Хёттоко, грустный клоун

            За 5 месяцев и 2 недели до описываемых событий

      Коллежский асессор Мыльников был весьма озадачен звонком из самого оберполицмейстерства. Новый статский советник нового оберполицейместра желает познакомиться. Да еще и в таком личном порядке, что вызвал не куда-то, а в кафе. Что бы это значило? Поливать грязью предыдущего статского советника? Может зондирует почву под собственным начальством? Интересно, интересно. Проклятое кресло-то — оберполицейместерское. Новый полицейместер едва сел, а уже в городе бог знает что творится. Конечно, без оберполицейместера-то не сказать, что лучше было, но и с ним — оберполицейместер новый, губернатор новый, а Москва-то старая.       Евстратий Павлович вздохнул и поднял голову от чашки кофе на очередной хлопок двери. В кафе вошел человек неопределенного возраста и такого же неопределенного вида.       «Идеальный карманник», почему-то подумал Мыльников. «На таких надо моих тараканчиков обучать. Мол, таким особое внимание. На такое лицо можно любую маску натянуть, а главное свидетель толком и внешность не опишет».       Тараканами Мыльников называл своих сотрудников. Вот, кстати тоже, звонил этот самый новый советник, просил троих бойцов в штатском выделить. И дня не прошло, а уже операция. Человек неопределенной внешности и возраста, меж тем, направился прямо к Мыльнику. — Евстрарий Павлович! — протянул руку он. — Люблю пунктуальных людей! Будем знакомы, Лыков Алексей Николаевич, статский советник. — Я Евстратий Павлович, ваше высокородие, — поправил Мыльников, но руку пожал.       Лыков не смутился. — Евстратий Павлович, благодарю, что так спешно выделили нам с Глебом Георгиевичем людей. Сожалею, что всё так внезапно.       Мыльников пожал плечами: работа она и есть работа. Если бы все преступники объявляли, когда собираются ограбить банк или подорвать карету инкассаторов, так и никакое охранное отделение бы не было нужно. Да и жандармерия тоже. Справедливости ради, с гибелью Бурчинского отношения с жандармами заметно наладились, там тоже к власти пришел толковый человек, поручик Смольянинов. Сам из дворян, а пошел в обыкновенные жандармы, без всяких там футы-нуты, и сразу стало приятно работать.       Евстратий Павлович выжидал, куда дальше пойдет беседа. Вступительное слово было, вежливости соблюдены, шагайте, Алексей Николаевич, посмотрим, что вы за фрукт. — А вы прямо профессионал, — шагнул Лыков. — Сразу видно своего человека. Сидите, слушаете, лишних вопросов не задаете, ждете, куда, собственно разговор пойдет. А разговор вот куда. Хотел я о своем предшественнике узнать, статском советнике Фандорине. Кто такой, как долго работали, как быстро сработались. Таиться мне нечего, новое место, новый шеф. Сработаться надобно, — разыграл простую карту статский советник и сделал знак прислуге. — Кофе, пожалуйста. В участке та еще дрянь. Ну да туда и не кофе пить ходишь, а тут — прямое назначение. — И из всех людей вы пришли ко мне расспрашивать о Фандорине? — удивился Мыльников. — Почему вам самому к нему не поехать, не расспросить? Он поди еще и со служебной квартиры не съехал. — Не люблю кавалерийские наскоки, Евстратий Павлович. Да уж вы-то точно меня понимаете, Охранное отделение тоненько работает, — подстелил соломки Лыков. — Прежде чем наскоком-то брать, вы же сведения собираете, портрет составляете. Да и не этично это — ехать к бывшему чиновнику домой, вопросы задавать почти что личного характера. И ладно бы в рамках дела, так просто из корыстных побуждений — с шефом сработаться. Он мне, поди, на дверь покажет.       Мыльников невольно хмыкнул. — Вполне в духе Эраста Петровича. Он жандармам неоднократно на дверь указывал, даже когда арестовывать приходили. Стойте, мол, я не дозавтракал. — Интереснейший субъект, однако! — Не говорите. Ну да Глеб Георгиевич диковинку любит. Он и разными техниками безоружного боя владел, несколько языков знал. — Глеб Георгиевич? — Нет, Эраст Петрович. Не сказать, что он очень приятный в общении, но совершенно точно запоминающийся. — А внешне каков? — Высокий достаточно. Выше меня, вас, но не выше Глеба Георгиевича. Изящный, не такой, как мы с вами. Но, при этом не тапетка*, извольте. За себя постоять мог и словесно, и кулаками. Хотя марать руки не любил. Бегал отлично. В одиночку столько нам переловил — ух! Собственно, в одиночку он в основном и предпочитал работать. — Как же они сработались? Глеб Георгиевич ведь компанейский человек! — Да так и сработались, благодаря Глебу Георгиевичу. У него всегда так, сколько красавице губки не дуть, а Глеб Георгиевич всё ключик к сердцу найдет. Так вот Эраст Петрович важничал-важничал, нос воротил-воротил, а потом смотрю, он с него уже глаз своих ясных не сводит.       Лыков почувствовал, что зря кофе попросил. — Пардоньте, ну не влюбились же они друг в друга? Приличные же оба люди! — Чего не знаю, того не знаю. Не настолько близко знаком. Говорю только, что видел. Глеб Георгиевич его за талию брал, а Эраст Петрович на это ни слова, ни пол слова. Но да Глеб Георгиевич душа широкая, объятия любит.       «Что-то меня он не шибко обнимать кинулся», хмыкнул про себя Лыков, а Мыльников, оказывается, не закончил: — Дело они расследовали очень своеобразно, Фандорин пригласил Пожарского в Петросовские бани, а нам всем — мне, Бурчинскому покойному, Диане этой, связная наша была, сообщил куда они идут, но номера назвал разные. Зачем — не понятно хоть убейте. А потом и того интереснее стало. Фандорин из дела пропал, а Пожарский уже один эту группировку поймал, собственно так и получил оберполицмейстера. И награды, и кресты, и прочее, — Мыльник пожевал губами, перебирая в голове воспоминания, но по всему выходило, что все он сказал. — Спасибо, Евстратий Павлович, вы очень помогли! — начал подниматься статский советник, спохватился, расплатился за свой нетронутый кофе и за Мыльникова. — Говорите, статский советник Фандорин японский знал? А, собственно, откуда? — Вроде бы он туда ездил, в Японию. Помощником посла и слугу оттуда привез, японца. Вот может он научил.       Лыков аж просиял. Так Фандорин все-таки не совсем в одиночку работает! Слуга, значит, да еще и японец. Много ли японцев в Москве? Все на перечёт. — Спасибо, что поделились, Евстратий Павлович, пойду и я выучу какой-нибудь турецкий. — отшутился Лыков. — И вам всего хорошего, — попрощался Мыльников.       Из кафе Лыков вышел в приподнятом настроении. Повилась веревочка, хорошо повилась! Значит, Фандорин пригласил Пожарского в бани, и там они повздорили, да так, что дело Пожарский до конца доводил один. Что он, не так понял и проституток заказал?

***

      Глеб Георгиевич вышел из губернаторской резиденции, неосознанно сжимая в руках все имеющиеся у него листочки со стихами. Интересно, что было написано в том, который размыло снегом? Очевидно, он был написан самым первым, и оставлен в начале «карьеры» убийцы. Предательские мысли о личности Хёттоко уже подступили к крепости восприятия Глеба Георгиевича, но московский оберполицейместер пока неплохо держал оборону.       «Исчезнуть куда-либо без денег Фандорин не мог», рассуждал здраво генерал сыска, направляясь к зданию банка, с намерением узнать, не снимал ли бывший статский советник со своего счета какой-либо суммы. Формально, разумеется, для такой процедуры ему нужен был ордер, но начальник банка регулярно проигрывался Пожарскому в покер, не выплатил еще и половины своего долга, а Глебу Георгиевичу ничего не стоило ему об этом напомнить. А на случай особого, впрочем, маловероятного упрямства, поинтересоваться, а уж не на средства ли вкладчиков, господин Кочетков играл.       Ничего подобного не понадобилось, Евгений Андреевич принял Пожарского как родного, провел в свой кабинет, безропотно предоставил все реквизиты и выписки по счетам статского советника. Так, Глеб Георгиевич узнал, что волей владельца счета, счет уже с неделю как является совместным с господином Масахиро Сибатой, японским поданным, претендующим, однако, на двойное гражданство, и, с появлением счета, заметно к его получению приблизившегося. — Как так? — только и смог выдать Пожарский, снова и снова листая бумаги. — Эраст Петрович еще месяц назад заходил, оформил отсроченное открытие совместного счета. — рассказал Кочетков. — Фактически, чтобы счет стал действительным, ему нужно было лишь поставить на документе подпись, по его предъявлении любым из пользователей счета, совместное владение вступало в права. — И кто и когда этот документ предъявил? — спросил Пожарский, впрочем, уже зная ответ. — Господин Сибата, в прошлый вторник. Вечером зашел, я уж закрываться собирался.       «Прошлый вторник», зафиксировал Пожарский. В прошлый вторник он утром зашел к Фандорину в последний раз, вытащил его из льда, занимался с ним любовью, а потом, пошел и разобрался с БГ. — И с тех пор движений по счету не было? — сделав над собой невероятное усилие, невозмутимо спросил Глеб.       Кочетков покачал головой: — Ни единого. — Хорошо, но, как будет, немедленно мне сообщить. Поняли, Кочетков? Сию же секунду! — Так точно, Глеб Георгиевич. А, что, собственно случилось? — А это, Кочетков, совершенно не вашего ума дело. Я на ваши фондовые биржи-рынки, курсы валют-зотота лезу? Вот и вы на своей колымаге не паркуйтесь где не надо. — Понял, Глеб Георгиевич.       Пожарский поднялся. Что ж, хотелось бы верить, что хотя бы японец скоро подаст какие-то признаки жизни. Хотя, он осторожный чертяга. И всецело предан хозяину. Даже если этот самый хозяин…       «Презумпция невиновности», хладнокровно напомнил себе Пожарский устав. «Считать невиновным, пока не доказано обратное. Клоун пока будет просто клоун».       В шубе и шапке опеределенно становилось ходить неудобно, а от банка до управления идти прилично. Брать извозчика Пожарский, опять же, не стал. При ходьбе думалось лучше. На Пятницкой улице, расположенной хоть и в центре, но не пользующейся спросом у богатого населения, Глеб Георгиевич обратил внимание на ателье. Собственно, о том, что это ателье, говорили только пальто, плащи и шляпы, выставленные в витринах. Должно быть, оно только открылось, и хозяин еще не успел повесить табличку с названием. Пожарский толкнул дверь, звякая колокольчиком и привлекая внимание светловолосого сероглазого юноши, самостоятельно собиравшего манекены в дальнем от входной двери углу. — Добрый день, — поздоровался Глеб Георгиевич. — Меня пальто в витринах привлекли. Ваши работы? — Добрый день! — подскочил молодой человек, от чего золотистые кудри упали на лицо. Ему пришлось сдувать их и поправлять руками. — Да, сударь! Простите, такой бардак. Я только открываюсь. Даже еще не открываюсь… — Можно ли у вас сделать заказ? — Разумеется! — не поверил собственному счастью молодой человек, округлив и без того большие глаза. — Что для вас сшить? — Мне нужно зимнее пальто. — Какие-то конкретные пожелания имеются?       Глеб нахмурился, невольно оперевшись на трость. Портной, словно Машенька в лесу, правда без платочка и корзинки, стоял перед огромным, припорошенным снегом медведем. — Пожалуй, да. — вынес вердикт Пожарский. — Оно должно быть легкое, но при этом достаточно теплое, чтобы одевать на костюм-двойку. Не стеснять движений, я много хожу по роду деятельности. В нем должно быть достаточно внутренних карманов, добротных, разное носить приходится. И, пожалуй… Как думаете, пойдет мне приталенный вариант?       Портной невольно вздрогнул, вызывая у Глеба улыбку. — Не знаю, сударь, нужно мерить и смотреть. У вас есть время? У меня есть приталенные модели, можете посмотреть…       Пожарский усмехнулся: — Давайте посмотрим, раз уж зашел. Себе же любимому шить будем, тут основательно надо.       Юноша смущенно улыбнулся, проводил своего первого клиента в примерочную. — Простите, зеркало не успел повесить, пока оно вот так стоит. С ногами посмотреть не получится, только по пояс. — Ничего, ничего, талию-то видно, — успокоил портного следователь. — Несите свои приталенные модели.       Повесив шубу и шапку на совсем неблагородные гвозди, которые, должно быть, позднее юноша поменяет на крючки, Пожарский примерил первое пальто, как раз с витрины, и подивился: образ русского медведя куда-то исчез. Вместо него взору Глеба Георгиевича предстал светловолосый следователь с жестким цепким взглядом обманчиво теплых карих глаз. Пальто обтягивало широкие плечи, делая их еще шире, сужалось к талии и вновь расширялось к ногам, принимая сходство с геройским плащом, что лихо развивается сзади при ходьбе.       «А я себя от России не отделяю. Что выгодно России, то и мне. И наоборот, я — герой нового мира», пришли на ум собственные слова, только теперь почему-то произнесенные в голове голосом Фандорина.       Скромный светловолосый юноша стоял рядом, робко выглядывая из-за плеча, но своих оценок не давая. — Похудеть надо, — озвучил его мысли Глеб Георгиевич. — А так сидит неплохо, свежо, и гулять в таком — одно удовольствие. Вес его на себе практически не чувствую, не то что моя шуба. Вот что, сшейте мне нечто подобное, только ткань однотонную возьмите. Клетку не люблю. И подкладку тоже поплотнее сделайте, эта больно скользящая. А размер вот точно этот возьмите, ни больше ни меньше не нужно. — Как скажете, сударь, — согласился юноша. — Сколько с меня? — поинтересовался Глеб. — Оплата по выполнении заказа, сударь. Готово будет через две недели. — Это у нас выходит, — Глеб нахмурился подсчитывая. — Двадцатые числа где-то? — Двадцать третьего готово будет, — назвал точную дату молодой человек. — Вы сюда придете или адрес дадите, куда отнести? — Сам приду, не сахарный, — хмыкнул Глеб, оделся, вышел.       В оберполицейместерстве его ждала весточка от клоуна. И запонки, заставившие содрогнуться: не мог он не узнать их, ведь именно в них Эраст Петрович появлялся в генерал-губернаторской резиденции. Каждый раз при шпаге и крестах, хоть и Долгоруцкий и говорил, что к нему де по простому можно — в камзоле.       «Как вы расфуфырились-то, Эраст Петрович», вспомнил Глеб Георгиевич свои слова, когда встретил напарника на лестнице, уходящим от своего покровителя. «Ни дать ни взять девица с бала возвращается».       Фандорин тогда посмотрел на него с каким-то странным выражением лица, без злобы и оскорбленности, но задумчиво:       «Чего вы, Глеб Георгиевич, от меня добиваетесь? Чтобы девица расфуфыренная обратила внимание на уже немолодого барина в соболях? Ну, обратила, дальше что?» А дальше было много чего…       Пожарский сжал в ладони запонки, едва не зажмуриваясь, и раскрыл записку. По спине, чертыхайся, не чертыхайся, побежали кусачие мурашки.       «Найду я вас, обязательно найду», пообещал Пожарский Фандорину, находящемуся бог весть где. «Не дам я вас в лапы Лыкову, не бойтесь».       Глеб Георгиевич едва успел сложить записку и убрать в карман шубы, к остальным, когда в кабинет без стука ворвался подчиненный. То был совсем еще молоденький констебль, явно никогда высокое начальство не видевший, а потому порядков не знающий. — Глеб Георгиевич! Беда! — воскликнул юноша даже не представляясь и не отдавая чести. — Княжна Вишневская ранена! Никто из охраны ничего не увидел и не успел предпринять! Адьютант его сиятельства уже на месте преступления и вызывает вас и статского советника Лыкова!       Глеб едва успел сдержать желание стукнуть кулаком в стену. Ничего это не даст, только кабинет испортит. — Лыкова ко мне, — рявкнул он на мальчишку, вылетевшего как пробка из бутылки. — Живо!       Ухватив статского советника за руку, Пожарский буквально запихнул того в полицейский экипаж, согнал с козел констебля и погнал лошадей на Тверскую сам.       В особняке гульбище царило еще то: Глинский вился вокруг обморочной княжны, что шмель вокруг цветка, полицейские стояли все трое по стойке «смирно» и испуганно взирали на происходящее. Слуги бестолково носились туда-сюда по особняку, поднимаясь из подвала, где располагалось кабаре, наверх, в салун, спускаясь обратно. И среди всей этой карусели, разумеется, где-то должен быть Хёттоко, с удовольствием наблюдающий за своей работой. — Отставить этот цирк! — рявкнул Пожарский, останавливая бешеную карусель. — Какого чёрта все носятся туда-сюда, как свихнувшиеся от жары навозные мухи? Где княжна? Глинский, сядьте! Дайте осмотреть вашу крёстную.       Пожарский склонился над княжной, взглянул на глубокий порез, выполненный совершенно точно в форме японского иероглифа, и крепость сдалась.       «Вот, значит, какое вы себе нашли предназначение», не без грусти подумал Пожарский. «Лучше бы ехали в свою Америку, самодвижущиеся коляски их изучать». — Хёттоко в доме нет, по крайней мере сейчас, — объявил вердикт он. — Но он совершенно точно где-то поблизости, следит за цирком, что устроил. Сегодня ночевать в комнате княжны буду я, Лыков и Глинский. Прислуга должна быть мобилизована. По три человека на коридор. Констебли Черкесов, Деревянко и Хлопкин, подоприте собой все двери в этой комнате. Подсказываю, их три. Одна из коридора, вторая из кухни, внутренная. А третья замаскирована под шкаф. Таким образом, Хёттоко остается только окно, но повторяться он не любит. Кстати, какого чёрта, здесь воняет чем-то сладким, как после освежителя в уборной?       Глинский ахнул от такой грубости, констебли невольно усмехнулись. Лыков, втянув воздух носом особенно глубоко, невольно почувствовал головокружение. — Это же дурман трава, Глеб Георгиевич! Как её. Не черёмуха, хотя и от нее черепушка болит знатно. Жёлтая… — Акация? — приподнял брови Пожарский. — Она самая! Акация. Если вдыхать регулярно, можно лешего увидеть. У нас в Нижнем так ребята часто делали. Лежали под кустами и бредили. Взрослые, как узнали, все повырубили. Очень распространенный и совершенно не принятый во внимание наркотик.       Сказав нечто очень ёмкое, заставившее покраснеть даже констеблей, Глеб Георгиевич вытащил из ридикюля, от которого и пахло сильнее всего, плюшевого зайца, кинул его Лыкову. — Запакуйте и в вещдоки. Этот клоун и из нас клоунов делает! Ну, ничего, мы ему сегодня цирк еще тот зададим. Со всеми номерами.       Ночью Пожарский весь обратился в слух и глаза, буквально слившись в чернотой комнаты. Еще никогда выражение «ушки на макушке» не было к нему так применимо. Вся его широченная увесистая фигура, слилась с мраком, а взгляд был обращен на полный фонарь луны, светящийся в небе. Ветер шевелил ветки дерева, они стучали по стеклу, словно кошка, просящаяся обратно в дом.       Внезапно каким-то шестым чувством Пожарский ощутил постороннее движение воздуха в комнате. Еще через мгновение он увидел на своей шее узкие ладони, затянутые в белые замшевые перчатки. Мелькнул в свете луны яркий зеленый галстук. Чёрные волнистые волосы защекотали Пожарского по лицу, и перед собой перевернутое, он увидел знакомое, и в то е время, неузнаваемое лицо в клоунском гриме. — Г-господин московский оберполицейместер, — прошептали ему в губы, обдав свежим, холодным, как зимняя ночь, дыханием. — что вы такой с-серьезный! Вам не хватает улыбки н-на лице.       Глеб успел почувствовать поцелуй на своих губах, вроде того, какой подарил Фандорину две недели назад, и потом узкие затянутые в перчатки пальцы где-то нажали, и Глеб провалился в темноту сна.       Когда оттуда его вырвало яркое морозное солнце, Пожарский, стремительно повернулся к кровати Вишневской, увидел протирающих глаза полицейских, только-только очухавшегося от такого же глубокого сна Лыкова. Княжна лежала в кровати в окружении белоснежных цветов сакуры с красивой высокой прической, вроде тех, что носят японские куртизанки, сжимала в руках ридикюль и смотрела в потолок стеклянным взглядом. На потолке был выведен иероглиф, означающий «три».