Семь сердец

Стоя на стуле, Хан в ужасе наблюдал за тем, как полицейские обезвредили двух молодых людей, из-за которых началась вся эта вакханалия. Придя в себя, он понял, что кофе ему сегодня лучше здесь не пить и по возможности поскорее убраться из этого странного места.  Он мгновенно стал невидимым и стараясь не смотреть ни на кого, держа руки над головой протиснулся между стеной и оборотнями и пулей вылетел из злосчастной кофейни.  Ему захотелось унести оттуда поскорее ноги, чтобы почувствовать себя спокойнее.  Хан был довольно чувствителен в отношении комфорта и душевного спокойствия. Разные, казалось бы, незначительные вещи могли вывести его из состояния равновесия, что уж и говорить о таких серьезных потрясениях, которые он испытал мгновенье назад. Сколько же теперь времени и сил потребуется, чтобы снова почувствовать себя лучше?  Хан брел по закатным улицам города. Красное солнце заливало стекла домов своим теплым светом, от чего они, казалось, превращались в порталы, ведущие в сказочную оранжевую страну. Взгляд Хана заскользил по ним, а мысли унеслись куда-то вглубь времени, обращаясь к его божественной сущности. Легкий ветер обдувал ему лицо, принеся с собой запахи океана смешанные с бензином. Это вернуло его в реальность, и он подумал о том, как он ненавидит этот запах машин, и с грустью вспомнил, что раньше улицы пахли лошадьми, и их мерное цоканье радовало слух, и тогда все было спокойнее. Новый поток ветра принес с собой не только запахи уличной еды, но и более приятные звуки, чем постоянный гул ненавистных машин. Это был смех и громкие голоса людей под звон бокалов, тарелок и вилок, обсуждающих проблемы своих трудовых будней с друзьями и возлюбленными. Эти звуки заинтересовали Хана, ему захотелось самому погрузиться в эту атмосферу и отвлечься от неприятного гнетущего чувства, которое он вновь почувствовал, после пережитого стресса. Он решил на свой риск снова принять видимый облик и может быть даже зайти в какое-нибудь заведение и посидеть на веранде с бокалом вина. Хан увидел старый покосившийся деревянный дом инородно стоявший среди современных стеклянно-бетонных зданий. В его палисаднике зеленым островком рос кустарник. Хан спрятался за ним, приняв обычный вид, отряхнул небрежным движением свой пиджак, поправил запонки на манжетах и легонько взбил свои темные кудри. Оглядев себя в маленькое карманное зеркальце, он остался доволен своим видом и уже уверенным шагом вышел на тротуар навстречу группе ресторанов, расположившихся на площади. Его выбор пал на итальянскую тратторию с милыми столиками, застеленными клечатыми скатертями и плетеными стульями. Красивые горшки разноцветных петуний украшали веранду и создавали свою летнюю интимную атмосферу. Как и предполагал Хан, это место облюбовали влюбленные парочки. Это не могло не порадовать его чуткое сердце. Ведь Хан всю свою жизнь положил на то, чтобы преумножать и беречь любовь, воспевая ее.  Он уселся, пролистнул поданное ему меню и выбрал красное сухое вино с закусками. Заказ скоро принесли. Вкус вина оставлял желать лучшего. «М-да. Дионис* бы не одобрил…» - подумал Хан, но все-таки продолжил потягивать напиток и одновременно осматривать залитую солнцем площадь. Его взгляд заскользил по нагретой крыше старого собора, остановился на мгновение на резном циферблате городской ратуши, а потом потерялся на другом конце площади, где начинались торговые галереи, крытые стеклянной крышей, на которой разгорелся пожар закатных лучей.  Он отметил для себя красоту этого момента и постарался запомнить его во всех подробностях: палитру красок алеющего неба с редкими пуховыми облачками, темнеющих на его фоне фиолетовыми отсветами; пролетающих стрижей с их стрекотом, и прячущихся под крышами домов; запах петуний в горшках, веселый звон бокалов; и голос какого-то уличного музыканта, расположившегося в центре площади.   Постепенно все тревоги этого странного дня начали отпускать Хана. Тягучие мысли потекли вместе с вином в голову, и его внезапно опять накрыла волна ностальгии по невозвратно ушедшим временам. Он вспомнил, как на заре своей юности предавался беззаботному веселью вместе со своими сестрами-музами. Как бывало они могли ночи напролет танцевать и петь с поэтами, музыкантами, философами. Порой все вместе они помогали одному творцу с искусством и науками, и он во всем преуспевал. Сейчас этого почти не встречается. Интереса к искусству становится все меньше и меньше, а люди науки нашли себе новых божеств.  Хан испустил вздох сожаления и подумал: «Как давно не видел я своих сестер! Половину из них перестали призывать. И где они сейчас? В небытии. Мне, Терпсихоре** и Мельпомене*** повезло больше, но и к нам отношение совсем уже не то, что было раньше!» Хан залпом осушил бокал, подпер подбородок рукой, и уставившись на прохожих, снова задумался:  «Но все же мне встречаются до сих пор таланты и самородки, вот и Сонхва может звезд с неба не хватает, но тонкие чувства передал и даже вполне элегантно. А что же я? А что написать мне?»  Он закрыл глаза стал усиленно искать идеи для поэмы, но в голове почему-то возникли картинки событий, произошедшие с ним за этот день. Хан быстро прокрутил их до момента прихода в кофейню. По какой-то странной причине, все действующие лица, очень ярко запечатлелись в его памяти. Особенно ему запомнился печальный взгляд бариста, какая-то невыразимая тоска сквозила в его глазах. Хану внезапно захотелось ещё раз увидеться с ним и поговорить. Обычно такой взгляд встречается у больших романтиков, а они являются потенциальными подопечными музы. Хан тряхнул головой, стараясь  сосредоточиться только на своих идеях, но вот уже следующий образ сменил место бариста. Хан вспомнил его помощника - кицунэ. Хитрый лисёнок ловил каждое слово, его внимательные глаза следили за всем, что происходит из-под опущенных век.  Внезапно в сознание Хана ворвался ярким пятном Уён, точно также как сделал это в реальности. Его громкий смех и звонкий голос раздались в голове. Потом Хан вспомнил чувство опасности, которым веяло от оборотней, несмотря даже на некоторую недотепистость их поведения, их движения таили в себе скрытую угрозу. И сразу это чувство перекрыло другое - успокаивающее, как нежное прикосновение морской волны. Невозможно было забыть тихий свет, исходящий от морского обитателя. Всепоглощающая страсть ярко-красными всполохами затмила спокойный свет. Речной житель, необузданный и дикий, своей кипящей энергией заполнил внутренний взор Хана. От чувства охватившего его существо стало не по себе, и он тряхнул кудрями, чтобы развеять столь яркий образ. На его место пришло воспоминание о рыжем коте. Хана передернуло. Он хоть и любил животных, но общение с котами за всю его долгую жизнь так и не складывалось. Сегодняшнее посягательство на его колени тому подтверждение. Новое лицо возникло в голове, это был тот, с кого все началось и кем закончилось. Сонхва. Таинственный доктор, который все про всех знает. Кто он? Хан не знал ответа. Хоть энергию других он немного распознал, пока наблюдал за происходящим. Он сжал свои виски и тихонько застонал от напряженной работы мысли. Между темными изогнутыми бровями пролегла глубокая складка. Все эти образы начали сменяться один за другим по кругу. Как в магическом калейдоскопе мелькали чудны’е лица, голоса. Энергии разной природы переплетались между собой, запутывались, завязывались в узлы, а потом складывались в таинственные узоры. Вот-вот Хан пытался нащупать какую-то важную мысль обо всем этом. Но она ускользала. Он из-за всех сил попытался ее поймать, но ничего не получалось. Тут его отвлекла песня музыканта, который подыгрывал себе на клавишах. Человек двадцать расположилось вокруг и завороженно его слушали. Голос певца, казалось, был обычным, но в то же время особые нотки его тембра и скрытая сила цепляли, и эту песню хотелось слушать и слушать. Хан отметил, что для уличного репертуара у песни слишком сложная мелодия. Даже что-то родное проскальзывало в этих переходах и напоминало Хану пение в садах его юности. Он заслушался, опять прикрыл веки. Постепенно по необъяснимой причине внутренняя тревога, которая мучила его в последнее время, начала уходить. Чувство спокойствия разлилось по всему телу, и на сердце стало необыкновенно легко. Складочка между его бровей разгладилась, а на алых губах расцвела тихая улыбка. Луч коснулся черных ресниц, и те отбросили длинную тень на нежные щеки, с персиковым румянцем, делая его лицо совсем юным. Хан будто растворился в песне, ни одна беспокойная мысль больше не смела тревожить его.  Умиротворенное лицо озарило светом последнего закатного луча, он заиграл на темных локонах, и казалось, что над головой музы зажегся нимб. И все лицо осветилось каким-то своим чудесным золотым светом, но люди вокруг этого не замечали.   Песня закончилась. Хан распахнул глаза, они светились ещё какое-то время золотом, так что не видно было даже белков, но потом постепенно стали превращаться в человеческие с ореховым оттенком. Нимб над головой погас. Хан очнулся как ото сна, теперь он знал ответ. Он знал, что хочет написать.  Музыкант стал собирать свои вещи и упаковывать в чехол установку с клавишами. Хан небрежно бросив купюру на стол, стремительно выбежал из ресторана, чтобы успеть лично поблагодарить его. Хан подоспел как раз вовремя, музыкант уже почти закончил сборы и натягивал рюкзак себе на плечи. Это был молодой человек довольно высокий, худого телосложения, с короткими волосами, прядки разных оттенков от серого до синего забавно торчали в разные стороны и напоминали птичьи перышки. У него было прямоугольное лицо с четкими чертами, выразительным ртом и пухлыми губами. Взгляд немного исподлобья бирюзовых глаз с черной подводкой был серьезным и вдумчивым. Одет он был своеобразно. Каждая часть его гардероба принадлежала к разным стилям в одежде: немного рока с кожаной курткой, рваные джинсы от гранжа, тут же на шее длинный бант салатовой рубашки сразу цеплял взгляд своим кислотным оттенком****, и все это приправлено обилием разных аксессуаров в виде браслетов и колец, сережек и пирсинга на брови. Молодой человек деловито собрал свой заработок, сразу пересчитал и сунул в карман куртки, он был так сосредоточен, что Хану даже стало немного неловко начинать с ним разговор, но он все же решился: - Простите, ваше пение было превосходным, вы очень порадовали мой слух. Особенно мотив песни, он напомнил мне те времена, когда я… Молодой человек перебил его: - Спасибо, но я тороплюсь. - ответил он мягким с назальными нотками голосом и подхватив свой чехол с инструментом, не глядя на Хана, поспешил в сторону автобусной остановки. Его краткость и довольно резкая интонация оскорбили музу. Хану показалось, что на него вылили будто ушат холодной воды. Обычно Хан если встречался с таким неуважением, то просто сразу уходил и вычеркивал этого человека из своей жизни. Но сегодня, в нем взыграл протест. «Почему он даже не хочет выслушать? Надо догнать и узнать точно, откуда он знает эти волшебные мотивы!» - подумал Хан и бросился следом. Расталкивая прохожих зевак и чуть не наступив на голубя, Хан пытался догнать певца, который уже забирался в автобус. Хан сделал последний рывок и последним залетел в уже закрывшиеся двери. Оглядевшись, он увидел, что певец расположился у окна, положил на соседнее сидение все свои вещи и беззаботно пялился в окно с большими на наушниками на пестрой голове. Хану опять стало неловко вторгаться в его пространство, представляя, что музыкант ответит ему так же грубо и резко или вообще проигнорирует. Поэтому Хан выбрал понятную для себя роль наблюдателя и решил дождаться подходящего момента, чтобы снова попытаться заговорить. Он уселся неподалеку от певца, так чтобы держать его в поле своего зрения. Автобус не спеша ехал по своему маршруту и сделал тысячу остановок, Хан уже сбился со счета сколько их было, а певец ехал все дальше и дальше. Мерное движение транспорта, небольшое укачивание, однообразные фасады домов за окном, гудение мотора - все это убаюкало Хана, глаза начали непроизвольно слипаться, и он то и дело клевал носом. Тут внезапно какое-то чувство подсказало ему бросить взгляд на сиденье, Хан в ужасе заметил, что оно пустое. Певец как раз вышел на своей остановке и спокойно зашагал по тротуару. На удачу музы автобус ещё не тронулся, не все люди успели зайти. Хан расталкивая последних заходящих пассажиров и одновременно смущенно извиняясь, сумел выскочить вслед за музыкантом.Тот, пройдя пару домов, поднялся на крыльцо кирпичного дома с козырьком и скрылся за дверью. «Вероятно это его дом, и он до утра не появится.» - разочарованно подумал Хан и хотел уже было отправиться домой сам, как дверь снова хлопнула, и из подъезда выбежал певец, но уже в другом образе. Он был одет в парадный чёрный фрак с бабочкой, волосы зализаны гелем на одну сторону, так чтобы не видно было цветных прядей, пирсинг и кольца сняты, черная подводка смыта. Хан протянул руку, чтобы привлечь к себе внимание, но молодой человек, также не замечая его, как будто он сейчас невидим, ловко поймал такси, запрыгнул в него, и громко назвав адрес, уточнил: «К главному театру, пожалуйста!» Хан проводил недоуменным взглядом удаляющийся автомобиль, постоял ещё какое-то время, потом опомнился, и тоже поймав такси, потребовал ехать к театру. Сегодня там давали концерт посвященный музыке романтизма, как понял он по афише на улице. Настроение Хана сразу улучшилось. В эту эпоху он постарался на славу! Музе было приятно вспоминать о своих заслугах, и он с гордостью родителя вошел в величественное здание музыкального театра. Купив в кассе себе место в партере, Хан медленно стал взбираться по парадной лестнице, устеленной красным ковром. Именно в этом театре он никогда не был и рассматривал зал вестибюля с интересом. Здесь было много золотой отделки, мрамора, барельефов и колонн. Хан одобрительно кивал, когда замечал новый интересный элемент декора, наконец его взгляд коснулся потолка. Хана будто ударило током. Он увидел на большом расписном панно девять муз - покровительниц искусства. Посмотрев с любовью на каждую из своих сестер, он наконец нашел и себя. Вот он в образе прекрасной юной девы в белом одеянии, свободно ниспадающем томными складками, с венком из мирта и роз, в руках лира и золотая стрела Амура*****. Сердце музы защемило, как давно он не являлся миру в своем родном божественном облике, его рука уже забыла тяжесть стрелы, а пальцы упругие сладкозвучные струны. Музы в своем естестве были бесполыми существами, и давным-давно, когда люди свободно общались с богами, не нуждались ещё в человеческом теле. Постепенно с развитием общества музам стало удобнее принимать вид человека, а потом и вовсе стать невидимыми. Хан последнее время все чаще общался с женщинами, потому как они основательно взялись за перо последние пару столетий, и облик мужчины ему стал привычнее. Хан оторвался от потолка и заставил себя идти дальше. Из зала доносились звуки оркестра, концерт уже начался.  Войдя в темный зал, он протиснулся между рядами на свое место, при этом чувствуя себя дико неловко, что доставил дискомфорт соседним слушателям.   Как только уселся, Хан сразу увлекся программой и все первое отделение прослушал с большим удовольствием, от души хлопая, когда произведение заканчивалось.  Он даже напрочь забыл, что именно его сюда привело и просто наслаждался музыкой.  Во втором отделении выступали солисты. Последним конферансье объявил, что на сцену приглашается победитель музыкальных конкурсов тенор Ким Сынмин.  Хан насторожился, он был уверен, что увидит сейчас своего певца с площади. И вот он появился.  Размеренный, немного осторожный шаг, серьезное, сосредоточенное лицо, ни взгляда на публику. Сынмин остановился у рояля, кивнул дирижеру. Оркестр заиграл.  Дальше Хан почти ничего не помнил, кроме своих ощущений. Голос Сынмина был таким проникновенным, что наполнял каждую клеточку тела, согревал и будто укутывал в теплое одеяло, но потом вдруг жестоко срывал все покровы и оставлял обнаженным.  Люди рядом с Ханом то и дело всхлипывали, охали, хватались за сердце. Мурашки волнами пробегали по телу, когда голос Сынмина вдруг внезапно начинал увеличивать громкость и выходить на высокие ноты. Песня, что он пел, рассказывала о соблазне и грехе, об искуплении и самопожертвовании. И слушатели будто сами проживали каждую эмоцию и весь спектр чувств лирического героя, получая, в кульминации освобождение через катарсис. Слезы счастья оросили лица всех присутствующих в зале, кроме музыкантов оркестра, они также спокойно и профессионально аккомпанировали, как и другим солистам, никак не выделяя Сынмина.  И в тот самый момент когда эта райская песнь вот-вот должна была смолкнуть, Хан вдруг решил более внимательно посмотреть на певца своим божественным зрением и перед ним на миг раскрылась правда. Сынмин, сложив руки на груди, пел закрыв глаза, на голове его светился золотой обруч, за спиной распростерлись огромные птичьи крылья, как у какого-то неведомого орла. Каждое перо переливалось и сверкало сизым-голубым отливом, а на конце было ясно-белоснежным. Крылья делали легкие взмахи и от них исходили волны энергии, подсвеченной бирюзовым цветом. Эти волны накатывали на зал и растворялись где-то под потолком.  Сынмин закончил свою партию, его крылья резко сложились и растворились в воздухе, венец ярко зажегся напоследок и тоже пропал. И когда Сынмин распахнул глаза, Хан увидел, как они блеснули последний раз бирюзовым свечением.  Догадка мелькнула у него в голове. Хан узнал этот оттенок. Каждая муза имела неповторимый цвет своей энергии. У Эрато она была золотой, как стрела, что даровал музе Эрос.  Сомнений быть не могло, это цвет одной из его сестер. «Мельпомена?! Но это не можешь быть ты! Я бы узнал тебя! Или может быть, так отразились на тебе время и наша разлука, что ты изменилась и забыла меня? Нашла себе новое занятие, отрастила крылья и стала пробуждать в людях высокие чувства своим пением?» - у музы не укладывались все эти мысли в голове.  Оглушительный шквал аплодисментов прервал его мысли.  Все солисты выстроились в ряд и поклонились. Сынмин делал это будто неохотно, он стоял близко к кулисе, и казалось, хотел скорее за ней скрыться.  Хан раскусил его намерения и понял, что если не поторопится, то опять упустит своего певца.  Легонько расталкивая тех, кто ему мешал на проходе, Хан поспешил скорее на улицу, и обойдя здание, отыскал служебный выход. Там стояло несколько работников театра, они курили и переговаривались. Хан встал недалеко от них и начал ждать.  Догадка оказалась верной, не прошло и десяти минут, как показался Сынмин. Ни на кого не глядя, он быстрым шагом прошел мимо стоящих.  Хан опять бросился следом, окликая его: - Господин Ким Сынмин! Подождите, прошу вас! Мне нужно задать вам один вопрос.  Они уже порядком отдались от театра и шли по какой-то тихой и мало-освещенной улице, с парой одиноких прохожих.  Сынмин не оборачивался, а только ускорял свой шаг. Хан опять окликнул певца, но одышка оборвала его на полуслове, и он закашлялся. Сынмин не выдержал и сухо бросил через плечо: - Прекратите меня преследовать… - Но я, я только х-хотел с-спросить! - продолжая кашлять, выговорил с трудом Хан.  - Вы шли за мной с самой площади, если не перестанете, я вызову полицию! - тон Сынмина приобрел властные сильные ноты.  - Кто вы? - выдохнул Хан.  Вместо ответа Сынмин пустился бежать. На бегу его зачесанные на бок волосы растрепались и вновь стали видны разноцветные пряди.  Хан понял, что скоро упустит из виду Сынмина и тайна его личности так будет и не раскрыта. Ситуация требовала решительных мер, и Хан прибегнул к последнему - окликнул беглеца настоящим именем. В имена муз была вложена сакральная сила, чтобы не обесценить их божественность, для обычных взаимодействий с людьми музы брали себе людские имена.   - О Мельпомена! - надрывный голос Хана прокатился по переулку и отразился от каменных стен домов.  Сынмин, уже почти скрывшийся за углом другого переулка, вдруг резко затормозил, будто перед невидимой преградой. Одна нога его зависла в воздухе, а шея резко повернулась на зов.  Хан был ошеломлен эффектом, сердце его быстро забилось, вот-вот радость узнавания накроет их обоих.  Удивительно, но лицо Сынмина выражало испуг, а не радость, это немного удивило Хана, и он было обратился снова:  - Мель… Сынмин каким-то неведомым образом переместился, как на крыльях ветра, прямо к Хану и резко заткнул его рот рукой, и тот не успел договорить.  В глазах Сынмина сквозил страх, его пухлые губы, как лепестки розы на ветру, задрожали от волнения.  Хан смотрел на него почти в таком же испуге, округлив глаза.  - Тише! Не призывай! - еле слышно прошептал сквозь зубы Сынмин, продолжая зажимать Хану рот.  Хан откинул его руку, отскочил на шаг назад и воскликнул: - Да что ты творишь?! Ты не узнаешь меня, Мельп.. - Да ради Зевса! - вскричал Сынмин и бросился на Хана, опять не давая ему договорить.  Пожилая дама, идущая по тротуару со своей такой же пожилой болонкой, закричала недалеко от них, подумав, что происходит ограбление:  - Оставь его! Я сейчас вызову полицию! - заверещала она своим скрипучим голосом. «Вот ночная гарпия!» - буркнул на нее Сынмин, потом схватил оторопевшего Хана за грудки пиджака, и затащив за угол ближайшего дома, взмыл в небо.  У Хана перед глазами проносились горящие окна, пожарная лестница, ржавая крыша - одна-вторая, мелькнул кусочек неба, и он успел заметить на нем даже одну очень яркую звезду.  Сынмин тянул за пиджак, и тот с нестерпимой болью впивался в тело Хана, который ощущал себя ворованным мешком с картошкой. И только он открыл рот чтобы закричать, как Сынмин довольно аккуратно опустил его на крышу, тормозя себя и Хана широким взмахом своих гигантских орлиных крыльев.  Предвосхищая любые восклицания Хана, Сынмин быстро и четко заявил:  - Я не Мельпомена. Но я не хочу с ней видеться, поэтому не дал тебе ее призвать.  - Э-э-э. - Хан ещё не успел прийти в себя и продолжал ощупывать свою грудь и лацканы пиджака.  - Откуда ты ее знаешь? Почему ты вообще решил, что я - это она? - напирал Сынмин.  - Я, я видел твою энергию в театре, эта аура, она неповторимого оттенка, я узнал ее.  - Как ты мог ее узнать, если мы незнакомы? - удивился Сынмин.  - Я никогда не перепутаю ауру моих сестер. - гордо заявил Хан и вздернул подбородок. Потом он несколько смутился и добавил, - Но по одной человеческой внешности могу не узнать, ведь они ее часто меняют. - Так ты одна из девяти! Но все думают, что вы давно на покое! Выходит кто-то из вас ещё работает? - Сынмин теперь разглядывал Хана с интересом, лохматя себе укладку на затылке.  - Можно сказать подрабатываю. Так если ты… - опять попытался добиться ответа от него Хан.  - О! Дай, я угадаю твое имя. - резко перебил его Сынмин, - Ты наверное… Ура… нет, она совсем не показывается на людях уже лет сто. Вряд ли Клио… Нет, не наука и не история. - бормотал Сынмин, логически выстраивая свои гипотезы. - Какая комедия? Комедией тут и не пахнет. - ответил сам себе он, потянув воздух рядом с Ханом, который в это время был в полном замешательстве.  - К чему эти игры! Я… - Нет! Ни слова! Я хочу отгадать. Не сбивай, пожалуйста. Так резко Хана давно не затыкали, от возмущения он стал хватать ртом воздух. Между тем Сынмин продолжал рассуждать:  - Пахнет тоской… Общий вид печальный, глаза отливают золотом, и в них часто мелькает ностальгия. Хм. Точно поэзия… но какая? Муз поэзии всего три. Хм. - Сынмин потирал подбородок и глядел исподлобья на совсем потерявшегося Хана. Последнему начали надоедать эти игры, к тому же ему они не приносили ровным счетом ничего, кроме раздражения.   - Раз отгадать ты не силах, то на каждую новую догадку, отвечай на один мой вопрос. Так будет хотя бы честно.  - Хорошо! - оживился Сынмин, он будто забыл, что пытался сбежать и теперь всецело увлекся новым знакомым, он открыл было рот чтобы выпалить новое имя, но Хан остановил его. - Э-э нет! У тебя и так было много попыток. Почему ты не хочешь видеть Мельпомену? - Мы поссорились. Каллиопа? - даже не сделав паузу, сразу продолжил свои попытки Сынмин. - Нет. Но Мельпомена ни с кем бы не стала просто так ссориться, значит вы близки. Вы давно друг друга знаете?  - Я ее знаю с рождения. О я понял! Эвтерпа?! - в глазах Сынмина зажегся азарт, руки взметнулись в жесте вверх, сопровождаю новую догадку.  - Нет. С рождения? Как странно. Но зачем ей общаться с младенцами? Так что же вас связывает? - все больше и больше приходил в замешательство Хан.  - Она моя мать. Эрато?! - Сынмин так прохладно произнес первое утверждение, будто этот факт он хотел бы забыть.  - Ты проиграл! Я и есть Эрато, но это была последняя попытка.  Сынмин пожал плечами. - Ну и ладно, зато мне было весело.  - Так у Мельпомены есть дети?! - Хан снова вернулся к главной теме. Он обхватил руками свое пылающее от волнения лицо.  - Видимо, вы давно не виделись. Конечно есть, я не единственный. Хотя что тут удивительного. Разве у музы любовной лирики их нет?  - Нет! Я всецело отдавал себя искусству, моё сердце всегда принадлежало только ему! - Хан был поражен заявлениям Сынмина до глубины души. Ни о каких детях он не задумывался всю свою долгую жизнь, ему хватало волнений и без них.  - Кстати, не только у нее есть дети.  Хан схватился за голову. Вот чем занимались его сестры вместо служения людям.  - Так как же тебя зовут, племянник? - Хан осторожно попробовал на язык слово, намекающее на их родственную связь.  - Мое истинное имя Сирин.^ - Звучит приятно. А меня можешь называть человеческим - Хан.   - Забавное имя. Ну моё ты уже слышал. - в первый раз за все знакомство Сынмин улыбнулся, это была немного неловкая улыбка, но от того не менее искренняя.  - Как-то мне нужно было быстро придумать себе имя, чтобы представиться одной подопечной и это первое,^^ что тогда пришло мне в голову на ее языке. Она была так талантлива и так меня любила, что я полюбил это имя, пока общался с ней. Я уже давно его не менял. - объяснил Хан. - Да-а. Сразу видно сентиментальности у тебя хоть отбавляй. - протянул немного с иронией Сынмин, Хан ее не оценил, и решил сменить тему.  - Так и чем же ты занимаешься в этом приморском городке, крылатое дитя? - Я путешествую по миру, живу то там, то здесь. А в этом городке сошлось много разных факторов: очень благодарная публика, красивая природа, море, к тому же, довольно разнообразное магическое сообщество, в котором можно весело проводить время.  - Да уж, разнообразное. - протянул Хан, вспоминая россыпь всевозможных рас, что он видел в кофейне.  - А что здесь делаешь ты? - поинтересовался в ответ Сынмин. - М-м. Как тебе объяснить. - Хан замялся, он стеснялся сказать, что оказался здесь из-за клиники, но в то же время хотел быть искренним со своим новоиспеченным родственником.  - Если не хочешь говорить, я не настраиваю. Это твое дело. - Сынмин поднял обе руки в успокаивающем жесте.  - Да чего я и правда стесняюсь? Ты знаешь нас муз не понаслышке. В общем, у меня случился кризис. Я больше не хотел помогать сочинять людям. Я чувствовал себя таким подавленным и несчастным, пока мой знакомый драматург не посоветовал мне обратиться к одному специализированному психологу. Хан видел, что в глазах Сынмина нет и капли осуждения или недоумения. Внимательное и заинтересованное выражение его лица подбодрили музу, чтобы продолжить свое откровение. - Я послушал его совета и оказалось, что психолог держит клинику именно в этом городе. К тому же, пока я здесь находился, я выяснил, что он не простой психолог, а специализируется на магических существах! Вот это совпадение!  - Вот и правда совпадение. - задумчиво проговорил Сынмин себе под нос, Хан тем временем без остановки продолжал: - И он уже дал мне такой прекрасный совет, он сказал мне, что я должен писать сам! Это было открытием для меня, я был так рад, но когда сел искать идеи, то ничего не смог придумать. И тут твоя песня! Она исцелила меня! Во мне сразу забурлили творческие потоки. Я напишу пьесу-у! - Хан так увлекся рассказом, что говорил все быстрее и быстрее, тон голоса его становился все громче. Последнюю фразу он воскликнул на таком подъеме, что стая голубей взметнулась с крыши, напугавшись громкого возгласа.  Сынмин решил дотронуться до его руки, чтобы успокоить:  - Тише, тише, а то кто-нибудь вызовет пожарных. - сказал он мягко, похлопывая взволнованного Хана по руке. Последний удивился, что довольно резкий в общении Сынмин, может говорить таким успокаивающим и теплым тоном.  - Ой. Прошу прощения. - извинился Хан и продолжил эмоционально рассказывать, но уже в несколько раз тише: - Я напишу пьесу! Тебе, Сирин, я отдам главную роль, ты будешь петь! - тут Хан внезапно остановился и напряженно спросил, - Прости, я же не узнал твоего мнения! Ты бы мог поучаствовать в моей пьесе?  - Без меня, меня женили! - Сынмин сдержанно рассмеялся своим немного назальным смехом. - Без проблем, дядюшка! Я только за, чтобы побольше выступать. Это моя природа. Мне необходимо, чтобы меня слушали и дарили свои эмоции в ответ. Это мой хлеб и моя жизненная энергия. Поэтому, конечно, я выступлю. Буду ждать приглашения.  Хан захлопал в ладоши в истинном восторге и даже подпрыгнул от радости. Сынмин улыбался.  - Хан, я предлагаю нам спуститься на землю. Мне пора бежать на следующее выступление в одном баре. Сегодня я решил заполнить день пением по полной, чтобы потом заняться другими важными делами. Если хочешь, можешь отправиться туда со мной, послушать выступление и повеселиться.  - О-о. С превеликим удовольствием! - воскликнул Хан.  Сынмин распростер свои гигантские крылья, они сверкали в сумерках белыми кончиками перьев.  - А можно как-то лететь более безопасно, чем в первый раз? - с опаской спросил Хан, вспоминая как больно впивался в него пиджак. - Я обхвачу тебя руками сзади, не бойся, ты не упадаешь. Лететь нам недалеко. Хан кивнул и всецело доверил себя заботам Сынмина. Через секунду они уже взмыли в воздух. Огни фонарей мелькали у Хана в глазах, прохладный ветер шумел в его ушах, чувство радости наполняло его сердце.