Роковая женщина, турецкий мальчишка и действительный статский советник

      Анвару-эфенди шесть. Он уже Анвар и уже эфенди, даже если ему не дали этот титул официально и до поста лейтенанта турецкого флота ему еще очень далеко. Но он уже обнаружил свою мать в доме мёртвой за работой. Её еще теплые, но уже не живые пальцы еще сжимали шелковую пряжу, но последний узелок коврового узора, который она успела сделать, ослаб.       Анвару шесть, и у него уже очень много вопросов к Аллаху. Например, почему он допускает, чтобы умирали хорошие люди вроде его мамы, а жили плохие, вроде отца, который дома не появлялся уже больше полугода? Почему Аллах допускает, чтобы жён можно было делить на первых, вторых, третьих? А на любимых и не очень? Зачем вообще нужно жениться, если не чтобы любить и жить бок о бок всю жизнь?       Анвар целует еще теплый материнский лоб. Труп еще не окоченел и не отяжелел, поэтому Мальчик накрывает его тонким покрывалом со своей кровати, и, как может, пододвигает вместе со стулом во двор. Так легче будет уложить в могилу. Мама любила родной дом и родную землю. Неоднократно говорила, что хотела бы упокоиться здесь, а не на каком-то там кладбище, где лежат неизвестные чужие люди в принадлежащей султану земле.       Анвар и Фидан принадлежали только друг другу. И у них был секрет. Очень важный секрет.       Анвар поправляет платок, маскирующий чёрные, волнистые коротко подстриженные волосы, потуже затягивает девчачий пояс, держащий на месте рубаху и шаровары. Для соседей и изредка приходившего проведать свою третью семью отца он — Айсуля. Девочка. Прекрасная, но никому не интересная девочка, умеющая, как мать, готовить, прясть ковры и продавать их вместе с матерью на рынке раз в неделю. — Я не смогу обучать тебя тому, что знаю, если все узнают, что ты мальчик, любовь моя, — шептала мать, целуя его на ночь. — Если твой отец узнает, что я непросто наконец родила, но родила сына, он заберет тебя у меня, а я не смогу жить без тебя. Поэтому, милый мой Анвар, запомни, ты Айсуля. Мило улыбайся всем на улице, но опускай глаза перед мужчинами. А я обучу тебя женскому ремеслу, которое точно спасет тебя от голодной смерти и, кто знает, как поможет в твоей мужской доле. Ты понял меня, дорогой?       Анвар кивал. Мамин план он понимал и был с ним согласен, чего он не понимал, так это почему труд разделяют на мужской и женский, и, почему у мужчин так много привилегий в этом мире, тогда как женщины, куда более совершенные, куда более умные, красивые вынуждены жить в притеснении?       Однажды ночью, когда мама уже спала, Анвар разделся догола и долго рассматривал свое тело в лунном свете. Может быть, мужчины успели захватить власть над миром, просто потому что пришли в него первыми, а с появлением женщин, обнаружили всё своё убожество? Ну вот что это такое, там внизу? У женщин этого нет, их фигура сделана куда изящнее. И, тем не менее, они должны прятать её, драпировать в платки, а некоторые, те, что вышли замуж, и вовсе скрывать лицо. Разве это справедливо?       «Разве это справедливо, Аллах?», вопрошал Анвар по пять раз за день во время совместной с матерью молитвы. Но Аллах не отзывался, и Анвар перестал к нему обращаться вовсе. Он ничего не сказал матери, не желая её расстраивать, но теперь во время молитв, вместо бога, думал о ней.       Обливающаяся потом девочка ни на минуту не переставала работать лопатой. Время от времени она только заходила в дом выпить воды и протереть полотенцем замызганное землей и пылью лицо. Ярко-голубые глаза сияли на её худом смуглом личике, как две звезды на небосводе. Наконец, могила была вырыта.       Анвар взял мать за плечи, поднимая со стула. Платок сбился, и волнистые передние пряди упали на лоб, обрамляя лицо. Пот заливал глаза, однако Анвар не позволял себе уронить единственного человека, которого любил. Он опустил мать в могилу, ногами вперед, головой на север, немного помедлил, думая, в какой стороне в точности находится Мекка, чтобы мать смотрела на нее? Да и хочет ли она на нее смотреть? Может быть лучше сделать совсем не так, а повернуть мать лицом к её дому? Да, пожалуй.       Бросая вниз горсть земли, Анвар не говорит ничего из Корана. — Я люблю тебя, мама, — произносит он вместо нужных слов молитвы. — Когда я стану адмиралом, я назову свой корабль твоим именем. И я знаю, что ты будешь сопровождать меня везде, куда бы я ни попал. А сейчас я пойду и доделаю твой ковер. Ты терпеть не можешь не законченных дел, я знаю.       Анвар закапывает свежую могилу. Он не плачет. Слёз просто нет. Только внутри как-то пусто, и эту пустоту постепенно заполняет глухая тупая боль, на которую увы, никак не удается отозваться слезами. А так бы хотелось.       В доме Анвар приводит себя в порядок: убирает волосы под платок, умывает лицо. И садится доделывать ковер. Вот только он всегда считал, что ковры его матери не заслуживают быть проданными на рынке. Он предложит последнюю мамину и первую свою работу самому султану, поэтому на рассвете следующего дня немногие жители соседних домов могли видеть девочку, шагающую решительным шагом солдата на плацу с ковром под мышкой, а особо внимательные могли заметить, что куда бы девчонка не вышагивала такой походкой, сомневаться не приходилось — она дойдет. — Что тебе нужно, девчонка? — преградила Анвару вход во дворец стража.       За время пути парадная чистая одежда успела изрядно запылиться, а тщательно умытое лицо вновь стать чумазым. И без того стоптанные ботинки расползтись, от одного отклеилась подошва, и Анвару пришлось примотать её шнурком. Только необычайно голубые глаза горели решимостью.       Девчонка гордо подняла голову, с вызовом глядя на здоровенных, вооруженных до зубов солдат караула. — Ни что, а кто, — ответил Анвар. — Мне нужен султан. У меня есть для него нечто бесценное.       Стража расхохоталась. Один из солдат замахнулся для хорошего пинка, но его остановило вежливое покашливание. От стены отделился невесть откуда взявшийся человек, подошел к страже без спешки, а солдаты мгновенно встали по стойке «смирно». — Пропустите её, — произнес человек, не повышая голоса, и Анвару хватило одного взгляда на его богатый тюрбан и характерное одеяние, чтобы догадаться: перед ним придворный колдун. От такого вряд ли скроешь, что никакая он не Айсуля. Но, Анвар все равно был намерен попытаться. — Значит, принесла султану дар, девочка? — обратил загадочный колдун к Анвару, вынуждая вытягиваться по стойке смирно и его. — Не дар, — твердо ответил Анвар, глядя в чёрные, сверкающие, словно ягоды смородины, глаза чародея. — Этот ковер он не простой. На нем, конечно, нельзя летать, и на нем не появляется еда. Но этот ковер таит в себе ручную работу сразу нескольких поколений моей семьи. Моей бабушки, моей мамы и мою. Мама, когда учила меня прясть, сказала мне, что в ручную работу по кончикам пальцев устремляется кусочек души работающего, запутывается в нитках, как сон, и остается там навсегда. А этот ковер пряли сразу трое. Так что, там сразу несколько душ. Такое не дарят.       Наверное, чародей знал это и сам, но отважную девочку слушал с заметным интересом. — И во сколько же ты оцениваешь свой ковер… прости, как тебя зовут? — Айсуля, — не дрогнув, соврал Анвар. Облизнул губы, одной силой воли не опуская взгляд на свои стоптанные башмаки. Повисла пауза, в течение которой чародей рассматривал девочку, а Анвар крепко сжимал ковер, будто тот мог дать ему силы. — Так значит, этот ковер твоя первая продажа? — спросил чародей, истрактовав повисшее молчание по-своему. — Что ж, давай-ка сделаем вот что. Известно ли тебе, Айсуля, такой термин как бартерная сделка?       Анвар отрицательно покачал головой. Чародей кивнул. Он так и думал. — Бартерная сделка это товар в обмен на товар. В данном случае, раз ты пока не можешь оценить работу своей семьи, но и не готова её дарить, я хочу купить твой ковер в обмен на возможность отучиться в одной из самых лучших школ в мире. Моя знакомая, директриса этой школы, как раз здесь, я буду рад представить тебя ей. Ты согласна?       Анвар едва поборол первый порыв оглянуться. За спиной оставалась мама, родной дом, родная земля. Эта передовая школа, готовая взять девочку, находится явно не в Турции. Стоит ли спросить, берут туда только девочек?       «Нет», ответил Анвар себе сам. «Это сразу выдаст меня. Если школа только для девочек… буду переодеваться где-то в укромном месте, а мыться в какой-нибудь реке или поздно ночью, когда никто не увидит». — Да, — твердо ответил Анвар. — Я согласна. Чародей протянул руку, чтобы взять ковер, но Анвар вцепился в него крепче. — В начале представьте меня директрисе. Я должна быть уверена, что это не шутка и вы не намерены просто украсть мою работу. В глазах чародея, до этого просто внимательно изучавшего Анвара, зажегся огонек настоящего восхищения. — Разумеется. Возьми меня за руку, я проведу тебя.       Анвар, кренясь на один бок под тяжестью свернутого рулоном ковра, уцепился за руку взрослого, скользнул мимо стражи, нырнул в просторный коридор, прошел за чародеем в тюрбане садом и просторным розарием, и очутился в беседке, где пила чай из хрустальной рюмки женщина, каких раньше Анвар никогда не видел. От удивления, что женщина была без платка, с русыми волосами, закрепленными красивым гребнем сзади и красиво обрамляющим её бледное лицо спереди, Анвар едва не уронил ковер. — Привет, малышка, — повернулась к нему женщина. Она была в дорожном клетчатом костюме, и Анвар уже не смог закрыть рот обратно, увидев открытые ниже колена стройные ноги и оголенные по локоть руки. — Меня зовут леди Эстер, а тебя? — А-Анва… Айсуля, — пролепетал мальчик, запнувшись и едва не выдав себя с головой.       Леди Эстер повернулась к чародею. — Тешеккредерим*, Мидхат-эфенди, — кивнула она.       Названный Мидхат-эфенди чародей в тюрбане легко поклонился и, забрав у Анвара ковер, растворился в зелени сада.       Леди Эстер какое-то время молчала, рассматривая девочку так же, как раньше Мидхат-эфенди. — Садись, Айсуля, давай поговорим, я вижу, что у тебя столько вопросов. — пригласила Анвара леди.       Анвар осторожно обогнул стол и сел напротив. Теперь, когда в руках не было даже ковра, он чувствовал себя совсем неуютно. — Что это за школа? Вы действительно берете и девочек? — стал спрашивать он, неосознанно болтая под столом ногой.       Леди Эстер пододвинула ему курящуюся паром вторую рюмку с крепким турецким чаем. — Это очень необычная школа, дорогая Айсуля. — произнесла она ласково. — Я беру туда и девочек, и мальчиков, но не всех. Учеников я отбираю сама. Видишь ли, моя школа и твой ковер очень похожи. И то, и другое — ручная работа. Как ты сказала моему другу Мидхату, в ручную работу вкладывается душа. Мне, как и тебе, не хочется тратить душу на что-то не стоящее. Если бы ты это не понимала, ты бы пошла продавать ковер на рынок, или же отдала бы его Мидхату за любую пришедшую на ум сумму. Я права?       Анвар молчал. Понюхав чай и убедившись, что он очень горячий, он принялся дуть на него и помешивать ложечкой, что лежала на блюдце. — Ну, конечно, я права, — усмехнулась леди Эстер. — Я права хотя бы потому, что ты вовсе не девочка. Ты мальчик, переодетый девочкой.       Анвар, собиравшийся было сделать глоток, от неожиданности дернулся, облился и зашипел — чай обжег ему коленки. Леди Эстер тотчас протянула ему платок. — Прости, дорогуша, совсем не желала тебя пугать. Просто девочки не сидят так широко разводя ноги.       Анвар запоздало сцепил их, с досады принявшись тереть пятна чая на одежде чужим платком со всем остервенением.       Леди Эстер едва сдерживала смех. — Считай, что ты принят. Можешь не говорить мне, как тебя зовут, пока не уедем отсюда. Сколько тебе лет? — Восемь, — соврал Анвар, от чего улыбка леди Эстер сделалась еще счастливей.       «Великолепный будет военный или разведчик. Хитроумный, смелый, целеустремленный, твердый! А ему, судя по его виду, от силы лет шесть», думала англичанка. — Ну, если ты готова, милая Айсуля, то мы можем идти, — встала она из-за стола и протянула руку понурой чумазой девочке в сбившемся платке и залитых чаем шароварах.       Анвар взглянул на нее не то недоверчиво, не то предупреждающе, затем взял за руку и отправился в свое первое свободное плавание.