Хёттоко, грустный клоун

За 5 месяцев и 1 неделю до описываемых событий

      По дороге от резиденции генерал-губернатора к особняку княжны Вишневской, Фандорин присмотрел себе новое убежище. Им оказалась заброшенный склад фабрики по производству игрушек. Здесь, за счет наваленного у стен наполнителя, было почти тепло. А на наваленных на пол игрушках, укрывшись пальто, спать было явно мягче и уютнее чем на пахнущих плесенью от царящей сырости простынях подвала Вишневской. Набрел на будущее убежище Эраст Петрович случайно. Не желая идти привычными улицами и трястись на «ваньке» по понятным причинам весело проведенной ночи, теперь уже точно бывший статский советник, которому, впрочем, еще не ломали над головой шпаги и не отправляли в сумасшедший дом, отправился кружным путем через более отдаленные районы, в одном из которых, на западе, где в Москву-реку впадает более мелкая река Истра, нашел склад мягких игрушек компании «Пузырёв и сыновья». Ни Пузырёву, ни сыновьям складское помещение было не нужно, как и сырье и бракованный товар. Эта семья где-то с год назад перешла в другой сектор торговли, стали производить лески — для бисера и рыболовные.       Фандорин и узнал-то о них случайно: купил леску собрать чётки, да та порвалась при первом же наматывании на запястье. Прежде чем неудачную покупку выбросить, дотошный тогда еще коллежский асессор почитал всё о продавцах. И вот тебе пожалуйста: и снова здравствуйте.       Эраст Петрович обошел очевидно заброшенное здание, в котором, однако, большинство окон, было цело, обнаружил, что явным образом оно не охраняется, а не было разграблено лишь за счет положения: с одной стороны лес, с другой пойма. На кривой козе не подъедешь. Замок открыть проблемы у бывшего чиновника не возникло, он зашел, осмотрелся. Освещения не было никакого, кроме естественного, но с учётом того, что использовать убежище Фандорин собирался исключительно как ночлег, проблема не сильно его волновало. А если нужно будет… ну вспомнит он и про Пузырёвых. Только мелкие они сошки для Хёттоко. Так только если, для вдохновения.       Набредя на помещение бракованных товаров, Эраст Петрович нагнулся, поднял с пола приличных размеров плюшевого медведя, осмотрел. Хороший медведь. Большой. Чем-то Глеба Георгиевича напоминает — тот тоже такой, мягко стелет, ласково улыбается, а вата-то вон, из-под мышки торчит.       Фандорин постоял с медведем в руках, раздумывая. Из щели и от окна изрядно фонило. Однако, после того как щель была заткнута медведем, сквозняк исчез.       «А все-таки, игрушки должны нести радость», подумал бывший чиновник особых поручений. «Они не просто какой-то там утеплитель». Например, набить бы их чем-нибудь таким токсичным, чтобы получивший такой милый подарок умер с улыбкой на лице. Еще раз взглянув на медведя, Эраст Петрович взял игрушку поменьше, нашел шов на спине, раскрыл. Мягкая вата податливо показалась на свет. Идея пришла сама собой, стоило только прикоснуться к вате. Как раз денег он вчера заработал, даже хозяйка не стала брать мзду. Сунув игрушку в карман пальто, туда же, где лежали мятые купюры, Фандорин двинулся в обратный путь, к особняку.       Возле Брестского вокзала, хоть их и гоняли городовые, старушки и всякие увечные продавали семена. За определенную плату и по определенному знакомству могли достать и не только семена. Фандорина последнее не интересовало, ему будет достаточно семян акации пахучей, содержащей триптиминовые алколоиды, которые, в малой концентрации абсолютно безопасны, но если набить ими мягкую игрушку и оставить её на том месте, где княжна бывает чаще и дольше всего, устраивая ей таким образом регулярные ингаляции, они сработают как психоделики, и она начнет видеть навязчивые галлюцинации, из того, что она видит чаще всего. А уж свое присутствие Хёттоко ей обеспечит.       Выбрав из сидящих рядком старушек приглянувшуюся — сухонькую, одетую в добротный полушубок и шерстяной шарф вместо платка, Фандорин достал весь свой заработок. — Мне п-пожалуйста семена акации, той, что пахнет. Вот, на все деньги.       Старушка округлила глаза: — Милок, это ж не на один мешок наберется! Ты утащишь? Да и куда столько акации? — Да мне от дяди участок перешел, шесть соток. Вот думаю, засажу-ка все акаций. Жёлтенькое все б-будет, весёленькое. Хочу чтобы соседи улыбались. А если за один раз не утащу, так ничего, в-вернусь.       Старушка пожала плечами: — Смешной ты! Но да, твой участок, там ты царь и бог, он ж тебе и судья. У меня сейчас с собой вот только, кулёк. Это всего одна твоя купюра. Давай, завтра приходи, я тебе мешок принесу. — Хорошо, сударыня, приду.       Слово Фандорин сдержал: на следующий день, в тот же час был как штык на том же месте. И старушка не подвела, пришла, правда с внуком, в одиночку такой мешок не утащишь. Фандорин расплатился, мешок забрал, да дал мальчишке адрес склада, куда остальные мешки таскать, где оставлять. За отсутствие расспросов паренек еще монету получил.       Дни Хёттоко проводил обустраивая свое убежище. Теперь, когда тут хранились семена, здесь не должно было быть ни сыро, ни холодно, ни чересчур тепло. Убежище отвечало своему новому хозяину взаимностью. Даже позволило отыскать погреб с еще вполне годными консервами и поесть.       Набитый галлюциногенами и зашитый зайчик нашел свое место в комнате княжны Вишневской на третий день. Подкинуть его в ридикюль, который хозяйка повсюду таскала с собой, проблемы не составило. Зайчик был маленький, с детскую ладошку, и такой же милый. Даже морковку в лапках держал. Ну разве не повод улыбнуться?       Эраст Петрович выходил с рассветом, через кухню прежде чем поднимутся слуги и достаточно поздно, но не слишком поздно для последнего нагулявшегося за ночь гостя. А входил ночью, когда все «ваньки» и городовые сосредоточены на дверях театров и салунов, а обыкновенных прохожих, способных счесть регулярное появление в определенном месте клоуна и его же исчезновение в подвальном окне странным, в это время в центре не было. Все сплошняком конные и чересчур занятые сплетнями и внешним видом друг друга, чтобы глазеть на улицу.       Умывался, снимал грим Фандорин на кухне утром, превращаясь в того самого припозднившегося гостя, и наносил его снова в своем новом доме, возвращаясь обратно в особняк. Особняк же был устроен хитро: лестниц, внутристенных ходов, дверей, замаскированных под крутящиеся шкафы здесь было больше, чем в муравейнике. Фандорин — рассеянный припозднившийся гость утром, скромный, но определенно талантливый танцор ночью, вскоре знал их все. Болтливый Сенька за пару уроков танцев, разболтал, что как-то видел, как ночью хозяйка спускается на кухню в поисках чем бы поживиться из мучного, берет себе чай, чего-нибудь сладкого и поднимается прямиком в комнату. На вопрос, как Сенька узнал, что именно в комнату, тот ответил исчерпывающе: если бы на кухню не было хода прямиком из спальни, Вишневская бы не рискнула появиться там в бигудях и халате. Так Хёттоко узнал, какой ход с кухни будет им самым часто используемым.       На четвертый день, Хёттоко не стал смывать грим. Он поднялся к княжне как есть: в гриме, своей цветастой рубашке, разноцветных жилете и галстуке и кожаных штанах, в которых кстати, у него была совсем неплохая задница. Не говоря ни слова, клоун принялся танцевать прямо перед обомлевшей леди. В начале медляк, затем внезапную чечетку.       Ошарашенная Вишневская села в кровати, не зная, позвать ли прислугу, досмотреть ли представление. Танцевали завораживающе красиво. До знакомства с Хёттоко она и не представляла, что можно так владеть собственным телом. Перед ней, казалось, плескалось море: то обманчиво плавное, спокойное, податливое, то опасное, дикое, с волнами, о которые разбился не один корабль. Ей казалось, даже аромат в комнате изменился: стал более свежим, каким-то цветочным. Необычным. Приятным. Грим клоуна сиял как-то по особенному. Кажется, он перестарался с блестками. Или это игра света? — Ваша светлость, к-княжна, — не останавливая танец, обратился клоун. — Как много у вас замечательных гостей. Начальник тюремного приказа, князь Т-Таубе. Судебный пристав Азвесталупо. Коллежский асессор Невский-Алиев. Банкир Любищев, виконт Добринский. Я еще никогда не видел весь московский свет в своей п-постели. И какие у них разные вкусы и п-пристрастия. А как вы любезно дали мне убежище, хотя мне уже больше пятнадцати лет не пятнадцать, — на этом месте клоун прервал и танец и речь, согнувшись пополам от смеха. Из глаз покатались слезы. В следующую секунду он, будто змея, ловко распрямился, с места бросаясь на хозяйку, ухватил за шею, прижимая к подушкам. — Я вас поймал, княжна, — сообщил он вовсе не грозно, не яростно, а наоборот, ужасно печально. Будто каждое слово доставляло боль. — В следующий раз я вас порежу. А п-потом убью.       Вишневская завизжала. Звякнул колокольчик. Хёттоко исчез в окне.

***

      Никто не сидит на одном месте так долго и с такой показной невозмутимостью на лицах, как филёры, приставленные следить за определённым объектом. Где бы они ни служили, эта черта объединяла все отделения. Фандорин научился различать филёров едва не с первого дня службы. Себя он никогда к ним не относил, и, возможно, это избавило его от этой бросающейся в глаза детали, выдающей с головой.       Заглянув в комнату своей дорогой жертвы, Фандорин насчитал трёх: двое ходили взад вперед по коридору, задерживались в каждом конце ровно пол минуты и шли обратно. Путь от комнаты Вишневской до конца коридора тридцать секунд, тридцать секунд остановки и еще тридцать секунд обратно. Полторы минуты. Более чем достаточно для Хёттоко.       Третий филёр скучал у окна, зевал, явственно борясь с желанием закурить. Вишневская сидела перед зеркалом за туалетным столиком и накладывала на себя бог весь какой по счету слой румян. Когда полицейский в очередной раз отвернулся к окну, а двое других, встретившись, как солдаты караула, перед дверью, развернулись и пошли в разные стороны, Хёттоко бесшумно выскользнул, одним ловким движением защемил полицейскому позвонок, так что тот при всем желании не смог бы повернуться обратно, одним прыжком оказался рядом с жертвой, приставил ей нож к горлу. — Я обещал вас п-порезать, княжна. — пропел клоун, глядя в бездонные от страха глаза женщины. Кажется, та со страху обмочилась. — Я могу сделать это нежно и красиво, а могу порезать вас лоскутами, вроде тарталеток для г-гостей. Кстати, могу потом им эти же тартарлетки и скормить, м-м, — Фандорин поднес наточенную острую бритву к своим губам, провокационно облизал торчащее вверх лезвие, прикрыв пушистыми ресницами безумно сверкающие глаза. — Выбирайте, княжна. Из вас будет много тарталеток, всех гостей накормить можно. Или просто скажете мне, кто мой следующий хозяин? Кто вас прикрывает и спонсирует? Московский оберполицейместер? Адьютант генерал-губернатора? Сам его сиятельство? Только сегодня у вас есть уникальная возможность, кто будет следующий уникальный обладатель кошмара!       Княжна истошна завопила, у беспомощно сидящего отвернутым к окну полицейского задергался глаз. Вынужденный смотреть за театром одного актера в окно, полицейский истово упирался ногами в пол. Клоун ухватив княжну за толстую шею как курицу, которую собираются зарезать в суп, сжал и в два ловких движения вывел на щеке глубокий кровящий иероглиф «ложь». — Вам удивительно везет, что у меня сегодня хорошее настроение, — улыбнулся Хёттоко. — Но оно не будет таковым в третий раз.       С металлическим щелканьем клоун убрал лезвие, его бесшумные шаги потону в топоте слуг и полицейский, сидящий на стуле пленник собственного тела услышал щелчок собственного позвоночника, но когда он повернул шею, а в комнату вбежали коллеги, клоун исчез. Княжна зажимала ладонью щеку и орала хлеще любой пожарной сигнализации.