щелбан, от которого голова наклоняется назад. Такими ударами надо черепа проламывать… Хотя кто сказал, что не проламывает?       — Ты проклята, — он утверждает. — Понимаешь, что это значит?       Прикинуть значение подобного явления легко, требуется всего две секунды на сухой ответ:       — Догадываюсь.       — Твоя лишайная собачка ничего не сказала?       Тенши вылупилась на него во все глаза.       Лишайная собачка? Годжо-то? По повадкам он больше напоминал кошку, пусть и излишне тактильную, и точно лишаем не болел. Молодой, полный сил… Старик. Точное число его годиков останется под сенью тайны — этакой изюминкой.       Всего-то немногим старше всей её родословной.       Что-то внутри мерзко шевелится и обжигает плавленым железом, по оголённым нервам пробежался ток. Внезапно, это кажется чуть ли не личным оскорблением, за которое бьют лица. Едва ли она, правда, сможет нанести ему вред. Верёвки — зло.       — Впрочем, это неважно, — в его глазах разгораются дьявольские костры. — У тебя, у нас, два варианта…       Его пальцы болезненно давят в центр её груди. Сухое горло дрожит от болезненного, позорного крика. Сейчас, будучи абсолютно беспомощной в неизвестном месте перед своей первой любовью — красой самой смерти отличившейся — унизительно кричать от боли. Становится только хуже от выступивших слёз.       — Я просто тебя убью, — его губы практически касаются её уха. — Или ты найдёшь способ снять с себя проклятье.       Глаза в глаза.       — А ты снять не можешь?       Возможно, ей только чудятся расплывающиеся по красноватой радужке плавные круги, — воспоминания уносят в далекое детство, являя лишь чистоту красноты, — пусть так. Думать о его глазах можно в другом месте.       — Я могу тебя убить, дорогуша.       Не может.       Хочется сказать: «Слабак».       И: «А Годжо бы так не сказал».       Свои ценные замечания, сворачивающиеся на сухом языке застывшей лавой, Тенши решила оставить при себе.       Конечно, если он не убил её до сих пор. Значит, по возможности решит сохранить ей жизнь… Насколько хватит этой его прихоти? Сукуна и великодушие — два разных, противоположных друг другу понятия. Подлость с самого раннего детства его вторая кожа.       Умирать не хочется.       В жизни столько разных вещей, которые хотелось попробовать. Терять всё — насыщенные краски милости бытия — жалко сейчас, когда по венам течёт свежая, молодая кровь, а сердце поет. Тело полно энергии, в полном расцвете своих сил.       Это стоит того, чтобы отчаянно цепляться ногтями и зубами. Это стоит соседства со странным существом. Это стоит бых унижений.       — Умирать как-то не очень хочется, знаешь…       Мерзкий смешок из его красивого рта ещё долго отражается в ушах гулким эхом.       — Мы договоримся.

***

      Свобода взаперти.       Сукуна приказал оставаться здесь, не уточняя, где находится это самое «здесь».       — Ты, конечно, можешь уйти… — он бесстрастно глянул на свои ухоженные ногти. — На тот свет.       — … нет, спасибо.       Это место было похоже на обычный дом с кухней, ванной, туалетом, гостиной и несколькими спальнями, — выбирай на любой вкус, — только без окон. Под землёй? Прям как в фильмах и сериалах? Люди в чёрном, хах.       Годжо появился позже, уже после нескольких осушенных стаканов воды — из под крана, не очень гостеприимно знаете ли — и справленной нужды. Он оказывается в гостиной резко и неожиданно, мелькнув белизной на периферии зрения. Без звука, без предупреждения…       Тенши хватилась за сердце, сгибаясь на диване.       Дурно стало настолько, что сознание стало ускользать.       Его пальцы скользят по её щеке вниз, к линии челюсти, щекоча разгорячённую кожу мягкими подушечками. Длинные когти легонько надавливают, невесомо угрожая разорвать нежную плоть. Но с ним не больно. С ним не бывает больно.       Он вынуждает её задрать голову.       Бескрайние голубые просторы захватывают всё внимание, погружая в прохладу зимнего леса и солёную свежесть глубокого моря. Там, средь алмазных граней, мелькают острые плавники и когти мрачных теней, тут же исчезая. Удивительной красы чудовище.       Короткие пряди цвета первого в году снега спадают вниз, почти скрывая верхнюю пару глаз.       Убрать их жизненно необходимо.       Волнение камнями желудок наполняют. Ладони потеют.       Годжо жмурит один глаз подобно коту от её неловких прикосновений и выдыхает шумно. Ему нужно дышать? В её кожу впиваются крошечные иголки.       На ощупь проклятый дух нежнее шёлка. В человеческой голове звенит всепоглощающая пустота, остатки разума явно утекли после щелбана. Они — заставшие в янтаре вечности насекомые, такие же недвижимые и немного жалкие.       — Ты живая.       Чудо момента рассыпается, стоит только ему раскрыть свой рот.       Эти блядски розовые губы…       — Нет, не живая.       Тенши убирает руки резко, да спиной откидывается на спинку дивана.       Мужской смешок в этот раз слишком наигранный, из вежливости. Если Годжо вообще умеет быть вежливым. Выражение лица у него задумчивое, пока он потирает свой большой палец об указательный и средний.       Как неловко.       Молчание длится не долго.       Годжо легко поднимает её с дивана, чтобы усесться самому.       — Тебе места мало?       — Ешь поменьше. Тогда места будет достаточно.       — И кто мне это говорит…              «Только в этот раз» — думает она. — «Только в этот раз тебе всё можно».       Тенши позволяет усадить себя на колени — кто её спрашивал? — и тесно-тесно прижать к себе.       В его объятиях оказалось слишком комфортно. Ожидать от него защиты логично. Даже отрекаясь от изучения всей мистической составляющей во всех подробностях, очевидным являлся факт — проклятью нужна её жизнь. Смерть понесёт за собой последствия. И всё же…       Размышлять об этом — себе вредить.       — Ты же знаешь, что я лучший, да?       — … Что, правда?       Левый бок неожиданно обжигает болью. Это невероятно опасное, именующее себя Королем Проклятий существо древности позволяло себе щипаться. И после так невинно хлопать ресничками будто сама невинность тут расселась.       — Я серьёзно, — мягкие влажные губы невзначай касаются её щеки. — Вариантов лучше меня нет. Все эти шаманы, — презрение сочится из его уст, — ждут возможности убить нас.       Ненависть к шаманам — охотникам на приведений? — была очевидна. С другой стороны, как не ненавидеть собственных врагов?       — А Сукуна? Он предложил мне варианты, один из которых не включает мою смерть.       Хватка становится жёсткой. Холодные, голубые глаза на тыльной стороне его ладоней закатываются вверх, откровенно пялясь. Должно быть жутко. Уже привычно.       — Он нам не союзник, — в конце концов Годжо смягчается. Даже поглаживает её живот в извиняющемся жесте. — Этот ублюдок преследует свои собственные цели. И сохранит твою жизнь, пока ты приносишь пользу.       Ты делаешь то же самое.       Тенши держит свои мысли при себе.       Дергать тигра за усы — глупая идея.       — Мне его убить? — не дожидаясь ответа, мужчина добавляет: — Мне точно стоит его убить. Разреши мне его убить. Я хочу его убить.       — Подожди, я не поняла. Что ты хочешь сделать?       Годжо поглаживает её по голове, словно ребёнка или питомца.       Самую малость хотелось откусить ему руку.       — Это для нашего же блага. Я забочусь о тебе.       Причин не верить ему не было. Его забота абсолютно логична, корнями уходящая в эгоистичный мотив — сохранить собственную жизнь. Привязанность чувство не надёжное, зато желание выжить — очень даже. Кто же откажет себе в благах?       В этом его «я забочусь о тебе» таится «я забочусь о себе».       Миленько.       — Верю, но убивать никого нельзя.       Пока что.       — … ты злая.       Губы дрожат, почти разъезжаясь в улыбке. Годжо никогда не забывал пошутить, даже если сама ситуация — где они находятся? Зачем они Сукуне? — не располагала. Днём ранее подобная черта личности раздражала, а сейчас помогала сохранить рассудок.       Тяжело плохо относится к тому, от кого твоя жизнь зависит.       — Ничего хорошего и этого не выйдет, — предупреждает проклятье. — Но будет весело.       Ему будет весело.       Ей будет плохо.       Посыл предельно ясен.       Годжо не даёт ей ничего сказать:       — Моё предложение ещё в силе. Просто представь себе богатую жизнь. Ты была бы самой влиятельной женщиной в Японии…       Это звучало одинаково привлекательно и омерзительно. С одной стороны, кто бы ни хотел, чтобы у его ногам падали шелка, золото и люди? А с другой хотелось покоя, спокойствия и безопасности. То веселье, которое преследует Годжо, чуждо ей.       — Оставь себе.       Он закатывает верхнюю пару глаз.       — Щедрые предложения имеют свойство заканчиваться, знаешь…       Вряд ли данное предложение с его стороны когда-нибудь себя исчерпает… По крайней мере до тех пор, пока Король Проклятий зависит от человечки. Закидать обещаниями золотых гор один из путей налаживания контакта.       Сделка с дьяволом, ага.              — Я подумаю, Ваше Величество.              Когда стоит вопрос выживания, любая мораль отступает на второй план.       Проклятье облизывается.       Под кожей что-то шевелится, — извиваются жирные личинки в теле, — словно знает он, какие мысли хранятся в голове Тенши. Будто под кожей находится сам, медленно раздирая не плоть, но душу. Развращает сладкими речами и нежностями, обманчивым доверием заманивает.       Разве может едва выползшая из подгузников человечка быть умнее монстра, узревшего колыбель бытия?       Мягкие губы касаются обнажённой девичьей кожи на шее.       — Будет весело.