Элвис против всех

      Зажигалка летит вниз, слабое пламя едва касается жидкости на полу, но этого достаточно, чтобы огонь захватил власть. Ярость, которая прежде пожирала его собственную плоть, теперь обратила свой взор на картины, украшавшие стены. Языки пламени плясали со злобным ликованием, захватывая столы и стулья в свои объятия. Огонь двигался в ритм бьющегося в груди сердца, превращая некогда яркие цвета в гротескные пародии на их былую красоту.       Тэхён продолжал наблюдать за тем, как горит барная стойка, как плавится техника, как покрывается чёрной гарью стекло. Сработавшая сигнализация включила потолочные разбрызгиватели, но куда несчастным брызгам воды справиться с буйством стихии, что так алчна в своём стремлении уничтожить ненавистное для него место.       В его сознание сквозь пелену агонии пробирались образы. Образы, от которых он тут же отмахнулся, не позволяя им найти брешь в его разуме. Он надеялся, что огонь поглотит их все до единого. Выжжет из груди ЕГО.       Запах дыма резал слизистую, а жар от подбирающегося к нему пламени обжигал кожу. Развернувшись, он двинулся к дверям, оставляя за собой хаос и разрушения.       Звук скрежета металла за спиной, и невидимое лассо сковало тело, не позволяя сделать шаг. Горло скрутило колючей проволокой, от которой не вздохнуть.       Пламя, призванное очистить его от гнева, лишь обнажило истинную суть страданий. Боль, которую он пытался подавить ненавистью, вернулась с новой силой. И снова тихий скрежет, словно немой плач того, что неотвратимо умирало сейчас позади него.       Розовый Кадиллак, пожираемый пламенем, отразился в стекле, и прежде, чем удавка на его шее затянется окончательно, Тэхён толкнул дверь и вышел наружу.       — Зачем Вы так?! — Чимин, которого он застал в клубе и вышвырнул на улицу, кинулся на него, намереваясь ударить.       — Это следовало сделать ещё десять лет назад, — перехватив неумело занесённый кулак, спокойно произнёс он, отталкивая от себя парня.       — Вы действительно чудовище!       — Босс, вам лучше уйти, — Денни, ожидавший у дверей, принялся подталкивать его в спину.       — Это что, дым? — кто-то рядом указал в сторону переулка, едва они оказались в толпе отдыхающих.       — Что? Боже… кажется, пожар! — вскрикнул рядом голос.       Проходящие мимо него люди устремились в направлении переулка. Кто-то кричал о необходимости пожарных. Кто-то повторял злосчастное название клуба. Тэхён медленно шёл против течения зевак, что спешили увидеть представление.       Звук сирен и проблесковые маячки застали его возле «Студии». Очевидно, мальчишка заранее вызвал пожарных, увидев в его руках канистру. Жаль.       — Тэхён, что происходит? — Намджун выскочил из клуба, переводя взгляд между ним и машинами, что пытались объехать толпу.       — Ничего, — пожал он плечами, наблюдая за суетой вокруг.       Брат в растерянности смотрел на творящееся безумие, и как только кто-то вновь выкрикнул злосчастное название клуба, двинулся в толпу.       Тэхён поднял голову, наблюдая за клубами дыма, поднимающимися в тёмное небо. Они извивались, словно призраки его прошлого и несостоявшегося будущего, отравляя воздух горечью. Как же глупо было надеяться, что в этом двуликом мире кто-то может выбрать его не из-за власти или страха. В мире, где каждый шаг продиктован выгодой и амбициями, где маски правды легко срываются, обнажая холодный расчет, надеяться на искренность — это все равно, что ожидать, что волна будет тихой.       — Твою мать, что ты сделал?! — Намджун подлетел к нему и рывком дёрнул на себя, схватив за ворот рубашки.       — Не твоё дело, — сбросив с себя захват, он развернулся, намереваясь войти в клуб.       Его купол из гнева начинал скрипеть и сдавливать тело, словно ржавый доспех, тесный и неудобный. Каждый вздох был мучительным, каждый шаг — тяжёлым. Он чувствовал, как его мысли, словно острые осколки, вонзаются в плоть, оставляя за собой кровоточащие раны. Ему нужно было уйти, спрятаться, остаться одному. В одиночестве не было предательства, только тишина и возможность пережить бурю, которая разразилась в его душе.       — Чонгук! Стой!       В одно мгновение броня, которую Тэхен возвел вокруг себя, разлетелась на миллион кусочков. Одно-единственное имя, и стягивающая невидимая проволока вокруг его горла вернулась. Тяжесть реальности обрушилась с невыносимой силой, сокрушая и сдавливая тело безжалостными тисками. Эхо этого рокового имени отдавалось в каждом углу сердца, разрывая хрупкие нити, которые связывали его воедино.       — Нет! Отпусти! — пробираясь сквозь толпу, парень отталкивал каждого, кто мешал ему убедиться в правдивости происходящего.       — Господин, Вам туда нельзя, — один из пожарных, перегородив путь, оттащил рвущегося к зданию Чонгука.       — Нет! НЕТ!       По мере того как крики Чонгука становились всё более громкими, Тэхен чувствовал, что его собственное тело неконтролируемо дрожит. Мир вокруг превратился в размытое пятно, оставляя лишь один силуэт, который он мог видеть.       — Что я наделал? — произнёс он одними губами и интуитивно подался к тому, кого сейчас удерживали от бездумных попыток спасти клуб. — Чонгук, — с каждым шагом и его образ таял в блеклом пятне общей массы.       — Босс, Вам туда нельзя! — Денни перехватил его под локоть, утаскивая назад.       — Отпусти! — прорычал он, отбрасывая чужие руки.       Он не мог понять, почему всё вокруг такое размытое, почему он не видит ЕГО.       — Тэхён, нет! — голос брата, и толпа, в которой сейчас был Чонгук, стала ещё дальше.       — Что я наделал, Намджун! Нет! Отпусти! — вырывался он, смаргивая бестолковую влагу, что щипала глаза и не позволяла увидеть цель.       — Денни, держи его!       — Босс, Вам нужно уйти!       — Это же убьёт его… — от осознания того, что сейчас испытывает Чонгук, в каждую часть тела вонзилась сотня ножей.       — Я мечтал открыть клуб с самого детства.       — «Элвис» — это моя мечта.       — Пошёл ты, это сердце Элвиса.       Счастливый образ улыбающегося Чонгука медленно исчезал, превращаясь в пепел и оставляя его в бездне отчаяния одного. Понимание совершенного поступка раздирало кожу и сжимало грудь. Тэхён стремительно опускался в темную липкую тьму, в которой невозможно дышать.       Обида, затуманившая разум, затмила всё остальное. Но теперь, когда туман рассеялся, он осознал последствия ошибки, которую совершил. Какую боль причинил человеку, который научил его дышать. Прозрение пришло слишком поздно. Ярость, которую он лелеял, больше не имела власти, но нанесенные ею раны остались зиять. Своим гневом он растоптал то, что было ему дороже всего. И теперь он обречен жить с бременем вины и сожаления до конца своей убогой жизни.

***

      — Чонгук, — голос Джина в очередной раз застыл в вязкой массе где-то на границе действительности.       Он в сознании и всё прекрасно понимает. Знает и слышит, как зовут его друзья на протяжении долгого времени. Долгого, да, только вот сколько конкретно часов или дней он тут сидит? Наверное, и правда долго, потому что их голос с каждым разом звучит всё более обеспокоенно. Он бы хотел им сказать, что в порядке, но это означает полностью вернуться в реальность. А он не уверен, что готов. Точнее, просто не представляет, что в ней делать теперь. Вопросов, на которые он бы хотел получить ответы, у него нет. Причина, по которой Тэхён уничтожил клуб, ему известна. Получил так называемое послание от него, когда Чимин отдал смятую фотографию, где он и Майкл праздновали окончание университета. То, что «принц» знает правду, догадаться несложно. Тогда что ему стоит спросить у него? Почему? Неужели та ложь, что подтолкнула их друг к другу, настолько ужасна, что в наказание Тэхён разрушил его мир?       — Чонгук, давай я отвезу тебя домой, — тёплые руки коснулись плеч. Чего, интересно, Джин такой горячий? Или это он холодный? Странно, но он не чувствует, чтобы замёрз. Сейчас он вообще ничего не чувствует. Даже примитивный гнев растаял вместе с обилием пены, которой было покрыто всё внутри «Элвиса», когда ему, наконец, позволили войти.       Он даже тела своего не ощущает. Будто это и не его сейчас подняли с пола и заставляют двигаться. Может, стоит сказать им, что он в порядке? Хорошо, сейчас, только ненадолго закроет глаза.

***

      Что за противный звук?       Загружая в ещё не до конца проснувшийся мозг информацию, Чонгук, скорее, действовал на автомате, пытаясь нащупать рукой телефон.       — Ой, сынок, разбудил?       — Наверное, — переворачиваясь на спину, он наконец открыл глаза.       — Что-то случилось? Или ты сегодня отдыхаешь? Вроде ты говорил, что выходные — самые продуктивные дни.       — А какой сегодня день недели?       — Суббота.       — Суббота, — повторил он, пытаясь воссоздать в памяти, почему он в кровати сейчас. — Пап, я перезвоню, — и, не дождавшись ответа, сбросил вызов.       Воспоминания не заставили себя долго ждать.

***

      Приняв тот факт, что защитный кокон из одеяла больше не способен защитить его от принятия неизбежного, Чонгук поднялся с кровати. Отгрузил тело в душ и привёл себя в более-менее человеческий вид. Время, которое он уделил на жалость к самому себе, прошло, а значит, нужно возвращаться к действительности.       Добравшись до Итэвона, он срезал путь через соседский переулок и, вывернув перед собственным зданием, сделал глубокий вдох. Он прекрасно знает, что ждёт его внутри. По дороге даже прикидывал варианты, что нужно сделать в первую очередь. И всё же, оказавшись перед «Элвисом», Чонгук застыл. Ему казалось, что клуб смотрит на него с осуждением. Ведь он не смог его защитить. Оставил бороться в одиночку с чужой яростью, в которой тот даже не был виноват.       — Прости, — прошептал он, опустив голову и поднявшись по ступенькам.       Несмотря на то, что морально Чонгук решился войти, физически сделать этого всё ещё не мог. И на этот раз причина была в дверях. Он отлично помнит, что прежние двери были демонтированы службой спасения для удобства проникновения к очагу пожара, но сейчас перед ним были совершенно новые рольставни с кодовым замком.       — Чёрт, — тихо выругался он, доставая телефон. Нежелание звонить Джину перекрывалось необходимостью.       — Твой день рождения, — произнёс знакомый голос за спиной.       Закусив губу, Чонгук обернулся.       — Привет, — он постарался улыбнуться.       — Привет, — друг поднялся к нему и ввёл четыре цифры.       Наблюдая за тем, как Сокджин молча открывает жалюзи и, смахнув ногой осколки стекла, пропускает его вперёд, ему впервые хотелось плакать. Не тогда, когда он как сумасшедший в агонии рвался к горящему зданию, словно слыша его крики о помощи. Не когда увидел плод своего труда, превратившийся в головешку. И даже не когда узнал, кто именно уничтожил его мечту. Сейчас. Зная, что пока он сокрушался в отчаянии дома, его друзья обо всём позаботились. Они не оставили «Элвис», даже когда от него ничего не осталось.       — Ты точно в порядке? — увидев его парализованный взгляд, друг коснулся плеча.       — Да, — неуверенно кивнул Чонгук.       — Ну что есть хорошая новость и плохая. С какой начать? — Джин прошёл вглубь зала и поправил брезент, под которым, очевидно, покоилось то, что осталось от Кадиллака.       — Есть даже хорошая? — искренне удивился он, делая вид, что не замечает, как тот пытается убрать от его взора покореженные барные стулья.       — Банк вошёл в наше положение и дал отсрочку по кредиту на полгода.       — Отлично, — и хотя новость была действительно вдохновляющая, учитывая их положение, улыбнуться при всей его потуге Чонгук так и не смог, — а какая плохая? Ну, кроме очевидного, — взяв в руки почерневший шейкер, он поставил его на обгоревшую подставку.       — Их две. Поставщики, при всём их сожалении, требуют оплату к концу месяца. И… пожарная инспекция подаёт на тебя в суд за создание потенциальной опасности для здоровья и жизни. Но это можно уладить, тебе нужно написать заявление, что причиной пожара стал умышленный поджог. Чимин будет свидетелем, и тогда…       — Нет, — расставив по местам джиггеры и прочие уцелевшие инструменты, он, наконец, посмотрел на парня.       — Что? В смысле, блять, нет?! Только не говори, что собираешься защищать этого мудака!       — Дело не в этом. Если я напишу заявление, и каким-то чудом его примут, в чём я сомневаюсь, поскольку как бы Ким Собон ни ненавидел сына, он не позволит запятнать имя семьи, Чимину придётся быть свидетелем, а это значит — столкнуть лбами мэра и конгломерат. И как бы по итогу ни завершилось это дело, единственными, кого уничтожат, будем мы, — сейчас Чонгук мог спокойно это аргументировать, поскольку хорошенько обдумал всё за несколько дней. За те несколько дней, когда эмоции внутри него сменялись со скоростью вращения блендера. От гнева и желания сделать всё, чтобы причинить Тэхёну боль и заставить пожалеть о своём поступке до выкручивающей каждый сустав ломки увидеть его и объяснить, что он не лгал о своих чувствах. И так по кругу.       — Гадство, — Джин стукнул кулаком по обгоревшей поверхности стойки. — И что тогда делать?       — Сперва я отдам вложенные вами деньги. А затем начну всё сначала.       — Упрямый псих, — усмехнулся Джин и, отобрав у него из рук что-то похожее на мадлер, потянул на себя, заключая в объятия. — Я рад, что ты не сдался.       Чонгук смотрел на стену, где сквозь слой сажи и копоти проступала фреска. Хотя огонь поглотил яркие краски картины, силуэт Элвиса оставался различимым. Это придавало странное ощущение силы, будто сам король рок-н-ролла давал надежду на то, что еще не всё потеряно.       — Эй, а мы? — прозвучало возмущённо со стороны входа, и уже через мгновение ещё две пары рук стискивали его в кольце. — Прорвёмся, хён, — Чимин тихонько похлопал его по спине.       — Спасибо, ребят, — объятия, которые его сжимали, кажется, всё-таки выдавили предательские слёзы.       — Эй, давай только без сырости. Мы, блять, и так два дня избавлялись от последствий тушения, — закатил глаза Юнги, но увидев, что слёзы текут уже у троих, безнадёжно выдохнул. — Ой, хрен с вами, нытики, — и уткнулся ему в плечо.       И пусть они и не понимают его желания отплатить им, для Чонгука это сейчас первоочередная задача. Достаточно уже и того бремени, что он повесил на их плечи, прося довериться ему в прошлый раз.       — А что насчёт Кима?       — Надеюсь, он остался удовлетворён платой, которую взял с меня за совершённую ошибку.       Говорить о Тэхёне было словно расковыривать свежую рану: боль острее, чем огонь, поглотивший клуб. Их связь, что, казалось, горела так ярко, превратилась в тлеющие угли, оставив после себя только пустоту и сожаления.       Само упоминание его имени вызывало приступ агонии, разрывая сердце на части. Воспоминания об их смехе, прикосновениях и поведанных тайнах теперь казались насмешкой, призраками прошлого, преследовавшими настоящее. Словно опустошенный зал, их отношения были выжжены до основания, оставив только обожженные руины, напоминающие о том, что когда-то было ценным. Здание можно было восстановить, но то, что сгорело между ними…