Хёттоко, грустный клоун

За 5 месяцев до описываемых событий

      Новость о таинственной гибели княжны при полном доме полицейских разнеслась подобного буре: уже к полудню, несмотря на все усилия Пожарского сдержать сарафанное радио, о смерти Вишневской твердили на каждом углу. В особенное смятение пришли неожиданно в тюремном ведомстве: князь Таубе показался в оберполицейместерстве на следующий же день в нервическом состоянии, ходил, махал руками, хаял работу полиции. — Силантий Вениаминович, вы бы сели что-ли, — попросил его Пожарский, у которого уже начало порядочно рябить в глазах. — Чего вы, собственно, так разбегались? Вы боитесь, что этот самый клоун придет за вами? Ну, уж извините, великодушно, с какого это бадуна? Даже если вы были клиентом, о чем мне, разумеется, известно, показания у «мотыльков» я взял. Мне сказали, вы любили наоборот — мальчиков постарше. Для вас там одного двадцатилетнего держали даже.       Князь Таубе не столько сел, сколько ухнулся на стул перед столом оберполицейместера. — Да причем тут клиент или не клиент? — воскликнул он. — Я их финансировал. — На собственные средства? На средства подведомственного непосредственно вам Литовского замка? — поинтересовался Пожарский.       Силантий Таубе, как в свое время и княжна Вишневская забегал взглядом по кабинету, действуя Пожарскому на нервы.       «Не свидетели, а девственницы перед первой брачной ночью, ей-богу!», раздраженно подумал Глеб. — Послушайте, Таубе, — вкрадчиво обратился он к тюремщику. — Будь я на месте Хёттоко, я бы рассчитывал ровно на это: убиваю хозяйку борделя с малолетними проститутками, затем залегаю на дно и жду, кто из виденных мной, пока я там работал, клиентов начнет хлопать крыльями больше всего. И выясняю почему. Хорошо, если вы так нервничаете, потому что вы мазохист и обожаете, чтобы в качестве прелюдии вас лупили плеткой по заднице. Компромат, конечно, компромат, но всего лишь вкусовщина. Если вы спонсируете бордель из собственного кармана, тут уже пахнет отстранением от должности. А вот если вы, дорогой мой князь Таубе, спонсируете их на деньги тюрьмы и регулярно обновляете им штат из подведомственного вам Шестого отделения Литовского замка для малолетних преступников, вот тут, батенька, без суда уже не обойдется. Так что, давайте-ка не тянуть чёрта за яйца, а отвечать по существу. На свои или на казённые средства вы финансировали Вишневскую? — На казённые, — выдохнул Таубе, опустив голову, словно осужденный перед палачом. — И мальчиков, те, что посимпатичнее поставлял. В ведомость заносил как «общественные работы», они так быстрее на свободе оказывались!       Пожарский невольно подумал о рыжеволосом Фроле. Интересно, а он там как оказался? Тоже через тюремное агентство Таубе? — Куда они потом девались? Мальчики, которых вы поставляли? — продолжил допрос Глеб. — Часть там оседали, часть она в прислугу брала, часть… дальше по индустрии шло. Но да у вас подругой Жюли Ренар. Вы у нее поспрашивайте.       Пожарский сморщился еще сильнее. Во-первых, боевая подруга из Жюли на поверку вышла никакущая, ибо чуть прижали, она всех и сдала. А во-вторых. Впрочем, поговорить и узнать было дело недурное. — Глеб Георгиевич, вы меры предпримите? — просительно уставился на него Таубе. — Он же меня убьет, клоун этот! — Да приму, куда денусь? — хмыкнул Пожарский. — Сейчас прямо и начну предпринимать. — Что же мне делать? Может в тюрьме переночевать? А может в Архангельск в срочном порядке ехать? У меня там яхта стоит. — Для начала кончайте суетиться, Таубе. Вы себя с головой выдаете, а мне задачу по вашей охране только усложняете. Поверьте мне на слово, чем меньше вы предпримите, тем больше шансов, что клоун вас не найдет. Или хотя бы не сразу. Идите уже с глаз моих.       Проводив начальника тюремного приказа, Пожарский вызвал Лыкова. Тот курировал операцию на Брестком вокзале по изъятию всех галлюциногенов у торговцев. Взглянув на результаты блестяще проведенного обыска, Глеб Георгиевич испытал большое желание просунуть в один из мешков самого статского советника и хорошенько встряхнуть. — Лыков, что это? — указал он на наваленные в хранилище вещдоков мешки с семенами. — Как что? Семена акации, Глеб Георгиевич. Дурман трава, все что нашли. Получилось порядка десяти килограммов.       Подавив желание громко расхохотаться, оберполицейместер остался серьезен. — И долго вы с жандармами торговцев обыскивали? Скольких задержали? — Да вот четверых. Старушку с внуком, калеку-ветерана русско-тюркской войны, да бабищу-вдову. — отрапортовал статский советник. — Как по мне, так старушка подозрительная. Больно чисто одета для привокзальной торговки семенами. — Где задержанных держат? — В допросных. Порознь рассадили. — Ясно. Идемте со мной, Лыков. Буду пытаться учить вас с людьми нормально работать. — Пожарским широким, почти строевым шагом повернул к допросным, заглянул через решетки с каждую и, как и Лыков, остановил свой выбор на старушке с внуком. — Вы сказали, что порознь всех рассадили, какого чёрта эти двое вместе? — Так он же того, пацан еще, — удивился Лыков, заставляя начальство страдательчески закатить глаза. — Да хоть младенец, Лыков! Мы расследуем убийство, а у вас свидетели по двое сидят и могут договориться, как именно отвечать на наши с вами вопросы. Как вам только статского советника дали? Ума ни приложу. Я бы вам даже губернского секретаря не пожаловал. — с этими словами Пожарский распахнул дверь допросной и вошел внутрь. — Эк, матушка, жизнь непредсказуема! — весело поприветствовал он уличную торговку. — Говорят, галлюциногены толкать начала? Как ж так вышло, Васильевна? Ты ж всегда цветочки продавала, да семена. И на тебе — акация арома. — Глеб Георгиевич, миленький! — обрадовалась старушка, заставляя переступившего порог следом Лыкова округлить глаза — они еще и знакомы! — Дак акация же вся арома. Слово то мудрёное какое! Вся акация пахнет, голубчик, что ты!       Пожарский сел, взглянул на мальчишку, подмигнул ему, привет, мол, братец. — Это чей? Сашки твоего? — Нет, этот от Женички. Вырос и он, голубчик, девочку нашел, хорошую, умную. Жаль, только, работу все не найдет. Вот, живем как можем.       Глеб Георгиевич покивал, погрозил пальцем, но больше для проформы. — Знаю, знаю, как живете вы, Васильевна. Потому и не гоняю лишнего. Но вот с акацией нехорошо вышло. Ну-ка, вспоминай, дорогуша, кому ты продавала акацию в последнее время… — Да кому только не продавала, гобучик. — улыбнулась страушка. -…в производственных масштабах. — закончил Глеб Георгиевич и вернул улыбку. — Разумеется, если хочешь продолжать кормить семью, а то можем и по всей форме дело начать о не оформленном, а значит незаконном предпринимательстве. Внучку сколько? Восемнадцати-то нет, а с тобой ходит. Мешки, видать носит, а это, кума, детский труд. Статья-с. Ну, Васильевна, рассказывай, кто у тебя какого числа купил акации на всю оставшуюся жизнь?       Старушка разом перестала улыбаться, прижала к себе внука, да заговорила: — Приходил молодой человек 10-го, красивый такой, молодой еще, только виски седые. Одет был вполне прилично, пальто, штаны какие-то неприметные. Ботинки добротные, в таких что в снег, что в дождь, что по болотам. — Был в гриме клоуна? — влез в допрос Лыков. Старушка покачала головой. — Нет, никакого грима не было. Вполне себе приятной наружности молодой человек. Я бы даже решила, что дворянин, только одет был простенько. Может солдат какой, из простых. — Сможете описать внешность? — с трудом контролируя торжество спросил Лыков. Пожарский едва заметно повел плечами, но дёргать коллегу не стал. — Высокий, волосы чёрные, — начала старушка. Подхватил мальчик: — Глаза голубые. А волосы нечёсанные и грязные сильно. Сальные, на водоросли речные похожи. — Усы тонкие над верхней губой имелись? — спросил Глеб. Оба торговца семенами покачали головой. Значит, сбрил. Жаль, они ему очень шли. И он за ними так мило ухаживал… впрочем, в новых условиях, раз у него нет времени даже помыть голову, не удивительно, что Фандорин решил все же поменять имидж. — Высокий был дяденька, — дополнил мальчик. — Как вы примерно. А пальто длинное, как шинель. Точно из солдат! Сказал, ему от дяди участок перешел, и он засадит его акацией, чтобы все люди улыбались. Так и сказал.       Лыков невольно передернулся. Как-то не так это звучало. Недобро. — А где у него этот участок, не сказал? — поинтересовался Глеб.       Мальчишка замотал головой. — Велел на склад все отнести, я и отнес. — А склад где, не подскажешь?       Мальчишка вновь помотал головой: — Не знаю, дяденька-полицейский. Я плохо ориентируюсь. Я просто за ним шел. — А обратно? — А обратно он меня проводил. — Какой порядочный покупатель, — усмехнулся Пожарский в усы, впрочем не особо весело. Мальчишка врал, это было видно невооруженным взглядом, но да пусть его. — Лыков, идите опросите других продавцов, вот как я сейчас Васильевну с внуком. Может кто видел чего интересного или необычного. Надежды мало, но всё ж займитесь, а потом отпустите всех. Склады все, рынки, зеленые точки от акации очистить. — Но Глеб Георгиевич, а как же… — Лыков, вы глухой? Выполнять! — Есть! — статский советник кивнул и удалился бодрым шагом в другие допросные.       Пожарский отпустил Васильевну с внуком, наказав попридержать пока все дурман-травы и следить, чтобы и другие их тоже попридержали, посидел немного в допросной, да вышел на воздух.       «Схожу, заберу пальто, а если не готово, то хоть прогуляюсь», решил он.

***

      В городе наконец-то стало по-настоящему весело. Забегали туда-сюда жандармы и охранка, зачем-то поарестовывали всех попрошаек и всех торговцев у всех трех вокзалов. В магазинах, продающих малокалиберное оружие и замки, образовалась давка. Эраст Петрович устроился у дверей оберполицейместерства с флягой горячего чая, поднял воротник, надвинул на глаза шляпу и присел на газетку как типичный еще не протрезвевший завсегдатай ночных трактиров. Снующие туда-сюда жандармы и филёры, пешие и конные, одинокие и задержанными, не обращали на него никакого внимания. Пару раз окрикивали, чтобы не сидел, где попало или подобрал ноги, да и только. Фандорин послушался подбирал длинные ноги, ловко умащиваясь всей своей длинной фигурой на крохотном островке газеты, вжимался к стену, прячась от ветра, грел руки о фляжке и время от времени прихлебывал оттуда чай.       Он ждал своего будущего хозяина. И вот, тот появился. Карета с характерными гербами тюремного ведомства. Фандорин невольно подался вперед, с интересом наблюдая, как нехарактерно возбужденный тюремный чиновник выпрыгивает из нее и торопится в приёмную московского оберполицейместера. Сам Глеб Георгиевич появился только спустя добрых полчаса, видно по достоинству оценил шедевр места преступления.       «А вас, Силантий Вениаминович, я убью старым японским обрядом», решил Хёттоко. «Заставлю вас откусить себе язык и захлебнуться собственной кровью. Будет этюд в кровавых тонах».       Улыбнувшись своим мыслям, Фандорин уж было совсем собирался уходить, готовиться к Таубе, как из оберполицейместерства выскочил Пожарский с очень деловым видом.       «Что, уже собрались засунуть Таубе на его яхту и отправить в плавание под конвоем?», ухмыльнулся Фандорин, но новый оберполицейместер, сунул руки в карманы шубы, пошел быстрым шагом в абсолютно противоположном направлении тому, куда уехал малоуспокоенный Таубе.       Немного пораздумав, Хёттоко любопытной тенью двинулся за возлюбленным.       «Куда это он так спешит, что даже трость забыл? И пешком стал ходить», отметил клоун, невольно залюбовавшись. Пожарский будто подтянулся, стал еще выше, а за спиной будто и в самом деле развевался плащ.       «Свежий воздух и настоящая полевая работа идут ему на пользу», пришел к выводу Фандорин, когда Пожарский зашел в ателье, а мгновение спустя вышел оттуда в новом пальто. Теперь герой нового мира был во всеоружии.