Роковая женщина, турецкий мальчишка и действительный статский советник

      Анвару-эфенди одиннадцать, и он начал забывать, как выглядит его мать. Он помнит её лишь совсем образно, помнит, что она любила работать на земле, и в собственном доме, помнит, как ловко она умела прясть, помнит, что у нее был мягкий, успокаивающий голос, обволакивающий, подобно шелковому платку. Но он не помнит, ни цвет глаз, ни цвет волос, ни рост, ни черты лица. И, когда очередная попытка вспомнить, как выглядела мать, кончается провалом, Анвар встает, вылезает через окно, идет через сад к домику на дереве и сидит там до самого рассвета.       Иван обещал, что они всегда будут семьей. Но Анвар видел, когда они обнимались на выпускном, что тот плачет вовсе не от радости. Иван обнимал его крепко-крепко, и Анвар ощущал груз ответственности на своих плечах. За Амалию. Анвару было больно и горько от странного прескевю: испытуемое чувство ему не знакомо, но ему будто бы предстоит его испытать. Это не дежавю, Иван объяснял ему разницу.       «Чувство такое, будто отец, настоящий, правильный отец, покидает дом и теперь я, как единственный мужчина в доме, должен присмотреть и за собой, и за мамой», думает Анвар и переводит взгляд на Амалию. У Амалии карие глаза. У Фидан они были чёрные. У Амалия молочная кожа, щедро посыпанная позолотой веснушек. У Фидан она была смуглая, даже темнее, чем у Анвара, от постоянной работы под солнцем. У Амалии нежные тонкие запястья, узкие ладони с длинными пальцами, а руки Фидан были все сморщенные, жилистые, присыпанные пигментными пятнами, потому что Анвар был её единственный и очень поздний ребенок. И тем не менее… Анвар не знает, как, но чувствует к Амалии ту самую хрупкую, нежную нить любви, которая связывала его с матерью.       Он на мгновение утыкается Ивану куда-то под мышку, отстраняется и отступает. Он будет беречь Амалию за двоих, Иван видит это в его глазах, и, может поэтому, уходить не так тяжело.       Пока они ждут Ивана в комнате для встреч и просмотров, у Анвара невероятно тревожно на душе. Он снова не спал ночью и знает, что не уснет и этой. Еще и у Амалии снова эти жуткие дни, он знает, потому что она нехарактерно бледная и двигается как старушка. А это значит, что она не придет в домик на дереве. Теперь, по большей части, Анвар смотрит за ним один. Латает, чинит, меняет доски, перекрывает крышу, если та прохудилась. Он хранит их сердце за них троих. А еще, там он ощущает маму. Нет, ему и там не удается разглядеть её образ, но он будто ощущает её: через бесшумное покачивание бумажных журавлей Амалии, заботливо подвешенных Иваном к потолку, через свой фрегат с алыми парусами, поставленный на выструганный Иваном постамент.       «Мы — семья», думает Анвар, сидя в домике на дереве один. «Даже если сейчас мама, Амалия и Иван не со мной, они все равно со мной. И, раз Аллах мне не отвечает, я лучше буду молиться за них, чем ему. Он и без меня справится, если он вообще есть».       И, теперь, когда Амалия произносит страшные, но, увы, правдивые слова, Анвар, без омовения и без коврика без вступительных слов Корана мысленно начинает не столько молиться, сколько просто пытаться нащупать Ивана.       Он не мёртв, они бы почувствовали. Значит, он жив, но случилось что-то, чего он предвидеть не мог. Значит, он ранен. Что еще могло случиться? Взят в заложники. Что могут сделать они? Что-то точно могут, нужно просто успокоиться и подумать. Последнее делать особенно сложно, с учётом того, в каком состоянии Амалия. Как она цепляется за его руки, одновременно велит идти спать, но держит при этом так крепко.       «Если он не придет, начнем действовать», принимает мысленно решение Анвар, оставаясь рядом с подругой.       Но Иван, к счастью, приходит. Верна первая догадка, он ранен. Амалия дает волю чувствам, в то время как Анвар, испытывая не меньшую тревогу, но предпочитает сохранить холодную голову. Если из троих кто-то один теряет самообладание, два других должны подставить плечо.       Поцелуй Амалии сюрприз не только для Ивана. Нет, Анвар давно начал подозревать, что подруга к Ивану испытывает особую симпатию, но не ревнует. Скорее, ему тревожно. Теперь, когда Иван и Амалия — больше чем друзья, каково же его место в трио? А если он лишний? Есть же выражение «третий лишний». Анвара в дрожь бросает от этого выражения. Чтобы друзья не заметили, что бравый адмирал совсем не так уверенно держит штурвал, Анвар хватается за шутку. Ребята во время физкультуры спрятали его трусы в девчачьей душевой. Решили, что это смешно. Анвар не нашел в этом ничего смешного, только постучался в раздевалку девочек, закрыл глаза и попросил завести его в душевую. Там нашел трусы и кольцо. Решив, что последнее — награда за недоразумение, Анвар вытащил кольцо и спрятал вместе понадёжнее. Как удачно теперь он вспомнил о нём!       Чем больше он нервничает, тем грамотнее ему дается маскироваться. Он женит собственных друзей, а ощущение такое, будто он тонет со своим кораблем. Всё как положено. Со всей адмиральской честью. Ему почти удается смеяться смерти в глаза, но когда Иван предлагает дойти до его убежища, фрегат не просто кренится на бок, он камнем уходит под воду. — Что будет со мной? — спрашивает он не как адмирал. Такой глупый наивный и главное абсолютно отчаянный вопрос может задать только одиннадцатилетний ребенок. — Вы теперь жених и невеста, а как же я? Он спрашивает, а чувствует себя как матрос, который сам же себя и вешает рее. — А тебя мы усыновим, — отвечает Иван.       Анвар вздрагивает. Чувство такое, будто он спрыгнул, а веревка оборвалась, он приземлился на ноги. Рано, рано ему умирать. Как и все, не веря до конца в свое спасение, он поднимает на Ивана взгляд. Друг смотрит на него серьёзно. Даже строго. — Как только Амалии исполнится восемнадцать, мы поженимся, мы усыновим тебя. Что вы оба на меня так уставились? Я ведь обещал вам, что мы никуда не разлучимся, мы навсегда семья. — говорит Иван, а Анвар испытывает глупое, дурацкое желание запрыгнуть ему на спину, обхватить за шею и кричать в само ночное небо. Это слишком волшебно, чтобы происходить наяву! Он сохранит друзей! Он обретет родителей, на которых, уже давно не надеялся.       Они забираются в домик на дереве, и Анвар вновь чувствует тревогу: как им понравится их жилище? То, как он все обустроил в их отсутствие? А может Амалия и Иван вовсе не оценят, что он приходит сюда без них? А может стоило сказать им, пока шли? Теперь уже поздно.       У будущего турецкого эфенди сердце колотится прямо в горле. Он непроизвольно начинает драть заусенцу на пальце. Ему бы чётки или хоть цепочку от часов, что крутить, перебирать, занимать руки в минуты волнения. Непозволительная слабость. Кто-то наблюдательный может заметить эту привычку, и, тогда, предсказывать моменты его слабости. Поэтому, Анвар осваивает технику дыхания. Вдох на счет «шесть», затем, через пару недель тренировки уже насчет «десять». В свои одиннадцать он может задерживать дыхание на целые полторы минуты. Вот только сейчас ему едва удается выдержать тридцать секунд. Потому что, когда не дышишь, нужно расслабляться, ни в коем случае не терпеть, а он напряжен как пружина.       Они лезут на дерево по ступенькам цугом: Иван, как раненый впереди, Амалия и Анвар, как страхующие сзади. — Боже мой, какая здесь красота! — восклицает Иван, когда обретает голос. Он с трудом втискивается, сгибаясь в четыре погибели, но все равно задевает головой подвешенных к потолку журавликов, и те качаются, будто и правда парят. Амалия тихо ахает, поднося ладони к губам, и почему-то начинает плакать. — Мали, Мали! Ты что? Тебе не нравится, что я их раскрасил? — понимает свой провал Анвар. Он обнимает подругу за плечи, пытается приласкаться, загладить вину. — Нужно было оставить их белыми? Прости пожа...       Но его вдруг сгребают в тёплый куль из объятий, как делала только мама, там, в далёкой Турции, в деревушке на восточном берегу Стамбула. Анвар не помнил, как они выглядели и ощущались, но когда подруга целует его в лоб, по-прежнему сжимая в объятиях, они все — потерянные воспоминания вспыхивают в голове бешеным фейерверком. — Анвар, это просто божественно красиво, — шепчет она. — Это так уютно, так мастерски сделано, что я не подберу слов. — Но тогда почему ты плачешь? — Потому что… Ах, так много почему, что я даже не знаю, как все перечислить.       Иван протягивает ей платок, и она громко, совсем не по-девчачьи сморкается. И возвращает его, скомканный, полный соплей Ивану. Тот, с некоторой неохотой, но все же сует его обратно в нагрудный карман пиджака. Анвар невольно улыбается. — Потому что. потому что всего слишком много за один вечер, — говорит она, думая, что всего и правда много даже для взрослой женщины. Она за один вечер вышла замуж за одного из лучших мужчин на земле, а второй стал её сыном, что означает, что теперь ей не придется полнеть, грузнеть и мучиться с родами. Ведь, если кровь связана именно с ними, значит они тоже связаны с болью. А Анвар избавил её от этого. И, наконец, она вернулась в дом, о котором, стыдно признаться, совсем не думала в последнее время, и увидела, что её сын не просто бережно хранил и берег его для них с Иваном. Она увидела, что он — голубоглазый, вихрастый мальчишка, в свои одиннадцать так желающий выглядеть старше, а от того выглядящий еще младше, он — само сердце их союза, их золотого трио. — Я просто люблю тебя, Анвар. Я люблю вас обоих гораздо больше собственной жизни и себя. Вы единственные люди, даже не мужчины, именно люди, кто услышал от меня эти слова, и они значат ровно то, что значат. Я люблю вас. Вы — мое все. — Она обнимает их обоих, садится между ними, забирает у каждого по руке и кладет себе на живот. Она смотрит в небо. То безучастно таращится на них снизу вверх. — В Турции тоже северное полушарие? — спрашивает она. Анвар кивает. — Так точно. — А ты умеешь ориентироваться по звездам? — Конечно, — кивает Анвар, тоже глядя на небо, ощущая своей рукой живот подруги и пальцы друга, и как никогда лучше зная, что теперь будет с ним. С ним все будет замечательно. Его фрегат идет попутным ветром при всех парусах. — Тогда возьми курс на Турцию. Я хочу увидеть твою родину. — Непременно! Будем там ровно к рассвету, посмотрим, как солнце встает из-за шпилей. Иван накрывает его руку своей, и Анвар укладывает голову на плечо Амалии. Чуть погодя с другой стороны склоняется белокурая голова титулярного советника. — Как называется вон то созвездие? — спрашивает Амалия, не отрывая взгляда от скопища звезд. — Серебряный эфес, — говорит Анвар первое красивое словосочетание, что приходит на ум. — Да, совершенно верно, — соглашается Иван. — В рукоятке горит красная звезда, она как наше солнце, только оно в центре другой галактики. И там, далеко-далеко от нас, там тоже на космическом корабле плывут трое друзей. Две девочки и мальчик. Их зовут… — Анвара, Иванна и Эмиль, — подхватывает Амалия. — Эмиль капитан корабля, но Анвара проверяет, правильным ли курсом они идут. А Иванна храбро сражалась с пиратами и была ранена, но скоро поправится. Непременно. Потому что если нет, тогда Эмиль истребит всех пиратов, во всех галактиках, до самого последнего. — А Анвара ему непременно поможет, — ухмыляется Анвар и дает Амалии «пять», звонко шлепая ладонью о ладонь. Иван качает головой и делает движение, будто перекидывает толстую тяжелую золотую косу через плечо. — Принцесса Иванна все же убедительно просит их обоих не быть такими кровожадными, — вступает в рассказ он, и тот льется как река, полноводная, плавная, несущая их корабль вперед. — Потому что она принцесса мирного королевства, где нет ни войн, ни преступников. Где все дети хорошо учатся, потом вырастают в ответственных взрослых, хорошо работают, не бросают своих детей. И… — И она сбежала вместе с Эмилем, потому что ей просто надоело жить там, где ничего никогда не происходит! — восклицает Анвар и смеется под протестующий стон Ивана. — Вовсе нет! — А вот и да! — Нет! — Да! — Нет! — Мальчики! Прекратите вопить мне в уши!       И они замолкают, только продолжают смотреть на небо, далекое-далекое, и придумывать новые созвездия, звезды и планеты, пока то не начинает светлеть.