Clancy: DeluXXXe Edition

Джош находит его на кухне: завёрнутого в простыню, с чашкой остывшего чая в руках и с совершенно потерянным взглядом. Джош находит его посреди ночи; время около двух, если верить табло электронных часов. Джош находит его, и это та идея, которую Тайлер прогоняет из раза в раз во всей истории — в этот раз Джош находит его в реальности. Садится за стол напротив Тайлера и не включает свет. Отчаянно хочется спать и отчаянно хочется, чтобы всё было хорошо. Джош точно знает: хочешь сделать что-то хорошо — сделай это сам. Джош знает, что Тайлера нельзя оставлять одного в этом состоянии. Точнее, можно, и он справится сам, хотя на это уйдёт куда больше времени. И в то же время — нельзя, потому что Джош просто не может позволить себе этого. Чашка нетронута, Тайлер к ней не прикладывался, не пил, на поверхности плавают маслянистые круги. Жидкость в темноте кажется чёрной. Тайлер долго молчит, не поднимая на него глаз, только вздрагивает, когда ладони Джоша касаются его ладоней, устраиваясь поверх. Джош не задаёт вопросов, ни единого. «Что ты здесь делаешь?» «Почему ты ещё не спишь?» «В чём на этот раз дело, Тайлер?» Джош не произносит ничего из этого, Джош не говорит вообще ничего. Только греет его ладони своими, потому что с этой задачей остывший чай в чашке уже не справляется. — Я не знаю, — наконец, выдыхает Тайлер, и сердце Джоша готово разорваться от того, как беспомощно это звучит. — Я не знаю, что с этим делать. Не понимаю. Не вижу. Тайлер иногда рассказывает о своих проблемах и тревогах. В девяноста девяти случаях он рассказывает, когда все проблемы уже позади, когда он перешагнул их, когда он в порядке. Тогда он может поделиться этим с остальными — всё можно преодолеть, и это тоже. О том, что тревожит его прямо сейчас, Тайлер говорит редко. Практически никогда. Ещё реже — вслух. Но когда признаётся, всегда — только Джошу. — Не говори, что у тебя нет идей, — Джош коротко качает головой. — Ты выдал их уже столько, что хватит ещё на пять альбомов, даже если в них будет по двадцать треков, а ты снова решишь сделать клип на каждый. В этом плане Джош непрошибаемый — так иногда говорит Тайлер. Он упрямый по своей сути, непробиваемый, но упрямее всего его вера в Тайлера и в его талант. Иногда Джош не понимает, как сам Тайлер этого не видит — но мы редко видим то, что у нас под самым носом. Иногда Тайлер спотыкается внутри самого себя и падает. Это работа Джоша — вовремя подхватить его и поставить на ноги. Вот почему он здесь, в одном белье на тёмной кухне посреди ночи, сидит напротив Тайлера. Уголки губ Тайлера едва заметно приподнимаются. Вера Джоша в него ощущается — как источник воды в пустыне. Взгляд Тайлера всё ещё направлен в чашку, будто он пытается заговорить остывший чай, загипнотизировать. — Они есть, — Тайлер коротко качает головой. — Просто это всё не то. Не то, что нужно. Не так. Недостаточно. Чёртов перфекционист — вот о чём Джош сейчас думает. Ему, Тайлеру, нужно, чтобы всё было идеально. И когда он не может найти — придумать — подходящий кусочек: нужное слово, идеальный кадр, тот самый порядок аккордов в отрывке к превью — он спотыкается. И ищет его снова и снова, и снова, возвращаясь к этим навязчивым мыслям, пока они не начинают его жрать. Он почти слышит эти чавкающие звуки пережёвывающих Тайлера внутренних демонов. Вот оно, предназначение Джоша: он появляется, чтобы они подавились. — Которая именно? — Джош коротко поглаживает указательным пальцем левое запястье Тайлера, ведёт по чёрной полосе татуировки на коже. Жест: эй, я здесь, обрати на меня внимание. Жест: эй, я с тобой, ты помнишь об этом? Жест: сейчас я возьму тебя за руку и даю тебе несколько секунд подготовиться к этому морально. Тайлер дёргает плечами. Можно растолковать как: «Все они», или «Неважно, это всё не имеет значения», или «Я даже не уверен в своих сомнениях». Или: «Сожмешь пальцы — и я сломаюсь». Джош терпеливо ждёт; три тонких чёрных полосы, обвивающих запястье, Джош успевает огладить каждую несколько раз. — Snap Back, — наконец, произносит Тайлер. Наконец, решается на это; произносит так тихо, что это едва слышно сквозь все остальные ночные звуки. Здесь, в Колумбусе, в Огайо, в его доме, это звучит практически беззвучно. Джош подаётся вперёд, будто стараясь лучше расслышать. Впитать в себя, вдохнуть вместе с дыханием Тайлера. Джош задумывается на несколько долгих секунд, а потом кивает так, словно знает, что с этой песней не так, и в чём причина того, что Тайлер споткнулся где-то внутри себя. Джош кивает, будто знает, почему все идеи Тайлера к ней не подходят, кажутся ему недостаточно хорошими и не такими, как нужно. Джош кивает — как если бы знал, как это исправить. Тайлер поднимает на него взгляд. Он цепляется взглядом за его кожу; Джош ощущает это почти физически. От низа живота по всем кубикам пресса к груди, от торчащих сосков к ключицам. От тоннелей в ушах к колечкам в крыльях носа. Тайлер карабкается — это долгий путь; Тайлер цепляется за него, как утопающий — за спасательный круг, как человек в пустыне — за горб верблюда. Как Тайлер Джозеф, сжимающий руку Джоша Дана за секунду до выхода на сцену и всё время на самой сцене. — Пойдём, — выдыхает Джош, когда Тайлер, наконец, смотрит ему в глаза. — Пойдём, я знаю, что со всем этим нужно делать. Две секунды на размышление, два удара сердца, ресницы опускаются и поднимаются; Тайлер смаргивает, а затем кивает. Это всегда — про доверие, то как Тайлер идёт за ним, то, как безропотно вкладывает свою руку в протянутую ладонь, то, как не спрашивает, что в этот раз задумал Джош. Ровно то же, что и всегда: каждый раз немного отличается от предыдущего. В этом вся проблема: фантазия и воображение у Тайлера работают куда лучше, чем у самого Джоша. Он понятия не имеет, как в его голове рождаются все эти грандиозные идеи, и едва ли однажды сможет придумать хоть что-то, что встанет вровень с задумками Тайлера. Это всегда — про доверие и поддержку, и ещё про то, что бороться с собственными демонами невозможно в одиночку. Джошем они подавятся, Джоша они не переварят; это его работа — вытаскивать Тайлера из их лап. И ещё — вдохновлять его по мере возможности. Тайлер не спрашивает, куда они идут, куда Джош ведёт его. Тайлер стискивает пальцами его пальцы и идёт — это всегда про доверие, даже если это означает идти по дому босиком, почти вслепую, практически на ощупь, полагаясь только на свет фонарей с улицы, там, где недостаточно плотно задёрнуты шторы. Тайлер не спрашивает — и это хорошо, потому что Джош всегда соображает на ходу, что именно стоит сделать в этот раз. У него нет, как у Тайлера, сотни идей. Прямо сейчас — у него только одна, и, возможно, Тайлер, услышав о ней, скажет, что она так себе, поэтому Джош не говорит заранее. Джош просто идёт, прикидывая по пути, как всё лучше устроить; Джош усмехается сам себе — смешок выходит хриплый и почти пугающий в темноте. Тайлер хранит молчание, лишь на секунду сжав пальцы сильнее. Джош надеется, что этот смешок дошёл до его внутренних демонов. Пусть подавятся. — Спускайся, — кивает Джош, щелкая выключателем у двери в подвал. — Спускайся и закрой глаза, и жди меня там. Я вернусь через минуту. Там, где Джош скажет: «Иди ты, блядь, нахрен», и там, где Тайлер в обычном состоянии спросит: «Ты хотя бы знаешь, где находятся ключи от подвала, раз собираешься меня здесь запереть?», споткнувшийся в себе Тайлер даже не кивает — просто делает то, что сказано. Это всегда про доверие, иногда — про слепое доверие, Тайлер шлёпает босыми ступнями по деревянным ступеням. Ну, сегодня ему придётся смотреть. Это занимает около минуты: снять большое зеркало со стены в холле на первом этаже, чертыхнуться уже у самого подвала и взбежать по ступенькам на второй, туда, в комнату, к своему рюкзаку. Около минуты — плюс-минус несколько секунд, тащить зеркало вниз неудобно, оно огромное, почти во весь рост, Джош не видит, куда идти, осторожно опускает ногу, — такой же босой, как и Тайлер, — затем другую. Ступенька за ступенькой, Джош спускается ниже с огромным зеркалом в руках. Флакон со смазкой зажат в зубах, как у самого послушного золотистого ретривера. Тайлер так и стоит посреди подвала: глаза закрыты, плотно зажмурены, он кутается в простыню и, кажется, всем своим видом прислушивается ко всем звукам, что сейчас издаёт Джош. Шаги и сопение, стук, с которым Джош, наконец, прислоняет зеркало к стене, между стиральной машинкой и сушилкой, то, как Джош с шумом втягивает носом воздух, когда ставит флакончик со смазкой на крышку сушилки. Тайлер прислушивается и, должно быть, гадает, что именно его ждёт. Пусть лучше думает об этом — но не о том, что его идеи недостаточно хороши. Губы Тайлера чуть заметно подрагивают, Джош знает, что это значит. Терпение Тайлера на исходе — времени мало. Губы подрагивают, он держится из последних сил, держится на одном честном слове. Ещё пару секунд, и Тайлер озвучит его — и оно прозвучит, до того, как Тайлер откроет глаза и до того, как он упадёт. — Джош, — зовёт Тайлер. Это всегда про доверие, и всегда про то, чтобы его оправдать. Джош обнимает его со спины: стоящего посреди подвала, завёрнутого в простыню, его Тайлера, споткнувшегося в себе. Заблудившегося, потерявшегося, сомневающегося. Тайлер подаётся к нему спиной — тут же; Тайлер вцепляется в его руку своей. Ему, Тайлеру, нужно чувствовать сейчас его присутствие — как можно острее. Несколько шагов — так, чтобы ближе, так, чтобы самому Джошу с его паршивым зрением было лучше видно; среди ночи он, конечно, без очков и без линз. — Открывай, — требует Джош, шепчет Тайлеру в ухо. Простынь — чистый хлопок, больше для вида, больше для того, чтобы просто прикрыться, но точно не для того, чтобы согреться. Джош наблюдает, устраивая подбородок на его плече, пялится, как Тайлер распахивает глаза — и как встречается с собственным отражением в зеркале. Тайлера передёргивает, Тайлер вздрагивает всем телом, Тайлер вжимается спиной в Джоша. Сухие губы, Тайлер приоткрывает рот, чтобы облизать их самым кончиком языка, но с этого самого кончика не срывается ни одного слова. — Только посмотри на себя, — выдыхает Джош, чуть поворачивая голову, касается губами скулы, опускается ниже, к щеке, лижет широким мазком языка. — Вот что им следует показать. Тебя. Завязанный на плече узел, превращающий простынь в подобие римской тоги, Джош расправляется с ним в одно движение; достаточно потянуть за нужный конец. Достаточно потянуть за нужную нить, там, внутри Тайлера, чтобы все его мысли потекли в совсем другом ключе. В том, который прямо сейчас нужен Джошу. В отражении в огромном, во весь рост, зеркале, простынь тоже падает — к ногам Тайлера. Подушечка указательного пальца Джоша давит на подбородок Тайлера снизу, заставляя его немного задрать голову. — Не отводи взгляда, — требует Джош, и теперь тон его голоса — куда жёстче. — Смотри на себя. Смотри, какой ты красивый. Палец скользит вниз по шее, той, которую Тайлер и в следующем клипе закрасит в чёрный. Значит, можно не сдерживаться; Джош кусает его за шею, сбоку, несдержанно и грубовато прихватывая кожу зубами. Останется след. Отметина. Ещё одна, та, которую придётся скрывать, закрашивать. Ещё одна, увидев которую, Тайлер позже скажет, что Джош — засранец и та ещё сука. Сейчас Тайлер не говорит ничего; сейчас Тайлер только шумно дышит, не отрывая взгляда от собственного отражения. От пальцев Джоша, которые слегка надавливают под кадыком и спускаются ниже, к груди. Тайлера слегка потряхивает, и Джош прижимает его к себе одной рукой крепче. Короткий ноготь большого пальца царапает правый сосок. — Покажи им свою черную шею, — Джош горячо шепчет Тайлеру прямо в ухо. — Покажи, как кожа покрывается мурашками. Покажи им то, что вдохновляет меня: то, как дрожат твои губы, когда ты выдыхаешь через рот. Покажи им, как ты глотаешь воздух, когда тебе гладят ребра. А если пощекотать низ живота, Тайлер прикусит нижнюю губу, чтобы не застонать в голос. Сейчас Тайлер не стонет, пока ещё; сейчас Тайлер зачарованно пялится на то, что творит Джош с его телом. И ещё на то, как шевелятся губы Джоша, когда он шепчет ему на ухо. Не иначе, как демон-искуситель. Белые зубы прихватывают мочку, тянут на себя. Тайлер вздрагивает, Тайлер прижимается к Джошу спиной. Тайлер пялится, как его член твердеет, там, в отражении в зеркале; если Тайлер и хочет отвести взгляд от этого зрелища — он просто не может. Не посмеет. Не сумеет. Не так, не сейчас, не при Джоше. В первую очередь — это про доверие. Так думает Джош, когда сцеживает слюну на свои пальцы и обхватывает член Тайлера под головкой. Ну, такое в клипе вряд ли покажут, но кое-какие детали можно взять и отсюда. Джош показывает Тайлеру то, что вдохновляет его самого: Тайлера целиком. Тайлер и клетчатая простыня у его ног, Тайлер, жадно пялящийся на то, как пальцы Джоша медленно скользят к основанию его члена, Тайлер с плывущим мутным взглядом, Тайлер и пересохшие губы, Тайлер и сбитое дыхание. Однажды на интервью у Джоша спросят, что его вдохновляет, и он скажет: Тайлер. Не вдаваясь в подробности вроде той, где Джош тянется за смазкой, щедро выдавливая её на ладонь и размазывая по члену Тайлера. Блестящая головка исчезает в ладони, чтобы тут же появиться снова. Тайлер больше не выглядит бледным, как приведение. Тайлер выглядит так, как всегда выглядит типичный Тайлер: как жерло вулкана, на дне которого кипят страсти. — Джош, — снова срывается с губ Тайлера. Тоже просьба о помощи, тоже призыв, только звучит немного иначе. Голос такой же тихий, голос чуть дрожит — только причины у этого теперь другие. Джош довольно ухмыляется, чмокает обнажённое плечо Тайлера. Ладонь всё так же скользит по его члену, размеренно, медленно, вверх и вниз. Тайлер трётся коротким, рваным движением — задницей о его пах. Может, это и не то, что следует снимать в клипе на эту песню, но это — единственная идея, которая приходит сейчас в голову Джоша. Просто показать Тайлеру, насколько он невозможно охуенен. Скорее всего, Тайлер прав: Джош просто ебаный извращенец, который только и может думать, что о сексе с Тайлером. Ну, по крайней мере, в этом они схожи: Тайлер не в состоянии перестать смотреть на то, как Джош дрочит ему. Джош толкает Тайлера вперёд с такой силой, что тот едва успевает выставить руки, чтобы опереться о стену и не упасть. У Тайлера — хорошая реакция. Улучшилась за все те годы, что они трахаются, и никак не могут насытиться друг другом. — Я хочу, чтобы ты видел своё лицо, когда я возьму тебя, — Джош шепчет, ему нужно ещё несколько секунд на то, чтобы спустить собственное бельё и смазать свой член, несколько секунд на то, чтобы донести до Тайлера — он просто хочет показать ему то, что раз за разом вдохновляет и мотивирует его самого. — Своё лицо, когда я буду тебя трахать, своё лицо, когда ты будешь скулить в голос, своё лицо, когда я буду кончать в тебя. Смотри, Тайлер. Не смей отводить глаза. Широко расставленные ноги, напряжённые руки, лицо Тайлера так близко к ебаному зеркалу: резная деревянная рамка, зеркало в полный рост. Скользкая от смазки ладонь вцепляется в бедро Тайлера. Губы Тайлера размыкаются, он стонет, он стонет именем Джоша, когда Джош берёт его. Что вдохновляет вас? Секс друг с другом. И это же помогает справиться со всеми внутренними демонами. Вряд ли Господь имел в виду именно это, когда говорил: «Любите друг друга», но Джош не заморачивается над такими деталями. Его интересуют другие: взмокшие виски, след от укуса на шее, блестящая от смазки головка. Мускулы под кожей, учащённое дыхание, жар и теснота внутри. Тайлер стонет; Джош пялится через плечо Тайлера на их отражения; Джош пялится на то, как Тайлер стонет с каждым толчком, прогибаясь в спине. Ладонь на горло, его всё равно выкрасят в черный в следующем клипе; ладонь на член — в такт, в ритм собственных движений бёдер. По одному слову за раз. Назовёшь меня сукой позже, милый, когда обкончаешь это чёртово зеркало. — Смотри. Смотри, какой ты. Жадный, ненасытный, умоляющий тебя выебать, — Джош шепчет всё это, горячим шёпотом в горячее ухо. — Только взгляни на себя. Это то, что они тоже должны увидеть. Может, не всё, кое-что придётся прикрыть простынёй, но я хочу, чтобы они увидели тебя. Чтобы ты увидел себя. Так, как я тебя вижу. «Жалким, сломленным и потерянным?» — вот что спросил бы Тайлер, будь у него возможность. Сейчас Тайлер не говорит — Тайлер задыхается, Тайлер стонет. Ладонь Джоша крепко держит его за горло, не перекрывая доступ к кислороду, — нет, сейчас нет, сегодня нет, по крайней мере, пока нет, — но точно мешая говорить. Сегодня задача Тайлера — смотреть, смотреть чертовски внимательно. И ещё — слушать. Впитывать каждое слово. И ещё — принимать всё, что даёт ему Джош. Себя — сильными, жёсткими толчками, каждый раз подталкивая Тайлера ближе к зеркалу. Каждый раз словно напоминая ему, подсказывая, предлагая, требуя: только посмотри, блядь, на себя. Господи, Тайлер, как можно быть таким? Лицо почти кукольное, ведёшь себя, как последняя блядь. Сильнее — с каждым разом, всё ближе к зеркалу, пока Тайлер не упирается в него лбом, пока мир не превращается в размытое пятно перед глазами, пока Джош продолжает втрахивать его в стену, в зеркало, пока ладонь на члене Тайлера скользит так же быстро, рвано и жёстко. Пока стоны Тайлера не переходят в почти крики. Пока Тайлер не зажмуривается, — на долю секунды, — чтобы снова распахнуть глаза, помня о том, что вдалбливает в него Джош каждым ебаным толчком. Тайлер пялится на своё лицо, когда кончает, заляпывая руку Джоша и зеркало, заляпывая мир белёсыми пятнами. В глазах Тайлера — вся грёбаная похоть этого мира, вот что скажет Джош, если его спросить. Вот что его вдохновляет раз за разом — то, как Тайлер сжимается на его члене во время оргазма. Все те разы, когда одному из них нужно ещё несколько секунд, чтобы догнаться, и все те разы, когда они кончают одновременно. Тайлер прижимается горячей щекой к холодной поверхности зеркала, Джош прижимает его к себе со спины, так и не выходя из него. У Тайлера сбитое напрочь дыхание, Джош коротко целует его в шею. — Я... я придумал, — сдавленно шепчет Тайлер, прикрывая глаза. — Буду весь клип в простыне и перед зеркалом. Не таким большим, но оно будет там. И ещё я побрею голову. Джош устраивает подбородок на его плече, снова; Джошу хочется ближе — хотя куда ближе, если он и так в Тайлере, он не знает. Глубже. В его дурную голову. Глубже, в его тёмную душу. — Что, пострижёшься в монахи? — Ага, — Тайлер хрипло смеётся. — Дам обет воздержания. Джош тоже смеётся; смеётся, прижимая к себе Тайлера, смеётся, пока внутренние демоны давятся, смеётся, когда выходит из него и смеётся, когда заворачивает Тайлера в клетчатую простыню — хоть что-то, чтобы не замёрзнуть. Зеркало так и остаётся в подвале, до следующего раза.