Роковая женщина, турецкий мальчишка и действительный статский советник

      Амалии Бежецкой двадцать пять, и она, должно быть, первый человек в мире, готовый назвать Стамбульский Галатапорт тихим уютным местом. Здесь воняет рыбой, здесь всюду крики, ругань, разговоры на самых разных языках. Но Амалии, после приемов, опер, раутов, дворцов спорта, театров, царящий вокруг хаос живой жизни кажется самой сладостной музыкой. Ей даже кажется, что она не слышала в своей жизни ничего прекраснее этих разноголосых, разноязычных мелодий. Её кто-то толкает, да так, что не опирайся она на руку Ивана, непременно упала бы, порвав о грязные булыжники роскошное платье. — Амалия! Как ты? — ловит её Иван за талию, невольно притягивая к себе, и на всякий случай оглядываясь. — В полном, дорогой, — улыбается она, поправляя шелковый платок на голове. Он был куплен ей впопыхах на местном рынке, ибо она так спешила приехать, что забыла, собственно самое главное — обычаи страны, в которую едет.       Ивану они тоже не слишком близки, но он уважает их, ведь здесь они гости и подчиняются местным правилам.       «Все бы были как мой муж», думает Амалия, всматриваясь в лицо своего друга детства, и чувствуя как треплет ветер с моря платок на её голове. «И в мире никогда бы не было ни войн, ни конфликтов, ни, наверное, даже разных стран. Все бы понимали и уважали друг друга».       Амалии нравится то, что делает леди Эстер. Будет здорово занять все руководящие должности во всех странах мира такими людьми, как её Иван, как их с ним Анвар. Она еще не сказала мужу, но она добавила в систему леди Эстер авторских штрихов: чтобы приют жил и успешно развивался даже в кризисные времена, когда люди думают лишь о себе, а на благотворительность бросают лишь подачки, она наказывает таких людей. Она вычисляет их, приманивает к себе своим излюбленным способом: улыбкой, взмахом ресниц, поворотом плеча. Она бросает им приглашения на ужины и балы, на которых никогда не появляется её муж, статский советник Бриллинг, который очень скоро станет действительным статским советником. А потом предлагает сразиться на дуэли за её расположение. Проигрывают всегда оба, потому что в выигрыше от рулетки может быть только казино. А деньги идут на счет приюта леди Эстер.       Амалия не успевает подумать, какая она шикарная, потому что её взгляд зацепляется за что-то белоснежное, и сердце при этом начинает истово колотиться в груди. Она невольно уцепляется за руку мужа, чувствуя как накатывает внезапная слабость, и слезы, настоящие, каких не видел никто из её многочисленных кавалеров, тревожно подступают к щекам. К ним, через толпу, как фрегат рассекая волны, идет их Анвар. Он высок, кажется, под турецким немилосердным солнцем еще больше посмуглел. На нем белоснежный парадный китель, перевязь со шпагой. Их сын, их лучший друг встает по стойке «смирно» напротив них и отдает честь. — Ты все-таки отрастил усы! — прыскает раздираемая самыми разными чувствами Амалия самое неуместное, что только вообще можно сказать в данной ситуации. — Можно потрогать? — Что! Нет! — Анвар пробует перехватить её руку, но сдается, покорно даваясь. У него тонкие, очень аккуратные усики над верхней губой. Амалия готова держать пари, что у него есть для них специальная щеточка. И сеточка для волос, наверняка тоже есть. — Боже мой, какой же ты уже взрослый, — выдает себя с головой она. — О, нет, Мали, ну только не плачь, — пробует успокоить её Анвар, от такого наплыва чувств едва не теряясь и неловко заключая её в объятия. — Скажи мне… Нет, лучше поклянись мне, что с тобой ничего не случится! — горячо шепчет она в белоснежную ткань парадного кителя. Она никогда не была набожна. Она всегда хотела проводить его в плавание. Так, почему же сейчас ей больше больно, чем радостно?       Анвар смотрит на Ивана поверх её плеча, она знает. Этот взгляд означает «Присмотри за ней, пока меня не будет». Глупые, глупые мужчины! Сами приносят столько боли женщинам, а потом «смотрят» за ними…       У Амалии в голове десятки глупых вопросов, вроде «Ты можешь не уплывать?», но она, разумеется, не задаст их. Не может. Ему пришла повестка, значит не может. Он поплывет, как давно мечтал в детстве, защищать территорию своей страны от греков. Но кое-что, он пообещать ей действительно может. Это не так и сложно.       Амалия, не отрывая лица от груди друга и сына, ныряет ладонью в сумочку и вытаскивает маленький серебряный медальон. Его ей сделали на заказ, в нем фотографии — её и Ивана. — Что это? — удивленно спрашивает Иван. Он его не видел. Она хотела сказать ему, даже была уверена, что он оценит, но он был так занят своим назначением в Москву в связи с делом о каком-то клубе самоубийц, что она не стала его тревожить. — Это для Анвара, — отвечает она и поднимает взгляд на сына.       Он не менее удивлен, чем его отец. Сейчас они оба как-то парадоксально похожи, и Амалии хочется настучать по голове им обоим. Её балбесы. — Наклонись, балбес, — говорит она тихо и мягко, едва не шепотом. И Анвар наклоняется, будто на вручении медали. Она вешает медальон ему на шею. — Можешь не носить, если не нравится или не разрешают, — говорит она. — Но пообещай хранить его рядом. Когда тебе будет больно или грустно, или все вместе, открой его. Мы будем рядом с тобой. Обещаешь? — Обещаю, — серьезно кивает Анвар. Амалия по глазам видит: он обещает. Действительно обещает.       Анвар выпускает её из объятий и обнимает Ивана, хлопает пару раз по спине. — Не переживайте, — говорит он. — Я не пропаду. Я тварь живучая. — Не смей так себя называть! — восклицает Амалия, в порыве чувств занося руку и отвешивая другу звонкую затрещину, впрочем тотчас, прижимая к своей груди и с вызовом глядя на огромный, стоящий на якоре фрегат. — Никто не смеет обзывать моих друзей, — говорит она кораблю. — Только я. Анвар смеется. — Амалия, у меня сейчас спина затечет так стоять. Ваня, посади её что ли на плечи, чтобы она могла меня обнимать, не сгибая в три погибели! — Ах ты паршивец! — восклицает взбешенная Бежецкая, намереваясь прилюдно отлупить сорванца, но муж, позабыв все приличия, подхватывает её и сажает себе на плечи. — Ваня! И ты туда же? Вот я вам дома задам! Только вернитесь оба! — грозит она им сверху. А они хохочут, и этот дерзкий смех отражается от воды, разносится повсюду.       На них оглядываются люди, но им троим наплевать. Они вместе. Фрегат издает гудок, Анвар чертыхается, последний раз, обнимает обоих, и, зажав в смуглых пальцах заветный медальон, бросается сквозь толпу обратно к кораблю, выбрасывая свои стройные длинные ноги, точно заяц.       Амалия смотрит ему вслед. Он отдает им честь с палубы. Он и еще сотня таких же моряков. Но Амалии кажется, что она видит его. А если и не видит, то уж точно чувствует. Медленно, будто Атлант, фрегат с именем «Фидан» разворачивается, от чего волны захлестывают первые ряды зрителей. Амалия рада, что они с Ваней не стали продергиваться в «мокрые» ряды. Она смотрит за его отплытием, пока тот не скрывается за холмом.       Она взглядывает вниз. Надо же. Оказывается Ваня тоже плачет. Так вот почему он не предложил ей платок. Самому надо. Ну ничего. Амалия, как сильная женщина, взяла с собой сразу несколько. — Он же вернется? — спрашивает она.       Иван кивает. — Раз обещал, значит вернется. Он у нас человек чести.