Vendetta

      Анатолий Андреевич Стеклов умел выживать. Всю жизнь он выкручивался, где-то обманывал, где-то лебезил, где-то прогибался. И все это было ради того, чтобы добиться высот на профессиональном поприще. Поэтому, когда над ним нависла угроза в лице Воланда, мужчина сначала обратился в полицию, к Волкову, но тот лишь отмахнулся. Они с Покровской были заняты чем-то и совершенно не спешили ему помочь. Правда, когда он узнал о резне в особняке немецкого психиатра, то несказанно обрадовался, что решил ненадолго уехать из страны. Узнав, что Воланд тоже покинул Россию, Стеклов поспешил вернуться на Родину, чтобы не столкнуться с парфюмером где-то в Европе.       Но даже тот факт, что Воланд был объявлен в розыск, и въезд в Россию ему теперь был закрыт, ни в коей мере не уменьшил беспокойство Анатолия Андреевича за свою жизнь. Как однажды ему сказала Покровская: «Воланд всегда получает то, что хочет. И если он хочет вашей смерти — тогда вас не спасет даже личная охрана». Мужчина, вернувшись в Россию, начал искать союзников. Ему нужен был тот, кто не остановится ни перед чем, чтобы уничтожить немца. Тот, кому Воланд нанес огромный ущерб. Но при этом, это должен быть человек со связями и с деньгами. И такой человек нашелся.       Холженский Эдуард Максимович — питерский олигарх, жену которого Воланд убил три года назад. Холженский все три года искал убийцу, а потому с особой внимательностью следил за судом над Покровской. Но практически сразу ему стало очевидно, что она — невиновна. И олигарх продолжил поиски.       Узнав об этом, Стеклов начал оббивать пороги в его компаниях, пытался попасть к нему на прием. И вскоре удача ему улыбнулась: Эдуард Максимович вместе с охраной заявился к психиатру прямо в клинику, знатно напугав этим второго.       — Анатолий Андреевич, мне тут сказали, что вы отчаянно желаете меня видеть. Ну что же, я вас слушаю, — вкрадчиво проговорил бизнесмен, сидя в кресле главврача, пока Стеклова обыскивала охрана.       — Я знаю, кто убил вашу жену, — елейно произнёс психиатр и подошел ближе, когда охрана олигарха прекратила его досматривать. Он был готов был лизать задницу кому угодно, если это избавило бы его от Воланда, который периодически присылал ему открытки со стихами из Библии. И это пугало главврача до ужаса: немец жаждал его крови, и мужчина был уверен, Воланда могла остановить в этом лишь смерть. Ее ему психиатр и собирался подарить. Чужими руками.       — Это уже ни для кого не секрет, — скучающе ответил Холженский и закинул ноги на стол, отчего Стеклов внутренне скривился, но виду не подал. Сейчас ему слишком нужен был этот олигарх. — Мои люди ищут Воланда по всей Европе и Америке.       — Но пока никаких результатов. Верно? — ухмыляясь, проговорил Анатолий Андреевич. На это Холженский опасно сузил глаза. Его злили люди, которые тыкали его носом в неудачи. Стеклов, заметив хищное выражение лица олигарха, поспешил поправиться. — Я имел в виду, что этого немца сложно найти. Он умело прятался под носом у всех все пятнадцать лет, что жил здесь. Но есть один человек, кто может найти Воланда.       — И кто же это? — уже с интересом спросил мужчина и встал, направляясь к психиатру. Если этот слизняк сможет помочь ему найти ублюдка, убившего его жену, то он готов был терпеть его. — И что вы за это хотите, Анатолий Андреевич?       — Сущий пустяк. Мне нужно лишь, чтобы вы обезвредили Воланда, — улыбаясь, произнёс Стеклов, когда к нему подошел бизнесмен. — Есть одна женщина, которая нутром чует Воланда. Правда, она сейчас в коме в больнице. Но, я уверен, когда она очнется, захочет расквитаться с немцем.       — И кто же эта женщина? — уже теряя терпение, спросил Холженский. Лицо Стеклова прорезала самодовольная улыбка, и он медленно проговорил:       — Мария Константиновна Покровская.

***

      В палаццо играла нежная музыка: некоторые люди танцевали, но большинство стояли по группам, весело обсуждая новости. Во Флоренции сейчас был наплыв аристократии из-за летнего сезона из других европейских стран, отчего по залу разносилась какофония различных языков. Мужчина, стоявший в одной из компаний, задумчиво пил шампанское и периодически вставлял емкие комментарии в разговор двух итальянцев.       — Signor Woland, dov'è la sua meravigliosa moglie? C'è chiaramente una mancanza di diamanti questa sera. Dov'e ' Maria? — спросил один из мужчин, на что Воланд гордо ухмыльнулся, делая еще один глоток прежде, чем ответить.       — La mia cara Maria sarà di minuto in minuto. A proposito, anche lei, — глаза немца мгновенно зажглись ярким пламенем, когда он заметил Марию Константиновну. Она плыла по залу в длинном золотом платье. Ее светлые волосы были убраны в элегантную прическу, а пухлые губы, накрашенные красной помадой, улыбались, отчего мужчины, мимо которых блондинка проходила, зачарованно смотрели ей вслед. Воланд же самодовольно смотрел на женщину, восхищаясь ее внешним видом. Немец был невероятно горд, что такая женщина, которой хотели обладать все в этом зале, принадлежала лишь ему. Настоящий бриллиант.       — Perche ' sono sicura che tu abbia parlato di me? — ухмыляясь, произнесла блондинка, когда подошла к мужчинам. Собеседники Воланда начали по очереди осыпать женщину комплиментами и целовать тыльную сторону ее ладони. Мария Константиновна же не сводила пылающего взгляда с Воланда. Ей до ужаса хотелось вернуться в коттедж, снятый немцем, чтобы заняться страстным сексом. Ей хотелось его прикосновений, его укусов, его поцелуев. Воланд же, заметив порочный взгляд женщины, ухмыльнулся еще шире. Он думал о том же. Ему хотелось послать к черту прием, схватить блондинку и притянуть к себе. Втянуть ее запах. Взять ее всецело и полностью. Сколько бы времени не проходило, он никак не мог ей насытиться. Она была настоящим деликатесом. Который вкушал только он.       — Balliamo, tesoro? — склонившись к уху Марии Константиновны, произнес немец, услышав, что оркестр начал играть новую мелодию. Уж очень ему хотелось держать эту женщину в своих объятиях. А заодно и показать окружающим, кому этот бриллиант принадлежал.       — Con piacere, mia cara, — блондинка прошлась кончиком языка по нижней губе, когда немец по-хозяйски положил руку ей на талию и повел к центру залы. Одно его прикосновение пробудило в ней пламенное желание, а по спине пробежал табун мурашек. Только этот мужчина вызывал в ней столько эмоций и чувств, которые так и норовили захлестнуть Покровскую с головой в этом диком потоке.       Воланд притянул ее к себе ближе, чем было положено в танцах, но их обоих это не волновало. Они плавно двигались, не отрывая горящих взглядов друг от друга. Как же она была прекрасна в этот момент. Воланд провел рукой по щеке Покровской, а та слегка потерлась о его ладонь, словно кошка. Блондинка слегка усмехнулась и приблизилась к его лицу, а ее кроваво-красные губы вкрадчиво прошептали:       — Non sono qui, mia cara.       Воланд нахмурился, впериваясь внимательным взглядом в женщину. Атмосфера вокруг начала рушиться, словно карточный домик. Люди испарялись прямо в воздухе до тех пор, пока в палаццо не остались двое.       — Mi hai strappato lo stomaco. Ricordi? — картинка изменилась совершенно. По платью Марии Константиновны начала струиться густая кровь, которая образовывала между ними яркую лужу. И только теперь мужчина заметил, что губы Покровской были накрашены не помадой, а кровью. Женщина слегка пошатнулась и рухнула на пол.       Воланд резко вскочил на кровати, шумно дыша. Мужчина устало провел по лицу и посмотрел на время. На часах было три часа ночи. Несмотря на то, что он был во Флоренции пару месяцев, свой режим восстановить он не мог: в России в это время он уже просыпался.       Немец встал с кровати и подошел к окну. Он ужасно не хотел признавать это, но он все-таки скучал по Покровской. Все вокруг напоминало о ней: апартаменты, которые он купил специально для нее, желая удивить, двуспальная постель, лежа на которой во сне он все время стремился положить руку на талию блондинки, его разум, который каждую ночь подкидывал ему сны о Покровской. И хотя он был зол на нее, но тоска все равно накрывала с головой.       Прощение. Обычно оно должно исходить от обоих. Готов ли он был ее простить? А готова ли она простить его? Судя по маячку она все еще была в больнице в Санкт-Петербурге, отчего вина, совершенно несвойственная Воланду, захватила его еще сильнее. Он бы не признался даже самому себе, но сейчас ему было наплевать на собственную обиду. Больше всего хотелось, чтобы Покровская была рядом: оставляла болезненные укусы на его шее, прижимаясь всем телом, громко стонала ему в ухо, когда он входил в нее слишком резко. А еще он жаждал снова почувствовать ее аромат и посмотреть в зеленое пламя ее глаз. Но Мария Константиновна сейчас была слишком далеко. И это делало существование немца все более невыносимым.

***

      Маша нехотя открыла глаза, а белизна вокруг болезненно по ним ударила, отчего блондинка скривилась. Мысли путались в голове, а тело совершенно не слушалось. Покровская попыталась привстать, но резко возникшая боль сковала тело, отчего женщина едва не закричала. В голове сразу начали проноситься картинки, как Воланд воткнул в нее нож, как сделал разрез шире, как смотрел в ее глаза, пока она истекала кровью. И как убил Лизу во второй раз.       От этих мыслей Покровская прикрыла глаза: сил не было даже на слезы об убитом ребенке. По венам текла самая настоящая боль, которая усиливалась с каждой минутой. Хотелось просто выброситься из окна, чтобы все это прекратить.       Вдруг открылась дверь, и к ее кровати кто-то подошел. Покровская нехотя открыла глаза и замерла: перед ней стояла Лиза с повязкой на шее. Девочка слегка улыбнулась и, поставив стул рядом, присела. Маша нахмурилась. Неужели девочка смогла выжить? Она видела, как та умерла. А теперь сидела рядом с ней и улыбалась. Сомнения закрались в голову Покровской, но женщина не спешила принимать их на веру. Уж очень ей нравилась сама мысль, что ребенок был жив.       — Как ты… — Мария Константиновна настолько сильно удивилась своему хриплому голосу, что не смогла даже закончить предложение. Лиза же взяла стакан воды и помогла Маше приподняться, чтобы попить.       — У Воланда хирургически точные разрезы. Из всех, кого он ранил тем вечером, умер только Левин, — произнесла Лиза, смотря, как Покровская медленно пила воду. Ее лицо все еще было бледным от большой кровопотери, а под глазами были огромные синяки несмотря на то, что блондинка пробыла в коме несколько недель. — Врачи сказали, что на миллиметр ниже или выше, и ты, и я истекли бы кровью насмерть. Так что он не хотел нас убивать.       Покровская поперхнулась от этой фразы и поспешила обратно лечь. Она поражалась такой наивности ребенка. Если же Машу он порезал, желая причинить боль, желая отомстить, то Лиза попалась ему под руку просто так. Она совершенно была ни в чем не виновата, но немец желал заставить Покровскую страдать. И в тот момент, когда из раны девочки фонтанами лилась кровь, Маша и вправду страдала. Она ненавидела Воланда, ненавидела саму себя, ненавидела Лизу, которая слепо доверяла убийце и психопату.       — Ты себя слышишь? — спокойно проговорила блондинка. Сил даже на эмоции в голосе не было совершенно. Ей казалось, что Воланд не просто разрезал ей живот, а прямо выпотрошил полностью. И сейчас она была пуста: ни эмоций, ни чувств. Ничего. — Он разрезал тебе горло, чтобы проучить меня. По-твоему этим стоит восхищаться?       — Ты обижена, — уверенно проговорила девочка и, словно мудрый родитель, поучающий своего ребенка, улыбнулась, сплетая свою руку с холодной ладонью Покровской.       — А я должна радоваться, что меня выпотрошили, как индейку на День Благодарения?! — немного недовольства все же просквозило в голосе Марии Константиновны, отчего девочка едва не прыснула. Они с Воландом оба вели себя как дети. Один играл с ее сознанием, а потом удивлялся, что Покровская жестоко мстила ему за это. А вторая негодовала, что обиженный немец причинил ей столько же боли.       — Ты разбила ему сердце, — поучительно сказала Лиза, смотря на Покровскую, которая после этой фразы закатила глаза и повернулась к девочке.       — У него его нет, — прошипела Мария Константиновна и кое-как повернулась на другой бок, обозначая конец разговора. Лиза слегка усмехнулась и вышла из комнаты, давая женщине время и пространство.       Покровская не знала, что она чувствовала по поводу поступков Воланда. Перед тем, как он пырнул ее, ей показалось, что она отпустила обиду за его игры с сознанием, но теперь блондинка снова продолжила лелеять ненависть и боль, которую ей причинил немец. Они больше никогда не увидятся. И это к лучшему. Он не нужен ей. Больше нет.

***

      Прошел еще месяц прежде, чем Мария Константиновна начала ходить. Хоть и с костылями, но это был прогресс. К ней несколько раз рвался Волков, который лежал в том же отделении, рана которого была не такой серьезной, как у Покровской. Но женщина не горела желанием общаться хоть с кем-то. Кроме Лизы. Девочка, вне зависимости от желания блондинки, приходила к ней каждый день. Сначала ребенок пытался завести разговор, но видя нежелание Маши говорить, просто садилась рядом и обнимала. Все это было похоже на ситуацию, когда из семьи ушел отец, а мать впала в депрессию. И ребенок был вынужден заботиться о женщине. Покровская бы засмеялась от такого сравнения, но отчего-то сейчас было не до шуток.       Женщина сидела на постели и читала книгу, любезно принесенную ей Волковым, которого недавно выписали. Маша и сама не знала, почему злилась на полковника. Но разбираться в этом не хотелось совершенно. Она желала, чтобы все оставили ее в покое. Но судьба в последнее время была к ней совершенно не благосклонна.       — Мария Константиновна, это вам, — в палату зашел Стеклов с приторно сладкой улыбкой от уха до уха, отчего Покровскую даже затошнило. Неужели она так много просила? Просто не трогать ее. — Как я вижу, вам уже лучше.       — Было. До того, как вы ввалились в палату, — недовольно ответила женщина и снова уткнулась в книгу, надеясь, что психиатр поймет толстый недвусмысленный намек. Но мужчина, казалось, сегодня был настроен решительно и игнорировал все выпады блондинки.       — Полагаю у вас посттравматический синдром и депрессия на фоне всего этого, — со знанием дела проговорил мужчина и, положив букет на стол, взял стул и сел рядом. Его глаза вперились в Покровскую, отчего женщина шумно выдохнула и повернулась к нему.       — Чего вы хотите? Явно же не узнать о моем самочувствии и психологических травмах пришли, — захлопнув книгу, спросила Маша и равнодушно мазнула взглядом по главврачу. Времена менялись, а он оставался все таким же. Женщина даже позавидовала: в то время, как по ним всем прошелся бульдозер под названием «Воланд», психиатр был цел и невредим. Это точно талант к выживанию, не иначе.       — Как вы проницательны, Мария Константиновна. Это правда. Я пришел к вам с определенной целью, — Анатолий Андреевич откинулся на спинку стула и ухмыльнулся. Он отчего-то был уверен, что Покровская точно согласится на его предложение. — Я предлагаю вам вступить в коалицию, которая избавится от доктора Воланда раз и навсегда.       — Не интересно, — резко проговорила Мария Константиновна и снова открыла книгу. Она вознамерилась держаться теперь от немца подальше. Он позволил ей освободиться от него, хоть и таким извращенным способом, и она собиралась насладиться предоставленной ей свободой.       — Но… Он же порезал вас. Порезал девочку! Вашего Волкова. Неужели вы не хотите его крови? — психиатр опешил от равнодушия, которое сквозило в голосе Покровской. Когда она была в его клинике, от нее разило пламенной ненавистью, и мужчина был уверен, что блондинка такой же и осталась.       — Анатолий Андреевич, мне глубоко наплевать на вашу коалицию, на месть, на Воланда и на все остальное. А теперь оставьте меня в покое, — женщина даже не подняла взгляд, лениво проговаривая все эти фразы, отчего Стеклов нахмурился еще сильнее. Его план по уничтожению Воланда трещал по швам. Никто, кроме Покровской, не был способен найти скрывающегося немца. А она не желала этого делать. Мужчина встал и направился к двери, когда ему в спину прозвучало: — Советую вам, Анатолий Андреевич, держаться от Воланда подальше. Один раз вы смогли избежать смерти. Второго раза точно не будет.       Стеклов напрягся всем телом: казалось, что Покровская о чем-то знала, но не спешила ни с кем этим делиться. Мужчина, дернув плечом, поспешил покинуть палату Марии Константиновны. Было ощущение, что на ней остался флер Воланда. Жестокость и жажда крови скрывались за напускным равнодушием и холодностью. Но никто даже думал о том, что Маша всего лишь хотела, чтобы к ней перестали приходить люди, которые хоть как-то возвращали бы ее мысли к Воланду. Она создала вокруг себя купол и не желала его покидать. Но каждый так и норовил напомнить о немце, который сделал ей больно как физически, так и морально. Но самым ужасным было то, что она не чувствовала к нему ненависти. Блондинка не хотела это признавать, но она скучала по своему мучителю. И это было полнейшим извращением, которое однажды уже разрушило ей жизнь. Поэтому теперь она точно будет держаться от Теодора Воланда подальше. Во избежании еще большей боли. И странных теплых чувств, появлявшихся рядом с ним, помимо ненависти, жестокости, ярости и желания. Казалось, он пробуждал в ней весь спектр эмоций. И это пугало женщину намного сильнее, чем шрам, скрывающийся под одеждой.

***

      Спустя еще месяц Маша смогла выписаться из больницы и забрать с собой Лизу, которой Воланд давным-давно сделал поддельные документы, и ребенок теперь был совершеннолетней. Волков любезно закрыл на это глаза, точнее просто игнорировал Лизу. Но Покровскую устраивало и это.       Блондинка стала по-немногу бегать по утрам в лесу и тренироваться, и тело начало возвращаться к прежней форме. Ходить она теперь могла без боли, а вот во время бега боли периодически настигали ее, как и мысли о Воланде. Он и вправду залез ей под кожу и сросся с ней в единый организм. И сколько бы Маша не говорила себе, что это все были игры разума доктора Воланда — легче ей не становилось. Еще и Лиза говорила с ней постоянно о немце. О боли, которую она ему принесла и которую причинил ей он. И постепенно Машино отрицание и гнев переросли в торг, а потом и в принятие.       Покровская вместе с девочкой периодически проникали в огороженный особняк Воланда и сидели там. В голове проносились воспоминания о немце, и они обе наслаждались этим мазохизмом. Эти воспоминания приносили боль, но вместе с тем и извращенную радость. Им не хватало Воланда. Он был настоящим монстром. Но, похоже, Покровская сумела приручить этого монстра, его тьма больше не разрушала ее. А лишь нежно льнула к ее же тьме, сладко сливаясь воедино. И от этого Маше хотелось выть еще больше: Воланд причинил ей столько боли, а блондинка все равно скучала по нему. Похоже, она свихнулась окончательно.       Мария Константиновна, стоя в нижнем белье, аккуратно стирала воду с волос полотенцем, не сводя взгляда со шрама на боку. Белая тонкая полоска, едва ощутимая при прикосновении, всегда пульсировала, когда она думала о Воланде. И даже сейчас женщина усмехнулась, когда поняла, что немец бы не оценил швы, которые ей наложили в больнице. «У него они вышли бы лучше». Покровская резко одернула себя. Вообще-то он и нанес ей эту рану.       — Милый шрамик, — прозвучал голос Лизы, и блондинка едва не подпрыгнула на месте. Она так глубоко погрузилась в собственные мысли, что не услышала, как девочка к ней подошла.       — Я бы назвала это рубцом, а не шрамиком, — недовольно проговорила Мария Константиновна и начала расчесывать светлые волосы. — Тебя Воланд научил вот так подкрадываться что ли?       — Неа, — весело ответила Лиза и прыгнула на огромную кровать Покровской, довольно свешивая ноги. — Ты просто так глубоко задумалась о нем, что не услышала мой слонячий топот.       Маша закатила глаза, продолжая расчесывать волосы. Из-за ранения она ушла с обеих работ, да и вообще закрылась от всего мира, пуская к себе только Лизу. И, наверное, пора было начинать жить как раньше. Иначе она и вправду сойдет с ума от постоянных мыслей о немце и отсутствии какого-либо рода занятий.       — Я хотела с тобой поговорить, — после небольшой паузы сказала девочка, и ее лицо вмиг стало серьезным. — Раз уж ты наконец-то восстановилась после ранения, то это значит, что я могу тебя оставить.       — Последуешь за ним? — спросила Покровская и поджала губы. Одно дело думать о Воланде исключительно как о прошлом, и совершенно другое, когда ребенок, заводит разговор о том, чтобы вернуть его в их жизнь. Маша вперилась взглядом в девушку, внимательно разглядывая ее лицо. — После всего, что он сделал?       — Да, — уверенно ответила Лиза и встала с кровати, направляясь к блондинке. Маша тут же повернулась, ожидая продолжения монолога. — Не смотри на меня так.       — Как? — склонив голову, спросила Покровская и натянула на себя большую домашнюю рубашку.       — Осуждающе, — проговорила Лиза и нахмурилась. Маша же замерла, впервые сталкиваясь с недовольством девочки. Покровская была уверена, что ситуация с Воландом показала подростку истинное лицо мужчины, которого она теперь, похоже, считала отцом. Но оказалось, что Лизе было совершенно наплевать на все проступки немца. — Ты всегда так смотришь. На меня. На него. Хотя у самой руки тоже в крови. Именно поэтому я и хочу к Воланду. Он никогда не осуждает и принимает меня полностью.       — Только потому, что законченный психопат! — Покровская и не заметила, как сорвалась на крик, но быстро взяла себя в руки. Лиза не заслужила, чтобы она сейчас вываливала на нее все обиды, которые касались только Воланда.       — Я все равно поеду к нему. С тобой или без тебя, — уверенно проговорила девочка и двинулась на выход.       — Хорошо, — обреченно вздохнула блондинка и устало провела рукой по лицу. Она просто убедится, что Лиза добралась до Воланда, а потом вернется в Россию. Девочка, никогда не бывавшая за границей, может с легкостью заблудиться в чужой стране. Особенно не зная языка. Так оправдывала свое согласие Покровская и заставляла себя в это поверить. — Я отвезу тебя.       — Останешься с нами? — с надеждой спросила Лиза, и Маша поджала губы еще сильнее. Она не знала, как ответить на этот вопрос. Ее разум буквально разрывался между двумя диаметрально противоположными ответами.       — Не знаю, — отвернувшись, сказала Маша. Лиза же, слегка улыбнувшись, кивнула и вышла из комнаты. Если Покровская не сказала «нет», когда речь шла о Воланде. То это уже было маленькой победой.

***

      Белая кладка камней привлекала к себе все внимание Лизы и Марии Константиновны. Церковь Всех Святых и правда была невероятно красивой, как Воланд и рассказывал. Вспомнив о нем, блондинка слегка нахмурилась, но прежнего неудовольствия не почувствовала. Наоборот, все ее тело было охвачено странным волнением, совершенно несвойственным женщине. Словно она снова была подростком и собиралась на встречу с парнем, который ей безумно нравился. И от этого сравнения Маша едва не захохотала. Ее мысли, судя по всему, вознамерились свести ее с ума постоянными напоминаниями о немце.       Лиза восторженно ходила по церкви, разглядывая каждый кусочек пространства в то время, как Покровская медленно двинулась к алтарю, над которым была та самая картина. Его любимая картина. Маша замерла, разглядывая ее. «Он был прав. Это совершенство в чистом виде».       Мария Константиновна до сих пор не знала, как найти Воланда в огромной Флоренции, но почему-то была уверена, что рано или поздно он придет сюда. Женщина буквально чувствовала это всем своим нутром. И не ошибалась. Едва блондинка зашла в церковь, на нее обрушился внимательный взгляд немца, стоявшего на втором этаже и скрывавшегося за колонной. Мужчина, не обделенный ораторским мастерством, не смог бы описать все чувства и мысли, обрушившиеся на него в этот момент. Она снова была рядом. Ходила и рассматривала его любимое место. Ее светлые волосы отливали золотом из-за лучей солнца, попадающих на них. Воланд заметил и ее руку, лежащую на боку. Аккурат на месте, где он оставил свою метку. Яростное желание подойти и коснуться ее захватило немца, но он продолжал стоять на месте, сам не зная почему. Столько месяцев он ждал ее, хотя сам бы и не признался в этом. Но его обида, как и ее, была сильна. Психиатр был уверен: ни он, ни она пока не были готовы простить друг друга. Она разбила ему сердце, воткнула в него нож и несколько раз прокрутила. И он сделал с ней то же самое. Но это не помогло. Боль, сидевшая в нем, не отпустила — она крепла с каждым днем. А ее страдания доставили лишь больше боли, а не удовольствия, как раньше. Покровская была права: как он ее изменил, так и она изменила его. И чувства, которые он раньше не ощущал, пугали его своей неизвестностью. И он, словно маленький ребенок, ходил потерянный все эти месяцы. Правда, немец не знал, что и Маша чувствовала то же самое. И была так же потеряна.       Женщина, погрязнув глубоко в мыслях, вдруг ощутила забытое чувство: взгляд Воланда. Он всегда был ощутим каждой клеточкой тела. Покровская резко подняла взгляд вверх, но никого не увидела. «Он не хочет показываться», — пронеслось в ее голове, и блондинка слегка усмехнулась. Ее глаза вновь обратились к картине, а в голове начали проноситься фантазии: как Воланд сидел здесь и рисовал, как он медленно шел по этим каменным полам, как смотрел вверх, а лучи солнца игрались в его волосах. И странное знакомое тепло прошлось по всему телу Покровской. Похоже, что она была так же одержима немцем, как и он ей. И это родство чувств приятно откликнулось где-то глубоко внутри. «Пусть прячется. Рано или поздно мы все равно увидимся».       Когда Покровская двинулась на выход, Воланд уже знал, что сделает дальше. Мужчина был уверен: она вернется. А потому и собирался преподнести ей подарок. Напоминание. О нем. И заодно он собирался показать, насколько больно ему было от ее предательства.

***

      Одна надоедливая особа докучала Воланду уже несколько недель. Мужчина едва выносил взгляд ее светлых глаз и блеск золотых волос. Возможно, потому что она была чертовски похожа на Марию Константиновну. София, так звали эту итальянку, встретила Воланда на одном из благотворительных мероприятий и отчаянно возжелала сделать его своим. Немец же сначала ощутил равнодушие, но с течением времени в нем начало подниматься сильное раздражение. Эта похожая на нее женщина имела диаметрально противоположный характер. Она была вызывающа во всем в то время, как Покровская для него была совершенством, примером изящества и грации. В один момент она могла быть дикой и необузданной, держа пистолет и задерживая преступников, а в другой момент страстной и хитрой, когда, сидя перед ним, закидывала одну ногу на другую и вела с ним игры. И такое издевательство природы немец больше не мог терпеть. Женщина, так похожая на Марию Константиновну, была совершенно другой. И это почему-то злило мужчину.       Когда на следующий день Покровская вместе с Лизой опять пришли в церковь, их ждал сюрприз. От него. На ступенях около алтаря лежало тело, а рядом с ним стоял флакон. Знакомый флакон. Маша даже поймала себя на мысли, что едва не усмехнулась. Воланд не желал показываться, но подарок преподнес. Извращенный. Как и всегда.       Церковь почему-то была пуста, поэтому Покровская смело двинулась к трупу девушки, желая оценить то, что Воланд оставил ей. Блондинка аккуратно взяла флакон и открыла, медленно слушая аромат. Он необычно раскрывался: сначала едва ощутимый аромат жасмина, который с течением времени перебивался ароматом пачули. И этот аромат настолько сильно въедался в ноздри, словно настырные мысли, не желающие покидать голову блондинки. Весь этот аромат напоминал женщине обиду. Что было очень метафорично. Сначала едва ощутимая, она крепла с каждым днем и отказывалась отпускать и женщину, и мужчину. Они оба купались в ней, лелеяли ее и страдали от нее.       Покровская покрутила флакон и увидела название аромата. «Разбитое сердце». Оказывается Воланд даже не постеснялся и буквально ткнул Покровскую носом в собственную боль. От этого женщина слегка усмехнулась и перевела взгляд на труп женщины.       — Так похожа на меня. Видимо, он хочет показать, что сделает со мной при встрече, — блондинка, поджав губы, рассматривала убитую женщину. Очередной человек погиб из-за нее от рук Воланда. Сама того не желая, женщина стала его сообщницей. И эта мысль все еще продолжала пугать Марию Константиновну.       — А мне кажется, что он показывает тебе свои верность и преданность. Похоже, ему оказывали знаки внимания, но он остался тебе верен, — спокойно сказала девочка, стоя рядом с трупом. Казалось, ребенка совершенно не удивляла эта ситуация, и Маша не могла понять, когда Лиза успела так сильно измениться. Саму блондинку тревожило то, что Воланд убил, чтобы показать свои чувства Марии Константиновне.       — Ты же помнишь, что мы стоим рядом с трупом женщины, убитой Воландом, — блондинка поставила парфюм на место, протерев флакон. Не хотелось бы быть привлеченной полицией Италии к этому. Тем не менее, внутри Покровской поднялось незнакомое доселе теплое чувство: она и не думала, что оставила на Воланде такой глубокий отпечаток, что он даже не мог смотреть на других женщин и терпеть их общество. Неужели монстр был и вправду способен на чувства?       — Похоже, ему больно. А по-другому выразить свои чувства он не может, — ответила девочка и двинулась к выходу из церкви. Маша на это заявление хмыкнула. Ей тоже было больно, и она тоже причиняла ему эту боль в ответ. Их отношения буквально были построены на желании причинить друг другу боль и отчаянном наслаждении от этой боли.       Мысли женщины были прерваны полицией, вломившейся в церковь. Маша едва не закатила глаза: похоже, ей теперь придется объяснять, почему они с Лизой оказались на месте преступления. Женщина огляделась и поняла, что девочки рядом не было. Она словно испарилась, оставляя Машу в одиночестве расхлебывать сложившуюся ситуацию.

***

      Дмитрий Васильевич после того самого ужина у Воланда впал в настоящую ярость. Жажда мести преследовала его и день, и ночь. К его удивлению, тело быстро восстановилось от нанесенной раны, чего было не сказать о Маше. Она пробыла в коме три недели, которые мужчине показались вечностью. Он боялся, что дочь, не очнувшись, умрет. Но хотя бы в этом судьба была благосклонна к полковнику: Покровская очнулась. Но ранение ее изменило. Вся ее ярость испарилась, и мужчина не мог понять куда. Казалось, Мария Константиновна отпустила ситуацию с Воландом и начала жить заново. Но Дмитрий Васильевич таким похвастаться не мог. Ему хотелось отомстить за дочь, за Алису, за десятки убитых немцем женщин.       Он пытался наладить контакт с Машей, но она отчего-то не хотела видеть никого и восстанавливалась в одиночестве. Правда спустя пару месяцев полковник, приехав к Покровской домой, не застал ее. Мужчина тут же начал поиски, которые привели его в Италию. И мрачная догадка сразу же посетила Волкова: Маша поехала во Флоренцию к Нему. К монстру. К убийце. К психопату. Неужели она простила его? Как вообще можно было простить собственного мучителя? Или же у нее был новый план по избавлению от немца?       В любом случае полковник поехал вслед за женщиной, желая ее подстраховать в случае второй попытки избавления от Воланда или же спасти, если Покровская снова позволила немцу захватить собственный разум.       Флоренция встретила Волкова тепло. Яркое солнце, приятный ветерок и красивая архитектура. Теперь стало понятно, почему Воланд забрался именно сюда. Мужчина практически из аэропорта начал работу по выслеживанию Воланда. Никто не должен был знать, что он в Италии, поэтому Дмитрий Васильевич решил утаить этот факт и от приемной дочери. Если Воланд завладел ее разумом и пустил корни, то велика была вероятность, что немец узнает о приезде полковника быстрее, чем этого требовала ситуация. А такого Волков позволить себе не мог. Все случится в свое время, а пока лучше всего было просто залечь на дно.

***

      Покровская сидела уже битый час в полицейском участке, ожидая следователя, владеющего английским, потому что сама женщина по-итальянски не понимала ни слова. Вокруг сновало множество людей, а в воздухе звучали громкие возгласы на итальянском. И такая атмосфера только сильнее давила на женщину. Ей хотелось побыстрее разобраться с этим и вернуться к Лизе, но все сегодня, казалось, было против Марии Константиновны.       — Maria Pokrovskaya? — рядом с женщиной раздался грубоватый голос с сильным акцентом. Блондинка повернулась и слегка кивнула. Наконец-то следователь пришел. Сейчас она быстро ответит на вопросы и отправится восвояси. Итальянец, представившись офицером Морисом Санти, попросил ее двигаться за ним прямо в кабинет, чтобы поговорить с глазу на глаз.       — So? — тут же спросила женщина, когда села напротив офицера. Мужчина не спешил начинать диалог, а лишь внимательно изучал Покровскую, отчего блондинка нахмурилась.       — I’m sorry. Can’t believe , — мужчина слегка усмехнулся, а Мария Константиновна еще сильнее разозлилась. Похоже, офицера больше интересовала она сама, а не труп в церкви.       — Can’t believe what? — нетерпеливо уточнила Мария и раздраженно выдохнула, откидываясь на спинку стула. Похоже, назревал долгий разговор.       — You are the first and only victim who survived the encounter with the Beast , — с интересом произнес мужчина, гадая, как такая хрупкая женщина осталась цела. Зверь обычно никого не щадил.       — The Beast? — нахмурившись, спросила Покровская, совершенно не понимая, о чем говорил итальянец.       Но вскоре все встало на свои места. Оказалось, что Воланд, проживая в России, периодически посещал Европу, в частности Италию. И оставлял после себя горы трупов. Мужчина искал идеальное звучание, а потому был ненасытен, когда дело касалось выбора жертв. Больше всего пострадала Флоренция. Офицеру Санти так и не удалось раскрыть эти преступления в свое время, и только сейчас после того, как общественность в России осветила случай подражателя парфюмера, у итальянца сложился пазл в голове. Теперь он знал личность Зверя и собирался не просто поймать его, а закопать поглубже в землю. Чтобы закончить дело, тянущееся уже десять лет. Благодаря Покровской он теперь знал имя, внешность и возраст серийного убийцы.       — I can't understand one thing. Why didn't the Beast kill before you arrived? Was he really waiting for you? — от последней фразы у Покровской побежали мурашки по спине. Чувство вины навалилось на нее с новой силой. В очередной раз она стала первопричиной чьей-то смерти. Воланд задаривал ее трупами так щедро, что женщине впору было заводить собственное кладбище. Но даже это не смогло поселить в сердце Марии Константиновны привычную ярость по отношению к немцу. Неужели он так глубоко пустил корни и вросся в ее сердце?       — I assume we’re done , — резко ответила женщина и встала со стула. Хватит с нее погони. Судя по всему, Санти позвал ее, чтобы предложить сотрудничество. Но Машу это больше не интересовало. Она пообещала себе, что выйдет из этого порочного круга. Поэтому Покровская собиралась помочь Лизе найти немца, а потом уехать обратно в Россию. Это было так странно: Воланд даровал ей свободу, но она, словно мотылек, мчалась обратно к пламени, которое сожжет и поглотит ее.       Мужчина слегка усмехнулся и вручил ей визитку, после чего Покровская поспешила покинуть полицейский участок. Она так и не решила, что делать с Воландом. Все ее темное естество рвалось к нему, желая почувствовать его прикосновения, его поцелуи, услышать его голос, ощутить боль, которую он причинял. И причинить такую же боль в ответ. Да, она определенно по нему скучала, но ни за что бы не призналась.       Само того не понимая, тело женщины повело ее в сторону Церкви Всех Святых. Она нутром чуяла, что Он был там. И отчаянно желала поговорить. Или хотя бы увидеть. Женщина вошла церковь, оглядываясь: пространство все еще было пустым, как и утром. Зеленый взгляд бесцельно блуждал по убранству церкви, пока не наткнулся на большие деревянные двери, ведущие в подвал. Мария Константиновна могла поклясться, что видела силуэт, исчезнувший за ними. До боли знакомый силуэт. Покровская медленно, словно под гипнозом, двинулась навстречу дверям и нырнула в темноту. Ее шаги по ступеням звучали так звонко, что женщине казалось — еще немного и она оглохнет. Сердце бешено билось в груди, а по спине пробежал табун мурашек. Он — внизу.       Блондинка едва различала убранство огромных катакомб под церковью, но ей это было и не нужно: тело вело ее. Казалось, у них с Воландом была связь. Они чувствовали друг друга. Как Покровская ощущала его присутствие, так и немец готов был поклясться, что до его носа долетал едва различимый знакомый и такой желанный запах. Мужчина продолжал прятаться, скрываясь за колоннами и наблюдая за Покровской, которая медленно брела по катакомбам в темноте. Как же долго он ждал ее! Но отчего-то не мог смело шагнуть к ней. Он жаждал признания. Жаждал услышать о ее чувствах. Было ли ей так же больно, как ему, все эти месяцы? Желала ли она его так же дико и необузданно, как он сам?       Маша плавно двигалась по катакомбам, прислушиваясь к звукам. Воланд умел прятаться, но он не учел, что она ощущала его буквально всем естеством. Покровская резко остановилась. Она так отчаянно преследовала доктора, но до сих пор не решила, что ему сказать. Он уничтожил ее, но при этом собрал заново. Подарил ей истинное понимание собственной сути. Он убил близких для нее людей, желая наказать. А заодно и показать, какую боль она ему причинила. Покровская и не подозревала, что была единственным человеком во всем мире, до которого немцу было дело. Он готов был сжечь весь мир, если потребуется. Но только чтобы она была с ним. Он яростно желал проникнуть ей под кожу, но и сам не заметил, как Покровская это проделала с ним. Она осела на каждой клеточке его тела, она впиталась в него, она держала его разум и тело в огне. И он ужасно мучился, отчаянно желал и совершенно не мог отпустить.       Мария Константиновна слегка усмехнулась, осознавая простую истину: она простила его. Еще тот в момент, когда его лезвие вошло в ее тело. Она простила собственного мучителя. И это было так извращенно и порочно, но вместе с тем так привычно для них двоих. Покровская теперь ясно ощущала, что всегда принадлежала Воланду: каждая клеточка ее тела была создана специально для него. Вся она была создана для него. И эта мысль приятно отозвалась внутри. И пусть она еще не решила, что делать со всеми этими чувствами, пробуждающимися при малейшей мысли о Воланде, но одно было кристаллически прозрачно — она его простила.       — Я прощаю тебя, Воланд, — ее голос звонко разнесся по катакомбам, прерывая раздумья их обоих. Они не видели друг друга, но одновременно дернулись после фразы Покровской. Казалось, и сама женщина не ожидала от себя такого. Воланд был прав: он изменил ее полностью. Но при этом сделал ее собой.       Маша практически сразу направилась обратно на поверхность. Воланд сам явится к ней, когда будет готов. Теперь она ощущала это явственно. Она сама дала ему полный карт-бланш относительно собственных жизни, тела и души. И была уверена, что немец воспользуется им сполна.       Блондинка медленно подошла к алтарю и присела на ступени. Она так глубоко погрязла в мыслях, что не заметила, как рядом присела Лиза. Маша перевела потерянный взгляд на ребенка и только сейчас поняла одну простую вещь, от которой ее разум бежал все эти месяцы — Лиза умерла в тот вечер. Воланд убил ее. И все это время с Покровской говорило ее подсознание, используя образ девочки-подростка, к которой так прикипела блондинка. Все эти месяцы Маша усиленно бежала от боли, игнорировала происходящее, и теперь боль стремилась взять свое.       — Тебя здесь нет, — прошептала Покровская. Подросток слегка улыбнулась, а ее внешний вид изменился: рана на шее вскрылась, и из нее густыми каплями вытекала кровь.       Маша теперь видела ясно: не Лиза скучала все эти месяцы по Воланду и рвалась к нему, а она сама. Все ее попытки абстрагироваться от немца только сильнее привязывали ее к нему.       Покровская приобняла девочку и уставилась пустым взглядом вперед. Ее чувства к Воланду были очевидны. Но готова ли она была позволить ему и дальше убивать или же собиралась убить его самого? Ответа на этот вопрос у нее не было. Но одно она знала точно: чтобы уничтожить врага — нужно стать им. Нужно понять его мотивы, понять его мышление, понять его суть. И Покровской казалось, что ключ к сути Воланда она может найти в особняке в Берлине, в котором он вырос. Она чувствовала всем нутром, что разгадка крылась именно там, а потому и собиралась направиться в поместье с первыми лучами солнца. А пока женщина наслаждалась последними объятиями с Лизой. Наконец-то она могла по-настоящему оплакать девочку, которую полюбила как родную.

Кажется, в их с Воландом игре начался новый уровень.