Часть 4: Роковая женщина, 15 лет
29 июня 2024 г., 00:03
Амалии Бежецкой пятнадцать, и ей смертельно больно. Ей так больно, что она не может даже глубоко вдохнуть, а каждое движение старается сделать так плавно и так мягко, как только возможно. И дело вовсе не в том, что у неё пошла кровь. Она пошла еще два года назад. Дело в том, что сегодня должен был приехать Иван, повидать их с Анваром, но почему-то не приехал.
Голубоглазый смуглый Анвар сидит с ней рядом и крепко обнимает, а Амалия чувствует себя так, будто перед ними разверзлась пропасть. Она и мысли не допускала, что такое вообще может случится, что Иван пообещает и не сделает. Нет, такое было раньше, он один раз уже не приезжал повидать их, потому что какое-то дурацкое третье управление отправило его в какую-то Вятку. Где это вообще? Но тогда Иван выслал им заказное ускоренное письмо, предупредил, что приедет через две недели и первым делом заедет к ним.
У Амалии такое чувство, будто в её живот втыкают раскаленное железо. Она бы заплакала, когда бы не было так больно дышать. За что это женщинам? Когда это началось у неё впервые, Амалия решила, что она умирает. Она ведь буквально истекает кровью. Она, ведомая одним страхом и отчаянием, позвала к себе обоих своих лучших друзей, чтобы поцеловать каждого на прощание. А они подхватили её на руки и, испуганные едва не больше неё, припустили бегом к медсестре. Всё для того, чтобы узнать, что, оказывается, это нормально. Что Амалия должна радоваться, потому что это значит, что она теперь взрослая женщина.
Взрослая женщина. Амалия долго смотрела на себя в зеркало, леденея от ужаса и стыда, который пришлось пережить в кабинете медсестры. Та скатала валик из ваты и резко просунула его внутрь. Амалии было больно и страшно. Но, когда она попыталась вырываться, медсестра, поднятая посреди ночи не в лучшем расположении духа, попросила Анвара и Ивана подержать Амалию с двух сторон, и те послушали.
Теперь отвратительный ватный тампон, обернутый бинтами, снова был в ней. Он отвратительно ощущался, с ним Амалия ходила как гусыня, а ощущала себя и вовсе как утка на сносях. И чему здесь, спрашивается радоваться?
— Может пойдем? — робко нарушает тишину Анвар. Они остались одни. Все разошлись. Они одни в комнате для встреч и просмотров.
Амалия отрицательно мотает головой и уцепляется за смуглые руки друга, обнимающие её за пояс. Они тёплые. От теплоты боль немного притупляется.
— Нет, — решительно говорит она и впервые за два года действительно слышит в своем голосе интонации взрослой женщины. — Мы его дождемся. Он придет, если он жив. Он не предупредил бы нас только в одном случае, но если бы он был мёртв, мы бы это ощутили.
Анвар вздрагивает, будто его ударили и теснее жмется к ней. Амалия мысленно ругает себя: нельзя так резко с Анваром, он еще мал для такого.
— Прости, — шепчет она и целует смуглый лоб, обрамленный чёрными вихрами. Голубые сапфиры прячутся за длинными пушистыми совсем девчачьими ресницами, а еще через мгновение, Амалия ощущает приятную тяжесть головы друга на своём плече. Она запускает руку в волосы, которые Анвар с недавнего времени начал укладывать по прямому пробору, и безжалостно ерошит их под вопли протеста. Она смеётся. И морщится. Больно.
Они проводят так час, и, Амалия уже готова отпустить Анвара спать, если тот, конечно, согласится, когда вдруг дверь для посетителей хлопает и входит он. Иван. За каких-то два года, которые он провел вне стен родного дома, его черты лица заметно заострились, но не погрубели. Серые глаза стали на один тон печальнее, а кожа обветрилась. Но его русые волосы по-прежнему красиво уложены, и, входя, он снова забывает пригнуться, прикладывается головой о дверную перекладину и тихо чертыхается, вызывая улыбку у обоих друзей.
Амалия медленно поднимается, Анвар, в другое время непременно вскочивший бы, бережно помогает ей. Но уже в следующий миг улыбка исчезает с лиц обоих. Они видят пальто, надетое лишь на одно плечо, и руку на перевязи.
— Боже мой! Ваня, что это? — вскрикивает Амалия, позабыв собственные боли. Она скидывает с себя руки Анвара и бежит к другу.
— Все в поря… — пытается ответить Бриллинг, даже раскрывая одну руку для объятия, но договорить ему не дают. Девчонка крепко обнимает его за пояс, встает на цыпочки и целует в губы так, словно он вернулся не с рядовой облавы на бандитов, а минимум с войны 1812-года.
Анвар смущенно отводит взгляд, Амалия зажмуривает глаза, чувствуя, как в итоге нашли выход горячие накопившиеся слезы тревоги, а Бриллинг только беспомощно мычит, тараща большие серые глаза. Амалия влепляет ему звонкую оплеуху.
— Не смей так делать! Не смей! Кто тебя подстрелил? Кто посмел?
Но она снова не дает ему ни ответить, ни хотя бы вдохнуть, стискивая за пояс и вновь запечатывая губы страстным, а от того болезненным поцелуем. Она будто пытается через него передать всю кровь и боль, что льются сейчас из неё, как из какого-то чёртового водопада.
— Г-господи, Амалия, — выдыхает он в поцелуй, обнимая за талию единственной здоровой рукой. — Что же ты делаешь.
— Я взрослая женщина, Иван. Я взрослая женщина уже целых два года! Вы оба были тому свидетелями, а теперь вы оба свидетели того, что я, чёрт возьми, люблю тебя! И, клянусь, если кто-то еще раз посмеет угрожать твоей жизни, я уничтожу не только его, а всю-всю его семью!
— Амалия, Амалия, успокойся, — наконец прижимает рыдающую, ругающуюся как заправский извозчик девочку к себе раненый титулярный советник. Прижать её буйную голову к своей груди — единственный возможный вариант вырваться из этого жерла клокочущей страсти. Его губы искусаны. Его волосы взъерошены. Его дыхание сбилось. Его глаза приобрели какой-то странный блеск, а на щеках появился румянец.
— Я живой, Амалия, живой, клянусь тебе и Анвару, я буду жить ради вас. Я не позволю никому отнять мою жизнь, чтобы вы двое не наделали бед без моего присмотра. О господи, как же мне было одиноко и тревожно без вас! — Иван с видимым усилием приподнимает больную руку, чтобы обнять Анвара. — Иди сюда, мой прекрасный адмирал.
Иван стискивает их обоих, и Амалия эгоистично желает, чтобы это мгновение, когда они все трое стали единым целым, длилось вечно.
Она поднимает глаза и вдруг бросает:
— Женись на мне! Женись на мне, Ваня. Я ненавижу всех мужчин на свете! Они смотрят на меня как на куклу для их личного пользования, они тупы как пробки из-под кислого противного шампанского, любовь к которому они навязали женщинам! Я люблю только тебя и Анвара. Я выйду только за тебя! Вы с Анваром другие, и, клянусь, я жизнь положу на то, чтобы сохранить вас обоих в этом ужасном грязном мире!
Глаза Бриллинга и без того большие, делаются просто огромными, будто два Ладожских озера, в которых затонул не один корабль. Они просто безбрежны. И Амалия чувствует себя этим самым кораблем… не зря же их называют именно женскими именами?
— Да, я женюсь на тебе, Малия. Конечно же я женюсь, хоть и предложение должен был делать я тебе, а не ты мне. — говорит Иван, а Амалия чувствует внезапную слабость в ногах.
— Ты ранен, — говорит она и вдруг опускается на одно колено, выпутавшись из его объятий. Они оба — и Иван, и Анвар, смотрят на нее одинаково ошарашено. Она улыбается.
— Раз уж я сама всё это начала, — говорит она, глядя снизу вверх на них обоих. — Нужно довести это всё до ума. Я хочу сделать тебе предложение по всем канонам, Ваня.
— Но у тебя же нет кольца! — спохватывается Анвар.
Какая оплошность. Неловкая пауза, грозящаяся стать еще и длинной.
— Я знаю, где его раздобыть. Погодите!
Анвар исчезает, прежде чем кто-то что-то успевает предпринять. Амалия не знает, что в её позе — преклоненных перед Иваном коленях такого, что друга так сильно бросило в краску?
— Амалия, — шепчет он, торопливо пытаясь помочь ей подняться. — Поднимайся, умоляю. Если нас найдут в таком виде… Мне могут вообще запретить с вами видеться.
— Что? Но почему? Давай поженимся прямо сейчас, тогда нам никто ничего не запретит!
— Нет, милая Малия, мы поженимся, но не раньше, чем тебе будет восемнадцать.
Амалия вспыхивает, сердится.
— Ты, что, пытаешься мной командовать? — спрашивает она, и её длинный палец с аккуратно подстриженным ногтем утыкается Ивану в грудь. — Когда захочу, тогда и поженимся! Или ты не хочешь?
Иван поднимает руки, капитулируя.
— Нет, что ты, боже упаси. Я, что, сумасшедший? Конечно, хочу. Но нас не поженят без согласия леди Эстер, ибо ты несовершеннолетняя. — пробует объяснить он, затем опускает взгляд на все еще упирающийся в него палец. Медлит, но больше секунды, берет её руку в свою и подносит к губам.
У Амалии мурашки по спине бегут от того, как это красиво. Поцелуй, самый первый, самый настоящий, самый невоздушный, который она подарила Ивану, и тот мерк перед этим прикосновением к её ладони. Ни один английский лорд и эрцгерцог не целовал своей даме руки так нежно и страстно одновременно. У Амалии нет на голове короны, но в такие мгновения, она её чувствует.
Возвращается Анвар. Так же бесшумно и стремительно, как и исчезал. Он возвращается действительно с кольцом. Это кольцо, которое Амалия заметила в водостоке женских душевых. Она и девочки пытались подцепить его пинцетом, но оно провалилось лишь глубже. Как его смог достать Анвар? Вот уж везде пролезет, всё найдет.
Анвар вежливо кашляет и напускает на себя самый чопорный вид из возможных. Амалия догадывается: так в его представлении выглядят православные священники. Амалия, которая ходит с другими девочками и выстаивает мессу находит его пародию весьма точной. Не хватает только цветастой сутаны и дурацкой шапочки в виде кокошника с фатой.
— Дочь моя Амалия, — произносит он низким воцерковленным голосом, — берешь ли ты в законные мужья раба моего Ивана?
Амалия невольно прыскает. Действительно, некоторые священники выглядят и ведут себя так, будто считают прихожан далеко не божьими рабами. А еще, они, кажется, первая в истории православная пара, которую венчать на брак будет священник-мусульманин.
— Согласна, батюшка, — отвечает Амалия, разворачиваясь к святому отцу и опираясь на локоть Ивана.
— А ты, раб божий, Иван? Берешь ли в законные жёны рабу божью Амалию?
— Беру, — отвечает Иван и кивает священнику. То ли в знак почтения, то ли в знак двойного подтверждения своих слов.
— Тогда, можете обменяться кольцами, а еще я разрешаю вам поцеловаться. Только без слюней, это ужасно противно!
Иван и Амалия прыскают, обмениваются кольцом, надевая его друг другу на палец поочередно, а потом, переглянувшись и обменявшись еще и хитрыми ухмылками, целуют ничего не подозревающего батюшку в двух сторон в щеки.
— Фу-у-у! Дураки! Не меня целовать надо, а друг друга! — протестует Анвар, не успевший уйти из-под перекрестного огня. — Ну я вам это еще припомню. Смотрите мне, тили-тили-тесто, жених с невестой!
— Давайте прогуляемся до нашего домика? — предлагает Иван. — Как в детстве. Как раньше.
— Как же ты залезешь с больной рукой? — беспокоится Амалия. Он улыбается.
— У меня теперь есть жёнушка, поможешь.
Амалия думает обозвать его балбесом, тоже как раньше, только теперь на правах жёнушки. Но жалеет. Балбес-то он балбес, но он во-первых раненый балбес, а во-вторых её балбес, так что уж ладно, пусть себе.
— А что будет со мной? — спрашивает Анвар, когда они доходят до домика на дубе, и Амалия замечает, что несмотря на напускную весёлость, Анвару совсем не смешно.
— То есть, что будет с тобой? — уточняет она.
— Вы теперь жених и невеста. А как же я?
— А тебя мы усыновим, — говорит Иван, заставляя обоих друзей вздрогнуть и резко поднять на него взгляд. Оказывается, он тоже совершенно серьезен.
— После того, как Амалии исполнится восемнадцать, и мы действительно поженимся, мы усыновим тебя. И переедем в дом. Он будет наш, такой как этот, на дереве, только побольше. Ну, что вы оба уставились? Я ведь говорил вам обоим два года назад, мы всегда будем семьей.
Анвар и Амалия выдыхают, каждый с облегчением, но каждый о своём.
