Звезды и океаны

      Софиты гаснут, а зал медленно пустеет. Стафф разбирает декорации и укладывает технику в чехлы и кофры. За кулисами костюмы и украшения бережно пакуются, чтобы затем их привели в надлежащий вид для следующего концерта.       Юнги устало откидывается на спинку дивана в гримерной и прикрывает глаза. Осталось еще два концерта, и он вернется в Сеул. Америка ему хоть и нравится, но до жути хочется домой. Он соскучился по городу, речи и своей уютной квартире. А еще, по одному конкретному человеку.       Да… По нему, наверное, больше всех.       — Юнги-я, поехали в гостиницу, ты сейчас прямо здесь уснешь, — Богом, помощник менеджера заглядывает в приоткрытую дверь. — Машину уже подогнали.       — Да, иду, — тяжело выдыхая и разлепив веки, Юнги поднимается с такого удобного дивана и, подхватив свою сумку, выходит из гримерки.       Они идут запутанными коридорами к черному выходу, где должен ждать автомобиль. Ночной переулок встречает их тусклым светом фонаря над дверью, едва уловимым шумом прилегающих улиц и пустотой.       Оказавшись в салоне, Юнги снова проверяет чат с одним единственным человеком. Пусто. И так уже двенадцать часов к ряду. Его сообщения так и остаются не прочитанными. То, что сейчас в душе, не идет ни в какое сравнение с тем, что выдает воспаленный мозг. Она вопит, что в Сеуле день и стоит набрать номер, чтобы узнать, что все в порядке и единственный по-настоящему близкий человек в безопасности, а разум твердит, что у того тоже дела, расписание и куча встреч, а он просто зря паникует.       Юнги смутно улавливает в воздухе нотки парфюма, который уже не на пике популярности, но один конкретный человек его безумно любит и пользуется только дома. От этого их общая квартира пропахла насквозь одурманивающей смесью мандарина, сандала и можжевельника. Он пьянит покруче всех афродизиаков, забирается под кожу, впитывается в вены, бежит по крови, в конце концов распускаясь в сердце.       Юнги трясет головой, пробует отогнать наваждение и убедить себя, что его мальчика здесь быть не может, ведь между ними сейчас сотни километров.       Мандарин пробирается в усталый мозг, обволакивает, пуская разряды от основания позвоночника до кончиков пальцев легким покалыванием.       Сандал оседает в груди тяжелым облаком, будоража сознание и заставляя сердце стучать громче. Так гулко, что кажется, Юнги снова в их Сеульской квартире, стоит на пороге, а в белой пиале на кухне дымит ароматическая палочка, купленная во время планового в расписании обоих посещения храма.       Можжевельник хвойной патокой слоится вокруг, делает воздух практически осязаемым, физически ощутимым. Вот пылинки, кажущиеся в свете уличных фонарей видимыми глазу атомами, а вот на светофоре тонкими иглами в ночном небе разрезают пространство падающие звезды.       Абсолютно все сейчас для Юнги складывается в одну единственную картину. Невысокий парень с невероятными глазами цвета самого горького шоколада смеется, лежа головой на его коленях и укутывая запахом парфюма Донны Каран 212 смеется над очередной глупой комедией.       А Юнги…       Юнги просто никогда не может оторвать от него глаз. И пусть они близкие друзья, соседи по квартире, он для него хен. Вот только за такие моменты Юнги готов отдать все, что имеет. Лишь бы близко, рядом, вместе.       Автомобиль останавливается возле входа в отель, и Юнги на автомате благодарит водителя и пробует открыть дверь, но та не поддается. Он удивляется и, вскинув бровь, оглядывается. Богома в салоне нет. Но Юнги и не помнит, ехал ли тот с ним, настолько он погрузился в свои мысли.       Машина начинает движение, и Юнги напрягается, начиная нервничать.       — Что это значит? — он старается, чтобы голос звучал твердо. — Это похоже на похищение. У вас будут проблемы.       Водитель смотрит в зеркало заднего вида и ухмыляется хитро пухлыми губами.       Машина уносит их на побережье, туда где ласковые волны Атлантического океана лижут выбеленный солнцем песок, остужая его после жаркого дня. Оранжевый диск исчез до утра за горизонтом, а звезды алмазной крошкой осели на все еще иссиня-черном полотне неба.       Мандарин, можжевельник и сандал берут в свой плен разум и, словно ладонями единственно важного в мире человека, обхватывают сердце.       — Я скучал по тебе, хен, — водитель поворачивается к Юнги, припарковав машину на набережной. — Не мог больше терпеть, поэтому прилетел.       Он скидывает фирменную кепку, давая возможность увидеть лицо. В глазах, устремленных сейчас на него, удивление сменяется на осознание, а затем они загораются тем самым светом и теплом, которые только для него. Никто больше в мире этого не видел, не испытывал, не знает. Это только между ними.       — Чимин? — выдыхает Юнги, все еще не до конца веря, что это реально.       Эта ночь — только для двоих.