Гладкое и шершавое

Ночью происходят удивительные вещи. Ночью город раскрывается иначе. Открывает свои самые потаенные секреты. Вещи начинают отбрасывать иные тени, улицы начинают вести тебя другими путями, а люди начинают раскрываться с новой стороны. Артемий всегда знал эту сторону своего города. Она его манила и пугала. Говорят, что ночью дух злой Нины до сих пор ходит по крохотным улочкам, одаривая младенцев крепким сном, уединяя молодых в спальнях, а на руках убийц скрывая кровь. Но она не скрывает их лица. Артемий издалека увидел качающийся силуэт подвыпившего заводчанина, что измазал себе лицо побелкой и отправился в ночь резать да обшаривать карманы трупов. И мужик тоже увидел его издалека, но не признал в высоком сгорбленном силуэте местного Потрошителя. Наставил нож по глупости, да бежать со сломанными ногами трудно. Со свернутой шеей еще труднее. Но Гаруспик привык: ночь может как одарить тебя, так и убрать с лица города. Тут либо ты, либо тебя. Однако, не привык он, все-таки, убивать людей. — Мое дело — резать, чтобы спасти жизнь человека. А не для того, чтоб ее поскорее оборвать, понимаешь? — говорил Бурах, затягиваясь горькой Стаматиновской сигаретой. — Я не хотел, чтобы он… вот так… Сначала с переломанными ногами полз, а потом с выкрученной головой, но… — Само получилось? — усмехнулся Андрей, докурил, и затушил бычок о подошву лакированных туфель. — Старик, «само» так не получается. Знаем уж мы таких. Сначала «да я не со зла», а потом одногруппника одним карандашом до смерти забивает. — Это ты про себя? — А про кого еще? Про брата, что ли? Только я был такой давно. Раньше я не верил ни в Бога, ни в чёрта, а сейчас я уже даже про зло и добро не думаю, не до того. Вон, люди мрут, семьи распадаются, инфляция, а у меня ещё и бизнес разваливается, — скривившись, тот сплюнул в мусорку. — Никто ко мне не ходит, все на улицы сунуть голову боятся. Отрежут, что ли? Могут, но не среди бела дня же. У «Разбитого сердца» нынче действительно негусто. Раньше все вокруг было в окурках, мусорки были полны бутылок от твирина, а рядом ошивались пьяницы, готовые за бутылку воды даже мать родную заложить. Теперь — пусто. Только живущий неподалеку Артемий заходил иногда. Сбыть травы ли, стрельнуть папиросу у Стаматина ли. Все одно, в табак мешают сухую твирь. Так дешевле. Поезд не ходит, табак и целые папиросы не возят, вот и мешают остатки столичной поставки со степными травами. Стаматин закурил еще одну, и эту они с Артемием решили уже разделить на двоих. Они не были близки, это не было интимным жестом, просто… одна финансовая ситуация. — Оно и правильно, что улицы боятся. Хочешь, чтобы весь город заразился? Пусть держатся за голову, здоровее будут, — Бурах был внутренне горд. Карантинные меры действительно соблюдают, хотя заслуга, по большей части, Данковского да инквизиторши. Но все-таки, уставшая и злая морда Гаруспика, плутающего по всему городу и копающегося в мусорках, отбивает у людей желание выйти и прогуляться не меньше, чем то отбивает песчанка. — Да хоть так, хоть так помрем, если суждено. Мой брат в судьбу не верит, а я вот верю. Ветер завывал меж домов. Папироса вдруг сломалась на ветру и упала на землю. Стаматин выругался и гневно затоптал ее ногой. — Вот зараза! — поругал он плохо скрученную сигарету и, сложив руки на груди, оперся спиной на стены кабака. — Вот такая у меня судьба, Бурах! Брат заразился, да живой видать лишь только потому, что по его венам вместо крови один твирин бежит. Сигареты ломаются, кабак закрывается. Один только доктор столичный мне выручку отбивает, да работать он должен, а не бармена моего всю ночь за рукав дергать! Ого. Новость и правда неожиданная. Артемий даже перестал думать о том, кого забил голыми руками полчаса назад. Перестал отковыривать чужую засохшую на руках кровь, перестал думать о крови в принципе. И уставился на архитектора: — Если ты злишься, что он приносит тебе выручку, значит… — Значит амба! Значит, люди мне дороже денег! На кой мне деньги, если людей вокруг не будет, а? А брата когда лечить? Где антибиотики ваши, вакцина ли? — Андрей махнул рукой, зовя с собой. — Айда, рожа, сам посмотришь, как одна треть врачей каждую ночь бар мне слюнями умывает. Они спустились по лестнице на платформу, что нависала над помещением кабака, и Андрей указал ему на фигуру у барной стойки. «Разбитое сердце» пустовало, пара мужиков сидит на диване и смотрят, как танцует травяная невеста под светом единственного софита. Они совсем не выделялись на фоне мужчины, что уже носом клевал, но все равно держался за стакан, как за руку возлюбленной. — Видишь, плащ пропил, — скривился Андрей. — Куда Каины смотрят?.. Гаруспик вспомнил, что последние дни на дежурстве Данковский и правда выглядел измученно и болезненно. Думал, мол, работает по ночам, когда больница закрыта. Выматывается. От того и давал ему поспать тут лишние двадцать минут, там лишний час, выполняя за него всю грязную работу. А тут оказывается, что ночами он не в микроскоп смотрит, а на дно стакана. Артемий чувствовал, как сжимаются кулаки. Вот так ты со мной, значит? Меня совесть берет за лишние пять минут разговоров со Стаматиным, за лишние два часа сна на диване Лары, за лишние тридцать минут разговора с детишками в берлоге. А тут… нет, даже думать не хочется. — Это он сколько уже так? — Думаешь, я круглые сутки в кабаке торчу? Я последние два дня над братом порхаю, мне не до столичных пьяниц в смешных рубашках. Но впервые он появился тут, когда объявили карантин, — Андрей пихнул Артемия под бок. — О, глянь. Еще, говорит, лей. Смотри, у Нерчика уже глаз дёргается, бледный весь. Даже бармен в шоке от того, сколько один рот может выдуть, сечешь? Он скоро рекорд Петра побьет. Только ни одной Башни из его головы не родится на свет. Ничего из его головы не родится, если я ему… — Нет. Если я ему, — Гаруспик не сказал, что конкретно собирается сделать с Данковским, но архитектору, что по юности забил человека карандашом, и без слов понятно. Андрей остался стоять на платформе, предвкушая либо постыдную, либо кровавую картину. А Гаруспик уже спустился вниз и широкими шагами приближался к Бакалавру. Поначалу, тот даже и не заметил высокую фигуру за своей спиной. Не заметил он и тень, опустившуюся на его стакан. Его стеклянные глаза вообще не видели ничего, кроме едкой жидкости на дне бокала. Гаруспик кинул взгляд на бармена, и спросил: — Сколько, Нерчик? Тот расширил от испуга глаза, видя, как смотрит на него травник, приходящий каждую ночь. Чуть было не роняет из рук тряпку, которой протирал бокал, но быстро взял себя в руки. — Сегодня спрос на белую плеть… что, урожай неудачный? — Удачный. Очень даже, — Артемий почувствовал, как его рот искривляется в оскале. Он вдруг хватает за шиворот ничего не замечающего вокруг себя столичного доктора и, встряхнув, его, добавил с рычанием в голосе: — Я спросил, сколько он выпил?! Сколько он залил в свой поганый рот, пока люди гибнут?! Данковский вдруг вырвался из цепкой хватки Бураха, что-то проворчал, будто бы не понимая, кто перед ним, и невозмутимо потянулся за бутылкой, но бармен трясущимися руками отодвинул ее. Данковский попытался потянуться за ней вновь, но Нерчик спрятал бутылку под бар. Затем нервно достал блокнот оттуда же и пролистал его. — Так… счет на имя Данковского… — он сделал вид, будто этот огромный столбец трудно отыскать. Затем неуверенно спросил: — Вам за сегодня, или за прошедшую неделю?.. — За сегодня. Я хочу его покалечить, а не убить, — Гаруспик оперся руками о барную стойку, понимая, что если сейчас переведет взгляд с Нерчика на Бакалавра, то плохо будет Бакалавру. Но бармен расценил пристальный взгляд исподлобья как что-то угрожающее, потому начал искать глазами Стаматина. Тот помахал ему сверху и показал «все окей» жестом. — Прошу вас, только калечьте его… не сильно. Видите ли, начальство злиться будет, если пол будет залит кровью… — Да знаю я ваше начальство, — рыкнул Бурах и кивнул в сторону Стаматина. — Вон, смотри как лыбится этот псих многогранный, сам сейчас на него с карандашом кинется. Так сколько, шудхэр, Данковский вылакал?! — Сумма за сегодняшнее посещение составляет… — и он назвал настолько недопустимое число, что Артемий тут же схватил Данковского за шиворот и выволок из бара. Он без тени нежности усадил пьяное тело на скамейку. Встряхнул пару раз, шлепнул по щекам, но Даниил лишь нахмурился, вглядываясь в лицо мясника. Не узнает, что ли? Имэ бэшэ. Притворяется, скотина… Позади раздался скрип ржавой двери «Сердца». Гаруспик сжимал плечи столичного доктора, едва себя сдерживая от того, чтобы не сломать ему кости. Стаматин подошел ближе и плеснул водой в лицо светоча танатики. — На тебе, — проделывая то с явным удовольствием, усмехнулся Андрей. Но Даниил совершенно не поменялся в лице, — Лекарство от сушняка. Когда оклемается, передай ему от меня, что он в черном списке. Если увижу, то и не посмотрю на то, что у него руки хирурга. Переломаю его нежные пальцы. — Да хоть сейчас ломай. Все равно не держал ими ничего лучше стакана. Бурах заставил себя отстраниться от пьяного тела и поравнялся с Андреем. Они оба выглядели предельно уставшими. Вспомнив, мясник вдруг полез по карманам и высыпал в руку архитектора горсть таблеток разной величины. От крупных шайбочек антибиотиков в размере двух штук и до маленьких сплюснутых шариков имунников по размеру в два раза меньше и в количестве три раза большем. — Большие брату раз в день, маленькие себе каждый раз, когда выходишь на улицу. Думаю, ты давно запомнил, — и он мысленно вычеркнул Андрея из списка тех, кого надо сегодня посетить с обходом. — Чего только ты мне раньше про него не сказал? Боялся меня, что ли? — Ага, да, прямо так, — Стаматин усмехнулся и положил лекарства в карман жилетки. — Не сердись, дохтур, но тебя испугаешься, только если в полутьме отлить пойдешь, а ты возникнешь, как глиняная баба. Мне тоже с лица воду не пить, но до тебя далеко. Просто посчитал, что тебе стоит сосредоточиться на своих делах, а этот сам справится со своей совестью. Но, видать, его алкоголизм на тебе тоже сказывается. За свое молчание виноват. Бывай. Пойду посчитаю, сколько бутылок ваш главврач выдул за сегодня. Ночью происходят удивительные вещи. Ночью город раскрывается иначе. Открывает свои самые потаенные секреты. Вещи начинают отбрасывать иные тени, улицы начинают вести тебя другими путями, а люди раскрываются с новой стороны. Вот, у «Разбитого сердца» потух свет. И полутьме еще не начавшегося рассвета случайный прохожий заметит морок, который ну точно Шабнак-Адыр. Да только приглядевшись, увидит, как тащит на себе мясник в подвал завода безжизненное тело… Нет, мертвецов не тошнит. Громко выругавшись, Гаруспик голой рукой стряхнет с мясницкой робы твиринову рвоту, встряхнет одного из трех докторов в городе и затащит в свою берлогу. Да, люди ночью раскрываются с новой стороны, но совсем не в таком ключе Артемий хотел узнать Даниила. Последние дни к его усталому силуэту было лишь сочувствие и уважительное благоговение. Уставший врач — хороший врач. И никто никогда не узнает, сколько, оказывается, бутылок спиртного может поместиться в, казалось бы, некрупного мужчину тридцати лет. Гаруспик выгнал на раннюю прогулку Спичку и Мишку. Те, как всегда, не стали задавать лишних вопросов и смотреть, кого же Бурах притащил, закинув на плечо. Смышленые дети. Знают, что если он что-то делает, то так либо надо, либо нужно не говорить лишнего. Либо отправиться вдвоем на ночевку в Мишкин вагончик. Он уложил Данковского на свою койку. Если быть точнее, кинул как мешок картошки через плечо. Бакалавр даже не пошевелился. Задохнулся, что ли? Рвота в горле встала? Поднес ладонь к его носу — теплеет. Дышит. Ну и пес с ним. Оклемается, тогда и объяснится. А пока нечего себе мозги забивать. Утро вечера мудренее. Тут он видит, как за столичным поясом прячется револьвер. Убрать. Убрать и подальше. Мало ли что в пьяную голову ударит. Мой кулак, например. Ставит ведро рядом с краем кровати. В Спичкины обязанности вытирать рвоту за Данковским не входит. Если не захочет на утро сам драить полы своими «нежными» руками хирурга, то будет блевать, куда положено. Выключает свет, сам ложится к стене. Тесно. Может, стоило его вообще на пол положить? Или на мешки? Нет. Все таки, ему еще работать. Пусть проспится наконец. Не захочет работать — так я заставлю. В сон Артемий провалился практически сразу. Труда не составило. Мышцы ныли, голова раскалывалась, глаза болели — тело требовало отдыха. Только во сне проскальзывали мысли о еде — Шудхэр, а ведь в «Сердце» я хотел купить рыбу и изюма с орехами детям. Они утром тоже придут голодные. Наверняка ведь спать не будут. Но вскоре и мысли исчезли. Осталась лишь усталость, которая чувствовалась даже через сон.

****

Каждый раз, когда Даниил приходил в Омут, то видел Еву. Это было вполне ожидаемо, обсерватория и ее дом тоже, и сидит она в проходной комнате, либо на полу среди разбросанных пыльных книг, либо, как изящная горгулья, лежит на возвышенной полке-стилобате. Либо читает, либо спит, либо водит пальцами по мрамору стен или пола. Она была… необыкновенной девушкой. Как подобие греческой нимфы, едва прикрывала торс одеждами, но эта нагота не была эротической. Или дело не в наготе, а в ней самой. Она и эрос — понятия для Данковского несовместимые. Добрый друг, молчаливый слушатель, витающая в облаках сестра. Но он никогда не позволял себе распускать руки. И чем чаще он начинал появляться в кабаке Стаматина и возвращаться в Омут с пустыми карманами и горьким твириновым шлейфом, тем чаще он ощущал стыд. Приходит, оскверняет святая святых этой непорочной, нежной девушки. Ее любимый, чистый Омут. Она не была официальной хозяйкой обсерватории-гостиницы, но она здесь жила, как кошка. Была полноправным жителем дома. Чувствовалась ее необъяснимая связь с этим местом. Все странные особенности архитектуры этого строения выкручивали из людей душу, направляя ее к звездам. Душа Евы была настолько чиста, что осталась нетронутой за пять лет ее жизни здесь. Часто она говорила, что с ней что-то не так. Даниил не верил в Бога, в святых и в человеческие души, но отчего-то знал, что с ее душой, как раз таки, полный порядок. Каждый раз, когда он приходил в угаре или уже несколько протрезвевший, она, по обыкновению болтливая, молчала. Лишь вставала на ноги и внимательно его рассматривала. Не подрался ли, не ранен ли. Удостоверившись, что под опекой Стаматина Данковского мог бы прихлопнуть, разве что, мясник-Гаруспик, которого она так боялась, она вновь возвращалась на свое место. Она постепенно увядала. С каждым разом, когда ее платонический возлюбленный заявлялся подвыпитым, ее лицо становилось все более безжизненным. Она совсем перестала без умолку болтать, лишь иногда говорила то ли сама с собой, то ли с Омутом — «Зачем, для чего прожила я эту жизнь?..». Иногда она вскользь упоминала о своих снах, но Даниил не расспрашивал. Боялся проникнуть к ней внутрь и отравить ее беспокойную, но такую чистую душу твириновым перегаром. Раньше бы залез, повертел винтики в руках, и расставил бы как вздумается, даже не беспокоясь. Он никогда не беспокоился о женщинах. Но о ней… она не девушка, о ней вообще нельзя думать в биологическом, рациональном, конструктивном смысле. А Данковский до ужаса Омута биологический, рациональный и конструктивный. Что Ева Ян в нём нашла? Почему она, одной ногой босая, а другой лишь в одном носке, поднимается по ночам по холодной лестнице в его спальню и садится рядом, слушая, как он спит? Она нежно охраняла его сон, и думала, что он не чувствует ее присутствия сквозь грезы. Надеялась, что это ее маленькая тайна. Но как только она заходила в спальню, Даниил, пропахший перегаром и другими недостойными ее фигуры выделениями человеческого тела, чувствовал, что сон становится на вкус, как талая вода, как ее тонкие волосы на затылке, как маргаритки и как мерзлая сырость Собора. Это ее «побочный эффект», causa et effectus , это цена, которую ему приходится выплачивать за ее беспокойства. Когда она приходит, мирно спать страшно и стыдно. Но Данковский спит, не противится. Она старается для него, столичного алкаша. Я отравляю ей жизнь. Постыдился бы, танатолог-бакалавр. Никогда не было стыдно, а сейчас постыдись. Vita somnium breve . Ее сон ещё короче. Наверное, от стыда и слепой злости на себя он и перестал приходить в Омут, стал уходить к Стаматину. Стал жить с братьями. Было… странно. С ними жизнь была затяжной, как опьянение. Или это от того, что он постоянно пил? Нет, наверное, от странной интрижки с Андреем. Он человек злой, как и Даниил, отрицающий авторитеты, как Даниил, духа бунтарского и современного, как Даниил. Но в отличие от Бакалавра архитектор был беспринципным. У Данковского принципы были. Не пить на работе, не спать с коллегами, в экстренных ситуациях брать все в свои руки. Ничего мои принципы не стоят. Умру жалким. Но хотя бы Ева не увидит меня таким. Он постоянно думал, как она там. Ждет ли? Может, боится, что мясник-Гаруспик расправился таки с отлынивающим от работы коллегой? А, может, даже не заметила отсутствие, и приходит охранять сон пустой кровати? А может, забыла. Вряд ли, конечно, но лучше бы забыла. Интрижка со Стаматиным была несерьезной, глупой, больше похожей на сплетню, чем на реальность. Пару раз, на соседнем диване у Петра, под одеялом, как стыдливые подростки. Один раз обошлись прикосновениями через одежду, второй раз уже не пренебрегли ее снять. Еще пару раз недвусмысленные прикосновения без продолжения. Казалось, что это неправильно. Что Даниил просто хочет окончательно убить в себе себя. Никогда не был запойным алкоголиком? Пожалуйста, пятый день не просыхаешь. Никогда не участвовал в гомосексуальных связях? Держи грубого архитектора с испанским ножичком в одном кармане и с портсигаром в другом. Даниил никогда не курил, но после второго раза с Андреем молча взял у того папиросу и закурил, будто делал это каждый день. Чего терять, танатика мертва, да сам он скоро умрет. Во все тяжкие. С головой в омут. Жаль только, что он так просто опустил руки. Но Андрей со всей своей пожизненной грубостью и непростым характером стал относиться к Даниилу… с покровительством? Будто он, как человек высокого общества, не имел случайные половые связи почти ежедневно. Будто их интрижка была не желанием переступить черту дозволенного, а действительно… любовью? Нет, Бакалавр точно был далек от этого чувства, а вот архитектора как подменили. Будто их почти случайный секс резко обрек его на покровительство. Будто заставил стать родительской фигурой. Вот что творит с людьми страх смерти. Даниил, никогда не выпивавший, стал алкоголиком, а Андрей, никогда не любивший, стал вдруг заботливым и беспокоящимся. Качества эти у него выражались своеобразно, конечно. Если бы он вел себя как влюбленная малолетка, то Данковский бы пошел и вздернулся, ухом не поведя. Просто в таком случае можно было бы стопроцентно сказать, что мир пропал и погибнут они в агонии. А так… надежда есть. Грубость Андрея привычна, как запах крови от Гаруспика. Но факт остается фактом — похожим образом Стаматин-старший покровительствует своего младшего близнеца. Да, то и в подметки не годится его заботе о Бакалавре, но раньше казалось, что грубому архитектору вообще никто не нужен, кроме Петра. Оказалось, нужен. А может, все уже потеряно. Может, это его личная предсмертная агония. Даниил не знал. И спрашивать не собирался — все равно уйдут от разговора. Последние два дня они практически не виделись — Петр заразился. Даниил по прежнему пропадал в Стаматиновском кабаке, даже больше обычного, но вот Андрея не видно. Бегает, наверное, по всему городу, бьет людей за последние лекарства. Знает ведь, какие Петру хотя бы примерно нужны, познакомились они с Даниилом именно на первом курсе медицинского. Андрей, однако, все же пошел вслед за братом в архитекторы. Все это уже не имеет никакого значения. Сильных антибиотиков ни в аптеках, ни у простых людей нет. Они есть только у Гаруспика, который выманивает их у детишек на орешки и безделушки. А откуда те их достали, неизвестно. Гаруспик к нему обычно приходит сам, во время вечернего обхода, да Андрей не может сидеть спокойно, пока дома Петр сидит, закутавшись в тряпки, и на глазах отцветает. Стаматин-старший отцветает вместе с младшим, настолько они связаны. — Посмотри, все-таки, на Петра, — его голос дрогнул. Он стоял перед ним, словно раздетый. Даниил никогда не слышал такой его жалобный голос, — Он… он уже выглядит мертвым. — Да он так выглядит с тех пор, как Многогранник стоит, — Бакалавр махнул бармену и тот налил ему еще твирина на дно стакана. С каждым разом он льет ему меньше и меньше, обеспокоенно наблюдая за тем, как его начальник умоляет позаботится о брате одного из трех врачей в городе, и то тот запил. Нерчик будто чувствует свою не последнюю роль в этом, но это все равно, что винить пистолет в чужом самоубийстве. — Хотя, нет, такое придумать можно только на пьяную голову. Значит, мертвый с виду он ещё дольше. Оклемается твой Петр. Гаруспик поможет, увидишь. Бегает по городу, человек-аптека. Вас не пропустит, я уверен. — Да что ты говоришь?! — Андрей раздражённо прошипел, и вся его жалобность мигом улетучилась. — Даниил, проснись уже. Айболит с большой дороги идет кто мне в последнюю очередь. Кто я ему? Брат, любовник? Нерчик, хорош уже лить ему! Брысь отсюда с бутылкой, работник месяца хренов! А тебе я всяко ближе, чем Бураху. Хватит тут слюну на колено наматывать, вставай и помогай людям. Лечи город. — Я никому… никому не могу помочь, — он злобным взглядом посмотрел на бармена, и тот, побледнев, сжал бутылку в своих руках. Боится их обоих, не знает, кого послушать. Потому поставил бутылку к Андрею, чтоб спроса с него не было. Данковский же просто молча забрал ее себе, не обращая внимания на причитания Стаматина. — Ворах, вон, врач-недоучка, а побольше моего понимает. Он знает, как с людьми обращаться, пусть люди и ненавидят его. Меня люди любят, но… у меня не достает к ним любви. От того все из рук и валится. Tu moribus seminas, fatum metis . — Любишь ты их, иначе бы не пил так, — Андрей вновь забрал у него бутылку и поставил подле себя. — Сам знаешь, если бы ты беспокоился о своей смерти, то стал бы бороться с ней еще пуще, чем раньше. А тут ты… — А тут я пропал. Нерчик показал на часы. Десять вечера. Андрей шепнул ему что-то, и тот, покорно опустив взгляд, убрал бутылку под бар. На бакалавра он старался не смотреть, потому углубился в нервное протирание бара. — Иди давай отсюда. Он на вечерний обход придет уже вот-вот. Увидит тебя пьяного — и мне, и тебе достанется. Я, прости уж, за нас двоих ответить не смогу. Нечем мне, да и не хочется калечить одного из двух врачей, которые еще не спились, — он скривился, с укором посмотрев на Даниила. Тот, в свою очередь, в тон бармену, уставился свое отражение на лакированной и нервно протертой до скрипа барной стойки. — Не достанется. Тебя он трогать не будет, не обвинит. Ты же не в ответе за меня. А меня… — Пожалеет тебя, что ли? — недоверчиво сказал тот, каждую минуту поглядывая на часы. — Да. Он всех жалеет, — Данковский протер глаза руками. Вспомнил Еву. Тоже жалела меня. Жалела и любила. Никто так больше не умеет, как умела она. Может… может Бурах? Но бакалавр явно предпоследний в списке на его любовь. На последнем у него, разве что, убийца отца. Жестокий, суровый, квадратный и острый человек, но любить умеет, иначе бы дети за ним хвостом не вились. Дети умеют чувствовать любовь, а для них Даниил навсегда останется «Злым врачом». — Уверен, что он жалеет даже людей с ножами. Он меня возненавидит, но пожалеет… а знаешь, расскажи ему все обо мне. Выставь меня полным придурком. Андрей в шоке выпрямился. На его лице одновременно смешалось раздражение, беспокойство и злость. — Тебя че, по голове ударило? — Нет, я серьёзно. Он не оставит эту ситуацию. Может, мозги мне на место поставит — А если не пожалеет? — Андрей прищурился, попросил жестом Нерчика вернуть бутылку и отпил прямо из горла. — Будет прав, значит. И если ты выполнишь мою просьбу, то… я вернусь к работе, обещаю, — Данковский хотел в это верить. Искренне. Иначе ему дорога в могилу. Андрей поколебался. Нерчик смотрел, смотрел на часы, а затем не сдержался и выбежал из бара прямиком к лестнице. Наверное, идет проверить, идет ли Гаруспик. Даниилу в пьяном угаре на секунду показалось, что он беспокоится за него либо за Андрея, но рациональной частью мозга понимал, что он, скорее всего, просто боится остаться без работы и без того в напряженной ситуации. Стаматин отпил еще, постучал пальцами по столу, и, наконец, спросил: — Уверен? — Да. Можешь сам меня ударить, чтоб он поверил, что ты как лучше хотел. Что не из-за жалости ко мне скрывал от него. Зауважает тебя больше и начнет к Петру чаще наведываться. Нерчик уже вернулся. Он утер пот со лба. Боится Гаруспика больше нашего. Ну конечно, Бурах каждую ночь сбывает ему сорванную твирь, и нередко приходит с пятнами крови на одежде. — Придумаю, как тебя унизить. Что такое, Нерчик? — Пришел. Доктору Данковскому нужно… — обеспокоенно начал говорить тот и уже доставать ключи от помещения персонала, но владелец бара его перебил: — Не нужно. Занимайся своей работой и особо не лезь. Но смотри, чтоб Бурах его на эмоциях до конца не пришлепнул. На бармене лица не стало. Он был высок, но худощав. В случае чего, противопоставить Бураху сможет лишь… Да, впрочем-то ничего. И он сам это понимал. Оттого становился с каждой секунду все бледней. — Что?.. Но как я?.. — Как нибудь, Марк, как-нибудь, если не хочешь потерять работу, — и взгляд бармена стал обреченным. — Все, и налей ему побольше, чтоб пьяную чепуху нес. И дай-ка мне плащ, Даниил. Больно богато выглядишь. Потом Бураху отдам. Скажу, мол, не надо мне таких залогов, или типа того, если он захочет твою пьяную тушу в берлогу унести. Андрей начал собираться. — А если не захочет? — с небольшим страхом в голосе спросил Данковский. — Не захочет, у меня заночуешь, как обычно. Все, я полетел. Нерчик, кинь мне сигареты, — и Марк дрожащими руками бросил тому из-под прилавка портсигар со спичками. — Эта рожа нормально ведет диалог только тогда, когда курит. И если спросит про счет за алкоголь, нолик пририсуй… нет, лучше два. И он быстрым, твёрдым шагом начал подниматься на лестнице поверх. Нерчик от осознания того, в насколько вопиющую сумму ему придется превратить выпитый бакалавром алкоголь, то синел, то бледнел. Постоянно протирал пот со лба, но ничего не говорил. Даниилу даже стало жаль бармена. — Он добрый, он тебя не тронет, — постарался успокоить того Данковский, но не помогло. Бармен лишь бегло кивнул, пребывая в собственных ужасающих мыслях. — Может тронуть меня, но не невинного человека. Так что не переживай, просто делай то, что сказал Андрей. — Я… я не переживаю. Я п-привык к нему. И к вам тоже, — сказал он дрожащим голосом и постарался улыбнуться ему, но вышло криво. Все еще не смотрел ему в глаза, намывая стакан. — Поэтому надеюсь… надеюсь, что все будет хорошо. Вам налить? — Да. И сам выпей, за мой счет. Для смелости. Затем все произошло так, как уже известно. Говорят, что бармен после произошедшего осушил в одного целую бутылку.

****

Артемий чувствовал, что просыпается. Биологические часы говорят — рано еще, на сон есть ещё пара часов. Тогда что мешает уснуть? Ответ не заставил себя долго ждать. Когда сон начал постепенно сходить, Бурах обнаружил, что в его штанах… что то шевелится. Чья-то рука… Стоп. Чья-то рука?! Его глаза распахнулись. Перед глазами — бетонная стена. Он лежал, всем телом прижавшись к ней. А сзади его обнимал… Данковский. ДАНКОВСКИЙ!!! Он занял, по меньшей мере, две трети кровати. Дышал Гаруспику в шею, а его рука проходилась по вялому бураховскому члену. Даже на эрекцию у тела не было сил. Хотелось круто развернуться и впечатать его голову в койку, чтобы та лопнула, как арбуз. Но тело почему-то сковало. Уж настолько у него не было сил? Нет, это что-то другое. Один из немногих моментов, когда он решил сначала подумать, а потом делать. Белены объелся? Сны снятся интересного характера? С женой своей меня перепутал… нет, у такого идиота, как он, вряд ли она имеется. Да что такое?! Почему я просто не могу свернуть ему шею?! Вдруг, дыхание Даниила обожгло ухо. И Артемий… почувствовал, как к члену начала приливать кровь. Нет, а вот тут уже ко мне вопросы. Да что?!.. ДА ЧТО ЭТО ЗА?!.. — Мх-м… Ты сегодня так… Так странно пахнешь, — прошептал на ухо Даниил, путаясь в словах. — Да что ты говоришь?! — прошипел Бурах, но отчего-то не находил в себе силы развернуться. — Как ты… Как ты груб, Андрей, — в голосе Бакалавра послышался пьяный смешок, но вот Гаруспику было совсем не до смеха. Приехали. Стаматин, какого… какого черта ТЫ забыл в этой ситуации?! Артемий внутренне пообещал себе убить их обоих, но тут из головы внезапно исчезли все мысли. Рука Даниила вдруг обхватила головку. Она была теплой и… действительно, нежной. Вот откуда ты, сукин сын, про его нежные хирургические ладошки узнал. Пальцы еще хотел переломать, ага, сейчас же. Кто ж тебе дрочить то будет ночами. Картина постепенно начала складываться. Разоряющийся Андрей, хотя Даниил пьет за троих и явно обслуживает деньгами бар. Даниил, якобы, пропивший пальто, но первым делом он бы пропил бы менее ценную вещь относительно середины осени, а характерная заколка с красным камнем все еще на его шее. Нерчик, искавший Андрея глазами, когда Гаруспик пришел по душу Бакалавра. Обычно тот вообще не обращал внимания на пьяные драки и был достаточно невозмутим. И Даниил, пьющий не у себя в Омуте, вдалеке от чужих глаз, а в кабаке Стаматина. И руки… небольшое упоминание о нежных руках Данковского. И снова голова опустела. Даниил прошелся пальцами по всей длине, задержавшись у основания. Вдруг, тело наполнилось силой, невиданной прежде. Тело, нецелованное столько лет, осознало, чего ему не хватало все это время. Тело решило за Артемия. И Тело послало ему такой сигнал удовольствия в мозг, от которого тот тяжело выдохнул. Да я же убью тебя, нахер. Или себя. Или нас обоих. И в этот момент… Нет. Так нельзя. Не суй свой нос, куда собака хуй не сунет, а это — того хуже. Некогда думать о том, почему это так приятно. Потому что женские руки давно не трогали, и все. Гаруспик оттолкнул чужие руки, встал с койки. Данковский не сопротивлялся, и спустя пару мгновений вновь погрузился в сон. Спал самым крепким твириновым сном. Он сидел на койке, массируя пальцами виски. Думать было страшно, не то, что действовать. Как после такого с ним общаться? Как вообще терпеть присутствие рядом? Внутри было странное смешение чувств из гнева, непонятной скорби, ощущения предательства и грязи. Грязь нужно смыть, но как, если каждая капля воды на счету? Окунуться в Горхон все равно, что окунуться в лужу зараженной крови. Он встал, намочил кусок тряпки под умывальником, протер руки, лицо, шею и… и пах. К черту. Наверное, так травяные невесты ощущают на себе косые взгляды заводчан. Хотя, нет, конечно, им все равно. Их до того природа чистыми сделала, что они не могут осознать понятие похоти. Все это пустое. Данковский — монета неожиданная. Неожиданно под толщей позолоты медно-ржавая. Тьфу ты, к матери Суок… Нужно заняться работой. Достал из шкафчика бутылки странной крови, что набрал из некоего то ли пруда, то ли ямы в Шэхене. Ухо Удурга. Нужно проверить — а вдруг оно? Уговаривать себя долго не пришлось. Гаруспик достал два бутылька тинктуры, налил их в кансистру перегонного куба, в большую емкость алембика — кровь неизвестного происхождения. Закрутил вентили, прижал насос, настроил датчик давления. Параллельно решил заняться приготовлением лекарств на завтра. Руки очищали стебли, гладили их, чувствуя, как в жмыхе струятся линии, как они ведут к земле. Может, бросить все, и действительно закопать самого себя? Нет, слишком рано. Я должен спасти сначала людей, а потом хоть костьми отдохнуть можно. На рабочем столе спустя несколько часов уже лежала целая стопка очищенных стеблей, перевязанных бичевкой. Алембик периодически булькал. Приходилось постоянно подходить и проверять уровень давления — старая машина, все-таки. Обычно Гаруспик подходит реже, но тут не устоять на месте. Возможно, это очередной антибиотик, возможно, вообще бесполезная мертвая каша, но Артемий внутренне надеялся — не надеялся даже, а чувствовал, — что это оно. Только как достать больше крови? Если бы Данковский сейчас был в Омуте, как обычно, копался бы в бумагах, незаметно для себя по привычке тянул на голове волосы, ненароком вырывая несколько, искал бы ответ в книжках обсерватории, да хоть бы спал — можно было бы заявиться и довольно поставить неизвестную кровь на стол. Он бы поинтересовался, мол, ну и чья она на этот раз кровь, Ворах — человека? Быка? Нашел минотавра? Может, это кровь древних авроксов и его исследование действительно показало бы наличие антител и человека, и быка. Может, это человеческая кровь, но особенная. Может, это кровь самой земли. Может, эта субстанция вообще не кровь и невозможно создать больше двух склянок вакцины. Но Данковский сейчас спит в Берлоге. Спит, и несколько часов назад он… лучше не вспоминать. Как вспомню, хочется то ли его разорвать, то ли себя. То ли Андрея, такие связи и спаивание людей вполне в его духе. Не удивлюсь, если он и собственного брата… Распахнулась дверь в подвал Машины. Артемий вздрогнул, и понял, что задремал, держа в руках срезанную твирь и савьюр. Перепрыгнув через несколько ступенек, в Берлогу вбежал Спичка. Но тут, будто опомнившись, что это по возрасту ему только неопознанные десять-тринадцать лет, а на дух он «уже давно врач», с деловитым видом подошел к перегонному кубу и критически оглядел алембик и подсоединенную к нему жестяную канистру. — Это, значится, еще один анвиотик? — максимально строгим голосом сказал белобрысый мальчишка. В тоне даже прослеживались нотки речи «дедушки Исидора». — Антибиотик. И нет, не он, — Артемий показал тому на склянку, где до того была кровь из Уха Удурга. — Неизвестная кровь. Набрал в Шэхене. — Набрал? Кровь из колонки что-ль пускают теперь? — Спичка усмехнулся, но по не меняющемуся выражению лица Гаруспика понял, что тот вряд ли шутит. — Ниче себе. — Да. То ли яма, то ли пруд вырыт, и там крови аккурат на две штуки. Вот, думаю, выйдет чего… — Вакцина, да? Артемий довольно кивнул. Спичка даже не задумался от абсурдности слов Бураха-младшего. Шутки мелкий шутит исправно, но доверяет. Как никак, под его же руководством делается. Белобрысый всегда гордился за себя, будто был не просто винтиком в механизме изготовления панацеи, а прямой ее шестеренкой. Пусть думает о себе как о герое. Не на его плечах смерти таскать. Врач на одном альтруизме далеко не уедет, нужна какая-никакая мотивация, самолюбие и мечта. Таким был для меня отец. Возможно, я и не так плохо справляюсь с родительскими обязанностями. Но чтоб Спичка назвал меня «папой»… Да, в принципе, пусть хоть Ворахом называет, главное, чтоб нормальным парнем вырос и мне не пришлось бы его из кабаков на плечах таскать. Гаруспик загляделся на алембик, как мальчишка уже собрал охапку трав, положил их на стол травника и начал перебирать стебли. Медитативно, чем-то напоминал Артемию его самого. Уже даже не Исидора. Бурах-старший делал все слаженно, четко, быстро, для него не процесс был главной переменной, а результат. — А я сделаю тинктуры? — с горящими глазами спросил Спичка, уже перебрав около десятка жмыховых стеблей для варки. — А я их потом на тебе проверю. Что таблетки, что тинктуры — один к одному, иммунитет поднимают. Заразишься — будешь понимать ответственность и сам себя лечить начнешь, не заразишься — за меня будешь здесь отдуваться, — назидательно сказал Артемий и увидел расширенные от испуга глаза мальчишки. Сжалился и подошел к варочной стойке. — Ладно, смотри. Берешь сначала… — А если столичный букуламр здесь теперь спит, может, ему лучше этим заняться? — Спичка косо посмотрел в сторону кровати. — Будет готовить отвары, ловить Мишке котенков и делать ей леденцы из сахарков, может, мне подсобит уборкой. Все равно от него разит твирью даже больше, чем от тебя… — А ты чем займешься, «букуламр»?! Будешь искать лекарство от смерти, сидеть ночами перед микроскопом и руководить карантином?! — огрызнулся Артемий, после медитативной варки лекарств даже забыв о том… — Нет. Если буду букуламром, то начну с архитекторами ошиваться, — обиженно протянул Спичка, забрал вдруг у Бураха травы, ловко содрал с них внешний сухой слой, засунул в кастрюльку, прокипятил и смешал отвары. Гаруспик как-то уже и позабыл, что мальчишка смотрел и за его работой, и за работой «дедушки». И сделал в точности как «дедушка». Быстрее, чем сам Артемий. — Я давно все умею, а ты со мной, как с маленьким… Бурах ещё с десяток секунд в шоке смотрел на мальчугана, тот тоже глаз не отводил. Так и смотрели, пока Спичка не получил одобрительный кивок в свою сторону. Нечего ответить. Молодец, доказал не словами, а делом. Далеко пойдёт. Может, когда закончится эпидемия, действительно отправить его учиться на «букуламра» медицины? Я не доучился на хирурга, он доучится и на бакалавра, и на магистра. Желание есть, техника присутствует, а чего ещё надо? Главное, чтобы повторных вспышек не было. А то придет ему письмо от меня, сядет на поезд, а мне уже все — амба, как Гриф говорит… Гаруспик вдруг понял, что улыбается своим мыслям. Почему? Вряд ли он хочет повторной вспышки. Может, потому что думает, что эпидемия уже закончится «когда-то»? Что появились шансы на спасение? Возможно. Нет. Я представил себя своим отцом, а его моим сыном. Я следую наследству таглура, но судьба у меня своя, не нужно проходить теми же путями. Главное, что я усвоил — мой отец хотел, чтоб я шел по его дороге. Но я вытопчу свою тропинку. Рядом, но не параллельную. Авось будет правильнее. Пока Гаруспик размышлял, Спичка уже во всю теребил бакалавра за плечо. Тот что-то недовольно мычал, но начал уже поворачиваться. — Вставай, букуламр столический! — во весь голос горланил мальчишка, пока Данковский не присел на койку, держась за голову. — Тебе пора смотреть в микроскоп и доделывать карантин! — Да что ты… — у Даниила, видать, в глазах мутно. Он поморгал, все это время смотря на Спичку, а потом, видимо, понял, где находится. Его лицо вытянулось, в глазах появился страх. — Что? Где Ворах? — Какой еще Ворах? Он Бурах! Ты че, совсем уже офонарел, алкаш твирино… — мальчишка перевел взгляд на Бураха, а тот жестом показал, мол, не обращай внимания. — Ладно, ладно! А знаешь что? Лекарство от смерти тебе делать ненадобно, мой отец уже все сделал! Вон, смотри, варится! И Артемия бахнуло прямо по сердцу. Отец? Это гордость. Это самая настоящая мальчишечья гордость. Мой отец создал вакцину от болезни. Мой отец нас спасет. Это МОЙ отец. Данковский, наконец, проснувшись, вдруг понял смысл сказанного. Он старательно пытался разглядеть в алембике намек на что-то похожее на склянки, заткнутые пробкой, перевязанные твириновым жмыхом аки веревочкой и с булькающимися в них жидкостью, но ничего такого не обнаружилось — если в самогонный аппарат подключить стеклянную тару, она взорвется. Не все сразу. Но откуда же столичному светилу знать это, он не то, что самогон, брагу-то никогда не пил. Хотя твириновую настойку хлещет здесь похлеще всяких вин и виски. — Где варится? — Данковский, все еще держась за голову, сверху вниз осмотрел перегонный куб. «Вораха», видимо, в упор не видит. — Да тута вон, зенки разуй! — и Спичка гордо подбежал к алембику и похлопал его по железному пузу. — Слышишь, булькает! Папка сходил до какой-то колонки в степи, набрал туда кровищи целую бутылку, как из-под тана, и бахнул сюдым! Видишь, часы на пыхалке? Показывают, что через восемь минут все готово! Даниил ошарашенно похлопал глазами. Затем… стремительно развернулся обратно к стене и лег на койку. Бурчал себе под нос: — Мне это просто снится, это просто какой-то максимально абсурдный сон… Надо меньше пить… Надо меньше твирина… — Не сон, танатолог, и слава Бодхо, — Гаруспик довольно прошагал к алембику, открыл вентиль, слил готовую барду-лекарство в кувшин, а затем через воронку аккуратно по двум склянкам. Данковский, полуобернувшись, с округлившимися глазами и приоткрытым ртом наблюдал за процессом. Пар поднимался над склянками. — Дать остыть и одну можно испытать. — Ты, что… — Вроде оно. Первым делом неизвестную кровь, конечно, пришел к тебе в Омут проверить, прежде чем ее с тинктурой гнать, но тебя, собаку такую, по кабакам надо искать, — Гаруспик мог стоять только в блаженной улыбке, ведь в его руках, возможно, остывающая панацея. Воспоминания о мерзости Даниила есть, но теперь уже не вызывает столь негативных эмоций. — Думал сначала, что вы со Стахом в прозекторской, проверил, а он спал на стуле прямо. Разбудил, и он ну точно не сказал, что тебя у Стаматина спросить надо. А Андрей, ебун кошачий, мне все как на духу выложил. Все, если ты понимаешь, о чем я. Он не упустил момента и подколоть Данковского, упуская то, что произошло ночью. Все равно не запомнит, оно и к лучшему. И так глотки друг другу перегрызть готовы. Даниил осел на койке, и только обратил внимание, что заботливо укрыт пледом. Посмотрел на скривившегося Спичку (тот вряд ли понимает всю ситуацию бакалавра, но врожденное отвращение к алкоголикам присутствует), посмотрел на, тем не менее, счастливого Бураха, и снова схватился за голову. — У тебя есть курить? — обреченно спросил тот. Такой подавленный тон голоса слегка разозлил Артемия, потому с его лица пропала улыбка и лишь гаркнул в ответ: — Иди Андрея проси, сам стреляю. — Да чего ты так взъелся на него? Черт… — он хотел по привычке съязвить, но больная голова отказывалась давать согласие на построение более сложных предложений, чем простые междометия. — Не при детях, — и посмотрел так, будто на его лицо вмиг упала тень. Это перекалитая лампочка вновь отказалась работать, и все оставшееся освещение осталось за спиной Бураха. Спичка понял, что это, скорее, ему намек, и недовольно пошел прочь из подвала, бурча что-то в духе «да какое я тебе дите?», но не ослушался. За дверью послышался отдаленный голос Мишки. Та спросила, в Машине ли до сих пор «букуламр», а Спичка подтвердил и начал ей тараторить что-то про сухари на жильниковском складе. Наверняка, пошел тырить ей завтрак, но Артемию сейчас было не до того. Когда детские голоса стихли, Артемий показался еще более мрачным, чем до того. Даниил невольно сжался, когда Гаруспик махнул рукой, но это он, всего лишь-то, протянул ему смятую папиросу и коробок спичек. Да. Я точно не хотел шибануть ему так, чтоб напрочь тягу косячить отбило. — На. Пить хочешь? — спросил Бурах, вытаскивая из-под стола канистру. — Воды, разумеется. — Чистой, что ли? — удивленно спросил Данковский, прикуривая. В последнее время колонки часто ломают мародеры или городские сумасшедшие. — Ага. Мне же не лень около Берлоги колонку каждые два дня чинить, — он налил воды в железную кружку, в которой обычно военные хлебают уже теплый чай с привкусом ржавчины, и протянул ее ошарашенному Данковскому. — Че ты такой шуганный? — А ты «чё» такой добрый? — Даниил взял кружку в руки и осушил разом, блаженно закуривая. Но быстро опомнился и как-то даже заскромничал. — Будто я тут с тобой вакцину всю ночь делал, а не… — Бухал и по мужикам шлялся? — Гаруспик, наконец, заткнул предположительную вакцину пробкой и перевязал твириновой бечёвкой. Написал карандашом на листке «С. ИЗ У. У.» и приклеил на березовую жвачку. Затем добавил, уже, наверное, от переутомления юморя: — Виноват, я бы с тобой за компанию, да чутка занят был. Город, видишь ли, спасал. Пустяки, да? — Да не пустяки, ну хватит! — Данковскому, вероятно, уже хотелось выть, но тот судорожно курил, держа папиросу трясущимися руками. — Знаю, что, если культурно выражаться, произвел акт дефекации, но ты бы причину послушал. — А я слушаю, Даниил. Постараюсь не прибить тебя на середине. Не перебить, прости, оговорился, — и встал перед ним, скрестив руки на груди. Даниил попытался встать с койки, но Гаруспик преградил ему путь, ступив правее. Попробовал еще раз — все повторилась. Артемий щёлкнул запястьями, и увидел, что на лице бакалавра оттенок ужаса. Понял, что улыбается, как ненормальный. Адреналин в крови зашкаливал. Злится. Злится, но пока держится. Пытался же ты его по доброму. Вот схуяли баня покосилась, Тема? Успокойся. Иначе точно правду не расскажет, он же такой, змей изворотливый. По обреченному взгляду Данковского было понятно — или расскажет, все как есть, или вообще слова правды не будет. По нему заранее не угадаешь. — А ты… точно бить не будешь? — Посмотрим. — Хорошо, — он выдохнул, постарался успокоиться и сесть прямо. — Начну сначала. После того, как я провел экспертизу плесени в доме Исидора, где все ей кишмя кишило, я пришел в Омут и обнаружил, что… НЕТ, ТОЛЬКО НЕ ЕМУ В ГОЛОВУ!.. ПРОМАЖЬ! Удар. И кулак прилетел в стену, всего лишь в паре сантиметров от святой головы бакалавра. Тот как язык проглотил и вжался спиной в бетонную плиту, по которой прошла трещина. Зря ты. Ну на том спасибо, что промазал. Пару раз выдохнув, Артемий убрал кулак и выпрямился. Костяшки пульсировали, отдавали по сухожилиям и костям, а на каменной стене — едва заметная вмятина с парой капель крови. С руки бежала аналогичная, но в тумане Гаруспик даже не заметил. Отошел подальше. — Извини, вырвалось, — только тогда, когда сердце перестало тарабанить, спокойно сказал Бурах. И тут Данковский из бледного запуганного алкаша превратился в того, кем был обычно. Похмелье как рукой сняло: — Ты что, псих, что ли?! ВЫРВАЛОСЬ?! Да как такое может вырваться, мясницкая ты рожа?! — и он вскочил. Артемий, скрывая чувство вины, стоял, прислонившись спиной к еще теплому боку алембика, и наблюдал за тем, как беснующий Даниил открывает всевозможные шкафы и тумбы. — Где оно?! Где пальто?! — Андрей сказал, что ты его пропил. К слову о том, что ты с ним… — Да! И неважно это! — неожиданно для Гаруспика, Бакалавр слишком легко согласился. — Потом, Ворах, потом! Не пропил я пальто, я идиот, по твоему?! Больше слушай Стаматина, может, сам сколотишь лестницу в небо! — Ты что, совсем… — Нет, серьёзно, — Данковский вдруг резко остановился и посмотрел на Бураха. — И что ты будешь делать? Отчитывать меня? Мне жить осталось от силы пара дней. Ежу понятно, что эта эпидемия с нашими то полномочиями — верная смерть. И меня заперли здесь с вами. В мышеловке! Ты серьёзно считаешь, что я последние дни своей жизни потрачу на агонию поиска решения?! Вытоптаю всю степь, чтобы узнать, где же мне найти еще ереси, якобы крови, для твоей якобы панацеи?! Каины составили прогноз, мы обречены! Мы закончимся, как детский стишок, Ворах! И эта твоя «панацея» из очередной неизвестной сыворотки — лишь баланда, намешанная в самогонном аппарате! Я выбрал справляться со своим отчаянием алкоголем и беспорядочными связями, и ты не вправе меня осужд… А вот сейчас попади. Прямо ему в рыло. Удар. Четко в челюсть. Четко по Бакалавру. Он отлетел обратно на кровать. Скуля, схватился обеими руками за лицо, скрючился. Жалкий. Артемий взял того за шкирку, прямо как прошлым днем в кабаке, и поднес к своему лицу. — Тварь, вот ты кто. Я ведь сначала с тобой по хорошему хотел… — Гаруспик не смог сдержать гримасы отвращения. — Бейся с нами в агонии. Ты обязан биться с нами в агонии. Ты — треть всех наших сил. А если ты вздумаешь заниматься непотребствами, я лично из тебя выбью всю грязь. Я человек не жестокий, ойнон. Я вчера жалел бандита, который напал на меня. Но тебя мне не жалко. Сейчас же ты пойдешь в Омут и примешься за исследование моей настоящей панацеи, а к обеду я увижу уже готовую теорию о том, где нам достать еще Живой Крови. Я принесу все доказательства и лекарство инквизитору, мы спасем город и ты отсюда, сверкая пятками, уёбен зи битте. Я ясно выражаюсь?.. И тут, дверь в берлогу открылась. Артемий обернулся на проем, но не отпустил Даниила. Вскоре, с лестницы выбежали дети. Спичка нес в руках тушканчика, а Мишка семенила за ним следом. Они оба выглядели, будто на дворе не эпидемия, а действительно детский стишок. Мальчишка успел порвать брюки. — Смотри, кого мы поймали! — Спичка начал рассказывать, глядя только на тушканчика. Мишка пряталась за его спиной, испуганно глядя на то, как приемный отец держит местного «злого» врача за шкирку. — Мы хотели, чтоб Ноткин тоже нас счел в двоедушники, но он сказал, что с Хвостика на каждого из нас по полдуши, что так не годится и на двоих нам нужно минимум двое тарбаганчиков. А Мишка не хочет тарбаганчика, она хочет, чтоб ты поймал ей котенка… И тут Спичка поднимает свой взгляд. Разбитая губа, уже проявившаяся гематома на его челюсти и сбитые костяшки мясника ясно дали понять детям, что тут произошло. Они начали пятиться назад, но не отводили взгляда. А вот отвел его Даниил. — Стыдно стало? — скривился Артемий. — Даже им сейчас не страшно за себя. Больше за тебя. А тебе? Тебе не страшно за детей, только за свою шкуру. Взрослый мужик, называется. Тьфу ты… Спичка, попробуй сам ей котенка поймать. И держите его в Вагончике, у меня аллергия. Ты же старший, сам все знаешь. А у меня тут… деловые переговоры. Деловые переговоры не удались. Как только тушканчик спрыгнул с мальчишечьих рук и Артемий лишь на секунду отвлекся, Даниил, выкрутившись из чужой руки, побежал прочь. Растолкал детей, тяжело дышал. Дверь хлопнула. Ничего не оставалось, кроме как тяжело вздохнуть и понять, что я сам виноват. Он же был готов мне все рассказать, а я, мясницкая рожа, снова дал волю эмоциям. Пусть бежит, в принципе, совсем скоро мы будем спасены. Но слова противоречили делу: — Спичка, бегом за ним и следи, куда пойдет. Пойдет не в Омут — подойди и скажи, что я рожу набью ему и двоим Стаматиным. И опять я дал волю эмоциям. Ничему не учусь. Но если его не буду видеть вживую, может, мой кулак и не дотянется. Спичка кивнул и умотал, радуясь действительно взрослому поручению. А после Мишка принялась уговаривать Гаруспика, все-таки, поймать ей котёнка.

****

Даниил забежал в прозекторскую и тут же запер железные двери. Стоял, опершись о них руками, и все никак не мог отдышаться. Сердце тарабанило так, будто он выбежал прямиком из боен. Но в бойнях я знаю, что меня могло бы ждать. Насилие, кровь, первобытные понятия о том, кому жить, а кому нет. Но там… он просто мясник. Да. Как только мы почти впервые остались с ним наедине, он не преминул ударить. Чувствовал, что челюсть была вывихнута до сих пор. Тогда не заметил, сжимал зубы от боли и страха. А сейчас… сейчас она была наполовину отвисшей. Сзади подошли и положили большую руку на плечо. Такая же по размерам, как у мясника, но не такая тяжелая. — Ну что он? Данковский обернулся и мог лишь выдавить сдавленное мычание. Рубин сосредоточенно нахмурился. — Открой рот. Бакалавр послушался. Стах взялся за его челюсть: большим пальцем за дальний ряд зубов, остальными за скулу у подбородка, а другой рукой придерживал голову. Сначала повел мыщелковый отросток вниз, чтоб тот обогнул височную кость, а затем поставил на место, в свое гнездо. Глаза прослезились от такой резко начавшейся и тянущей боли. Все произошло за три секунды, но, казалось, длилось вечно. Попробовал подвигать челюстью. Чувствуется, как тянет связку, как она периодически выщёлкивалась и заедала. — Не жуй на этой стороне пока что, — вынес вердикт Стах, подошел к столу и сел за него, протерев лицо рукой. — Он тебя так? За что? — Не знаю, — Даниил сел рядом, взял из стаховской пепельницы недокуренную тлеющую сигарету и продолжил ее. — Куришь на рабочем месте? — Нет уже ничего, что должно быть стерильным. После того, как вернул тело Симона на место, только в бумагах на расходы больницы копаюсь. Обычно вы с Бурахом черную работу выполняете, — скривился он и глотнул кофе, на вкус напоминающий скорее горелый ботинок. — Не мог же он тебе за просто так по репе щелкнуть. Он идиот, конечно, но не настолько. — Сказал я лишнего. Culpa ut debitis . Неважно. Не хочу я больше об этом, — Данковский все ещё трогал рукой челюсть, проводил пальцем по скуле, на которой красовалась ссадина, наверное, сантиметров пять в диаметре. — Он сделал ее. Панацею. Из какой-то крови неизвестного происхождения. Лучше не буду пересказывать то, что мне его пиздюк наплёл. Понимаешь же? Может, я спасен. Но вряд ли он будет расходовать ее на меня… Стах задержался взглядом в пустоте. Затем встал, прошагал до холодильника (единственная, судя по всему, стерильная вещь в помещении), и достал от туда железный ящик, в который обычно кладут инструменты для стерилизации. Поставил на стол, открыл замок, и там в охлажденном виде была склянка жидкости похожего оттенка, как у Гаруспика в бутылочках. — Я два дня не выходил отсюда, — начал пояснять он ошарашенному бакалавру. — Не из-за того, что боялся Каиных. Сидел в обнимку с ружьем. То ли чтоб нечисть степную отстрелить, то ли себе, в случае чего, пулю в лоб вогнать. Уклад за мной охотился. — И ты мне не?!.. — А что бы ты сделал? — тот пристально посмотрел на Данковского. — Я никому не хотел говорить. Бурах узнал, до сих пор не понимаю, от кого. Гриф, что ли? Он два дня отстреливал их по ночам, лишь бы они меня заживо не забили. Забьют быстро, но зато ногами. Я вот что охранял. Бери ее и лечись, ты достаточно помариновал в себе эту бубонну. Даниил сначала смотрел на склянку, не отрываясь. Затем дрожжащей рукой прикоснулся к бутылке, повертел ее в руках. На ней был наклеен малярный скотч, а поверх него написано «Оно». Комок в горле. Неужели всему подошел конец?.. — Надо показать это мяснику, — одними губами произнес он. — Бери ее и покажи. Можешь выдать за свое изобретение, я просто хочу поспать эдак недельку. — Рубин устало присел на стул и оглядел панацею, словно нелюбимую дочь. Оно и понятно. Она ему чуть жизни не стоила. — И потом продегустировать не забудь. Петру не давай, тебе дороже, и завязывай с архитекторами водиться. Мне уже Лара говорит, что ты ведешь себя как «педераст». Цитирую, не осуждаю. Мне до фени, я просто хочу… — Да поспи ты. Я дальше сам, — на глазах собирались слезы. Стах будто наконец получил одобрение и заснул прямо головой на столе. Заснул мгновенно, с приоткрытым ртом, сопя. Его бритая голова пугала, пугала и его фигура — казалось, он даже повыше и пошире Бураха будет, — но сейчас он выглядел, как огромная упряжная собака, уснувшая прямо на дороге после двухдневного марафона. — Спасибо, Стах. Похлопал Рубина по плечу. Вылил кофе в слив. Докурил и опустошил чужую пепельницу в мусорное ведро. Слегка прибрался на столе. Но отчего-то притрагиваться к панацее боялся. А как она работает в смешении с таким количеством твирина? А если индифферентно? Voluntatem dei forte, а если мне станет хуже? Хотел сложить все еще грязный скальпель (он, что, вскрыться хотел, когда его оцепил Уклад? Или это еще Симоновская кровь?) в лоток для мытья и дезинфекции приборов, как вдруг тот вылетел из дрожащей руки и чуть было не приземлился прямо в голень Стаху острием, но Стах, приоткрыв один глаз, поймал его. За лезвие, правда. — Он туповат уже, не делай такое лицо, — Рубин невозмутимо кинул его в лоток для приборов. — А у меня сон чуткий. Чего вакцину не принял до сих пор? Ты не затягивай. — Не знаю… мне страшно, наверное? — Болеть страшнее. Сколько ты выпил твирина за эти дни? Рано или поздно появится толерантность, Даниил. И чумные пятна полезут по лицу, будешь ходить, заражать и тебя точно положат в театральную котомку с кучей таких же смертников, как и ты. Пей давай. — А если кому-нибудь нужнее?.. — Пей, говорю, — рыкнул Стах. Сразу видно, что они с Артемием, все-таки, не сразу начали собачиться, успели побывать друзьями детства. Повышают голос одинаково. — Могу для убедительности прописать по другой челюсти. Для баланса вселенной. — Для начала покажу Вораху. — Ну так вали уже. И свет выруби, — он передразнил местных детишек, уткнулся лицом в стол и засопел снова. Теперь уже, наверное, не проснется еще долго. Данковский выключил настольную лампу, подошел к выходу из ангара-прозекторской, и посмотрел на спину Рубина. Медленно вздымается. Долгожданный отдых. Вышел, и в глаза ударил солнечный свет. Зажмурился. Начинается светобоязнь. Нужно либо выпить твирина, либо панацею. Только сначала найти Вораха… И тут, в голове, словно многоликое эхо, заговорил женский голос: Он тебе враг, он нам всем враг, не иди, не иди, не иди, закончи все быстрее. Даниил помотал головой, ускорил шаг, и, кажется, галлюцинация отступила. Он слышал о том, что Песчаная Язва может выражаться в слуховых галлюцинациях, но, испытав это на себе, сердце и впрямь замерло. Он также слышал, что она может руководить действиями зараженного, но, вероятно, то уже байки. Пошел через склады. Мимо логова Грифа, мимо гаражей и полупустых бочек с сырой водой. Пошёл по рельсам прямиком до Машины. Интересно, а откуда все-таки Гаруспик узнал, что на Стаха охотится Уклад? И зачем Укладу это вообще было? Из-за вскрытия Симона Каина? Ему же все равно, он уже был мертв, а это спасло жизнь… ну, по крайней мере, мне. Все таки, варварские у них законы. Заболел Даниил действительно тогда, когда посетил дом Исидора. Еще даже до того, как болезнь распространилась на первый район. Скорее всего, он был либо нулевым пациентом, либо одним из первых. Вакцина еще даже в планах не была. То ли особая форма гриппа, то ли чахотка, сразу начавшаяся с середины. Врач сам себя не лечит, и он решил заглянуть к Рубину — единственному, как он думал на тот момент, врачу, заслуживающему внимание. Тот сразу вспомнил первую вспышку, и вспомнил, что Исидор, что был ему вроде отца, лечил ее отварами на основе твири. Тинктурами и мертвыми кашами. Тогда у Гаруспика не то, что лаборатории, даже ночлега не было, никто бы их не наварил. Потому посоветовал Даниилу твирин. Все одно, все твирь. И то ли непривыкший к твири организм столичного бакалавра виновен в успехе, то ли особо крепкий урожай в этом году, но настойка действительно задерживала течение болезни, оставляя ее практически в инкубационном состоянии с легкими симптомами — кашель и покраснение слизистых. Все. Для начала потребовалось выпивать по две бутылки, но с каждым днем доза для необходимого эффекта требовалась все больше. Запой был также очевиден, как и то, что бакалавр перестанет быть существенной разменной монетой для города. И никто кроме Рубина о болезни Данковского не знал. Хотел ли он все это, как есть, рассказать Бураху? Да. А потом… после удара в стену понял, что Артемий бы счел все это либо как жалость к себе, либо как халатное отношение к здоровью. Да, он бы всучил ему склянку панацеи, да, он бы позволил приходить в Машину когда угодно, если вдруг Бакалавр больше не воспринимает Омут как место, куда можно прийти. Он бы, может, и едой бы делился. Но какой ценой? Ценой страха? Да, Данковский его боялся. И затрещина по челюсти только подкрепила этот страх. Он тупой, он беспросветно тупой, и нашел вакцину одним из первых, возможно, даже первее Рубина только лишь потому, что слился мозгом с Укладом и играет против болезни по их правилам. Увидел странную яму посреди заброшенной деревни? Конечно, хлебни-ка с нее красной жижи! Может, засунуть ее в самогонный аппарат? Идея гениальная! Даниил бы сделал совершенно иначе. Возможно, потому ему бы и не удалось победить эту болезнь в принципе. Он дошел до огромных жестяных дверей Машинного цеха. Двери в подвал были едва приоткрыты, и он посмотрел внутрь. Тишина. Отсыпается, что ли? Вошел. Спустился. Никого… кроме странноватой маленькой девочки, ковыряющей пол. Почти как Ева, только та мраморные полы Омута обычно гладила. — Папа тебя увидит — папа тебя убьет… — протянула та, не глядя на «букуламра». — А где Спичка? — Да откуда ж мне знать? — нервно ответил ей Данковский. — А когда ушел? — Спичка пошел за тобой. Папа сказал, что за тобой надобно следить… — Да не про Спичку я!.. — привычно рявкнул Даниил, а потом вдруг, осознав, уже спросил, пребывая в легком шоке: — Что ты сказала? Нет, прости, что он сказал? Она отвернулась к стене, совсем не желая продолжать диалог. Что, его здесь теперь ждать? А если его сутки не будет? И к чему мне вообще это хвастовство — вот, смотри, я тоже могу, даже когда мой мозг уже наполовину сгнил от вашего «элитного» алкоголя! Я же потом со свету себя сведу, если изобретение Рубина выдам за свое. Я же… да я же сопьюсь просто без причины! И признаться в том, что это не я… нет, это слишком по мне ударит. Он спросит, мол, из чего? А я ему что? Beata stultica , это изначально звучало как полный фарс. Нет, я сейчас выпью ее и пойду… И вновь голос, от которого трещит в голове. Голос был женский, говорил на манер церковного распева: Не пей, не пей, другим же нужнее. Сам ты никчемный, никому ты не нужен, иди и умри, иди и умри, иди и умри, коли так. И тут двери резко распахнулись, в Машину вошел чихающий Бурах, а следом за ним семенящий Спичка. Сначала в полутемках не заметили бакалавра, а тот бы и рад спрятаться. И Гаруспик… нес котенка на вытянутой руке. Котенок двухмесячный, грязный и ободранный то тут, то там. Артемий прикрывал нос платком, а Спичка вился вокруг него: — Да говорю же тебе, он к Стаху пошел! — Да пусть чешет, пока пятки не отвалятся! Забирайте его и дуйте в вагончик, у меня сейчас лицо опухнет! Котенок пронзительно мяукнул, и Мишка вдруг оживилась. Она встала с пола и потянулась к нему руками с горящими глазами. Котенок вдруг выкрутился, поцарапав руку Артемию, и упал прямо в руки девочке. — Тьфу ты, кошак! — он встряхнул руку и тут же протер ее платком. Сообразив, что только что сделал, он выкинул платок куда-то на рабочий стол и прикрыл нос рукавом. — Давайте, валите с ним! Я реву уже из-за этого заморыша! — Его зовут не заморыш, а Буква, — серьёзно сказала Мишка, неся котенка на руках и потянула за собой Спичку. — Я покрашу его в тигру и он будет меня охранять. — Да хоть в узел его завяжи, унеси его отсюда! И руки с мылом после него! Как только дети ушли, Гаруспик со слезившимися глазами подбежал к умывальнику. Данковский еще больше вжался в темный угол, стараясь не дышать. Тот умылся, тихо матерясь то на русском, то на степном. Затем вытер руки и подошел к ящику. — Шудхэр бы этих животин… — ворчал тот, роясь в лекарствах. — Где они? Вероятно, ищет антигистаминные. У него и правда аллергия на кошачью шерсть? Думал, что это отмазка для детей. Судя по виду котенка, он был где-то на помойке. Ворах действительно занимался этим все утро? Бурах бросил один шкафчик и побежал к огромному стеллажу. Аналогично перекрывал полки. Переборов свой страх, Данковский подошел к уже перерытому шкафчику, едва покопался и нашел коробок, на котором печатными буквами написано ПРОМЕТАЗИН. Как из военного госпиталя. Он был в тылу врачом? Или прямо на фронте. — Кажется, ты это ищешь, — неожиданно для себя совершенно спокойно ответил бакалавр. Через строгие штаны на ногу давил бутылек с панацеей, обтягивающий карман. Только он про нее вспомнил, как чума в голове вновь запела, уже громче: Отдай ему, отдай, сам не пей. В глазах едва потемнело, но он старался не обращать внимания. Гаруспик вздрогнул от неожиданности, аж подпрыгнув. Это казалось таким комичным, почти смехотворным, что Данковский невольно заулыбался. Его так легко испугать? Он протянул таблетки Бураху, и тот, не глядя, проглотил сразу две. Внимательно осматривал подбитую челюсть Даниила. — Ты как давно здесь? — спросил мясник, и на его лице менялась гримаса удивления и серьезной оценки причиненного ущерба. — За минуту до того, как ты притащил Букву. — Кого? — он слегка изогнул бровь. — Котенка. Вроде отец, а детей вполуха слушаешь, — не заставляя никого томиться, Данковский вытащил из кармана бутылек с панацеей и поставил его на стол. Аккурат с двумя склянками, которую ночью перегнал мясник. — На тебе. Лекарство от сушняка. И лицо Гаруспика приобрело незабываемый оттенок: удивление вышло на первый план, даже перешагнуло его. Он, все еще держа в руках прометазин, не отводил взгляда от склянок, видимо, мысленно сравнивая банки. Он положил таблетки на стол, медленно прошагав к нему. Взял одну, взял вторую, сравнил визуально. Поставил свою на стол, открыл панацею Рубина и понюхал. Вероятно, его вакцина пахла больничным спиртово-неопознанным запахом, а вот вакцина, смешанная со степными травами, пахла чем-то, похожим на твирин. Уже нанюхался этого аромата вдоволь. — Это че? — ещё минуту поразмыслив, Бурах выдал ответ вершины гениальности. — Думаю, и без того понятно. — Где набадяжил? Из чего? Давно сделал, или сегодня? Рубину сказал уже? А Лилич? — вопросы сыпались одним за другим, пока тот все еще вертел в руках склянку вакцины. Данковский улыбался. В тоне голоса, наконец, почувствовал уважение. Было так больно разбивать эту иллюзию. И почему ему вообще нужно уважение Бураха? Что за странные абьюзивные отношения с коллегой? Слово перед строгим отцом, внутри просыпается блаженство при одобрении. Это игла, и на нее можно подсесть. Plus ultra заходить не следует, руби прямо сейчас. Давай. Незачем собаке хвост резать по частям, если можно отрубить его на корню. — Это не… — Да знаю я, что это не ты сделал, — Гаруспик вдруг скривился и поставил склянку обратно на стол. — Ты с утра пошел к Стаху, а я два дня до этого свой же Уклад резал, чтоб они его не закончили… как ты там говорил? Как детский стишок? И он мне не сказал, почему одонхе охотятся на него. И ежу понятно, к чему это все было. Долго собирался комедию ломать? — Только сейчас хотел закончить, — внутреннее благоговение как рукой сняло. — Стаху сейчас нужен отдых. Он мне сам сказал выдать панацею за мои заслуги, но я так грешить не хотел. Хотя, ты мне вряд ли поверил бы, Mendaci homini ne vera quidem dicenti credimus . Если бы это было бы правдой, конечно. — Почему же? В жертвенность Стаха я вполне верю. Не верю только в то, откуда у тебя совесть это признавать, — он стоял, все держа руки крестом на груди. — Он спит? — Спит. И если тебя еще интересует причина, почему я запил… — Нет. Нанялся в посыльные — так зубы не заговаривай. Они смотрели друг на друга. Было такое чувство, что у Бураха реакция неискренняя, напускная. Будто он просто уверен в том, что сейчас должен ответить именно так. Хочется по другому? А так неправильно, нечего из врагов друзей делать. Данковский глубоко вздохнул, откупорил бутылек с панацеей Стаха и уже хотел поднести его ко рту, как Бурах схватил его за запястье: — Ты чего делаешь?! Вон кабак, а это не трогай!.. — Отпусти! — Даниил сжался, но не мог и подвигать рукой. Бурах молча забрал вакцину, закупорил и поставил на стол. — Она нужна мне, какого хуя?!.. — Ого, а столичные мальчики умеют матерится? — Гаруспик съязвил и оттолкнул бакалавра, как нечто грязное и противное. — Иди давай отсюда, фунфырик. — Бурах, я заражен! Тот хотел его вытолкнуть за дверь машины, но вдруг остолбенел. — Я не ослышался? Во-первых, я уже не Ворах, во-вторых… — Да, это правда! Я пил, потому что твирин задерживает развитие болезни! — Данковский выпутался из цепкой хватки и, подбежав к столу, схватил панацею. — Стах делал ее для меня, никто, кроме него не знал, что я болен! Это он мне сказал пить твирин, боже мой, mini crede ! Я не говорил больше никому, тем более тебе, ведь вы бы меня заперли с остальными больными, и не посмотрели на то, что чума во мне не прогрессирует из-за твирина! Она говорит со мной, понимаешь?! Она сводит меня с ума! Артемий во время тирады все стоял, разглядывая жестикуляцию Даниила. Разглядывал, как диковинного зверя. Да, человек-аптека, не все мужчины должны либо стоять столбом, либо бить стены или людей. Слушай меня, и верь мне! Даже если твое неандертальское строение черепа не позволяет переваривать сложноподчиненные предложения. Гаруспик, видимо, так не думал. Вряд ли он вообще о чем то думал, наблюдая за Даниилом. Выглядел так, будто любовался плохой комедией. — Я считаю до трёх и ты уходишь. Нечего тут мне уши заговаривать. Совсем уже спился. Чума у него разговаривает. — Что?! Отдай мне ее! Он ее сделал для меня! — рявкнул Данковский и уже хотел подбежать и схватить склянку, но ощутил хороший толчок в грудь. Он отлетел к противоположной стене, сбив какие-то склянки, и они, разбившись, разлетелись на осколки и рыжевато-коричневую жидкость по всему полу. Наверное, какие-то тинктуры. Бакалавр потрогал грудь, и понял, что не может вдохнуть. Ударил точно в солнечное сплетение. На глазах тут же выступили слезы, он сполз по стене на пол, держась за грудную клетку. Рука невольно сжимала кожу. Казалось, будто разом бахнул и инфаркт, и перелом всех ребер. Беги отсюда, беги. Он тебе враг, я тебе — друг. Брось все и беги на мансарду. Встреться со мной, потрогай меня. — хотелось выть от боли, и от того, как пела Песчанка в ушах. Гаруспик медленно прошагал к Данковскому и присел рядом на корточки. Обеспокоенность выдавали только более расслабленные брови, чем до этого. — Дыши. Я не мог тебе ничего сломать. И спустя пару десятков секунд вдохнуть, все-таки, получилось. Со слезами, хрипом, но получилось. В полном отчаянии он посмотрел на Бураха и выдавил: — Я ни грамма не выпью и уже на следующее утро буду скручиваться от невыносимых мук на полу. Ты увидишь, я действительно болен. Прошу, сохрани хотя бы одну штуку для меня… Нет тебя, и нет меня. Мы вместе, а нам он враг, он враг, он враг, он ВРАГ! — Будешь в Омуте. Приду вечером, — Артемий помог ему встать. Осмотрел, увидел, что стоит вполне ровно, и выдохнул более спокойно. — Это не из-за тебя, а из-за Рубина. Если он действительно забаррикадировался в прозекторской из-за тебя, то я не имею права нивели… ниве… обнулять его труды, в общем. Гаруспик усадил того на койку и осмотрел челюсть. Увидел, что вправлена и сам себе кивнул. Внутри уже не осталась места злости, лишь беспросветное отчаянье. А если забегается и не зайдет? А если его пришибут где-нибудь на улице? И… Омут. Если Ева увидит его больным… это же ее разобьет. — Я не могу в Омут, Бурах. — Как это? Можешь. Не можешь идти — донесу, как ночью из кабака. Все равно идти в Собор, нам по пути, а у меня уже кости дубеют. Разминка не помешает. — Нет, ты не понял, — он постарался сделать такой честный взгляд, который не делал никогда. — Ева. Я не хочу, чтобы она видела… — Переживёт твоя Ева, главное, ее не зарази, — Гаруспик отвлекся и уже во всю подметал осколки на полу. Кривился, что-то бубнил себе под нос. — Она же дура дурой, подумает, что ты просто не с той ноги встал. Снова зажмурился от писка в ушах, от того, как ужасно болит голова и темнеет в глазах. И как поет ОНА. ИДИ НА МАНСАРДУ. Соединись со мной, я там, меня там много. ИДИ ЖЕ. — Я пойду к Стаматиным. Найдешь меня у Петра… — Неа. В Омут. Увижу у Стаматиных — убью троих. Считай, обманул ты меня, да и район заражен же, — он смел остатки стекла в угол комнаты, подумал, а затем прикрыл их мешком с травой. Просто прекрасно. Такая стерилизация помещения мне и не снилось. Не дай бог ему когда-нибудь придётся меня зашивать, или оперировать, еще чего похуже. — Задолбали меня они. И ты тоже задолбал. Проку от вас никакого, только жизнь мне отравляете. — Тогда просто отдай мне вакцину! НЕ БЕРИ, НЕ БЕРИ, НЕ БЕРИ, НЕ ПРОСИ. Я твоя, я твоя, а ты во мне, и я в тебе. Один жест Артемия настолько красноречиво показывал на выход из Берлоги, что, скрипя зубами, встать и пойти навыход все же пришлось. К черту все. Умру вместе с Петром. Иди на мансарду, ты почти у меня, ты почти со мной, и мы почти вместе. И Андрей рядом с могилой Фархада построит нам по надгробию. В честь Петра, наверное, что-то грандиозное, а мне, так, камень из степи присобачит и украсит бантиком. Вышел из Машины. На улице неприятно капал дождь, залезая за шиворот. Деловые переговоры не удались, лучше бы хлебнул вакцины прямо в прозекторской. Рубин, как и Бурах, не сговорчивый тоже, но он живет в более реальном мире, чем этот степняк-мясник.

****

— Три часа дня. Должны были явиться в полдень, — инквизитор писала что-то за столом, что выглядел таким маленьким, по сравнению с великолепием Собора. — Хорошо подмечаете детали, — Бурах прошел все расстояние между ними и присел на стул напротив. — Приходить не хотел, но есть повод. — Повод? — Хорошо, спрошу прямо, — он сложил руки в замок и постарался незаметно нащупать на груди склянки с панацеей. Еще теплые. — Какова вероятность от одного, допустим, до пяти, что в ваших сегодняшних отчетах будет фигурировать Данковский? Точнее, насколько его там будет много? Она показала легкую ухмылку. Глаза ее не улыбались никогда, либо настолько редко, что это может увидеть лишь Собор, за стенами которого она скрывается. Тяжело. Но держаться прямо можно. Инквизиция пугала многих, практически всех, кто в своем уме, а кто был не в своем — это дело рук инквизиторов. Они их такими изготовили. Артемий отчего-то держался перед ней лучше, чем те, кого знал (в особенности Бакалавра). Видимо, таглур Бурахов обладает внутренним стержнем. Храбрость на границе с тупостью, любовь на границе с ненавистью, доброта на границе с… наивностью или жестокостью? И тем, и тем. Инквизитор. Чрезвычайный комиссар. Единственное истинное преступление — это предательство. А предательство — это смерть. Казнит людей за измену и обман. А сама она предала и себя, и народ, и Бога. Аглая Лилич. — Вряд ли вам известно, Бурах, — она отложила ручку, записи, и внимательно посмотрела на доктора, — но вероятность не может превышать единицы. Быть меньше нуля, разумеется, также не может. Единица, Бурах. Сто процентов, sed lex . Она смотрела на него так, будто уже разбирала по винтикам. Срезала визуально часть фигуры и читала. Чет или нечет? — Вам, кажется, неизвестно, что между цифрой «сто» и «ноль» существует целых сто цифр. — Числа, не цифры. Не сто чисел, а девяносто девять, — она сделала какие-то пометки у себя в бумагах. — Мысль я поняла, но… — Что? — Нет. — Что — нет? — Бурах сжал кулаки и постарался успокоиться. Это моя вина. И она в том, что я, взяв на себя ответственность за врача-невротика, сейчас дискре… ди… подставляю его ненароком, в общем. — Нет, Бурах. Все еще сто процентов. Все еще единица. И Бакалавра будет много в моих отчетах, — она встала из-за стола и начала медленно измерять шагами пол от витражного окна до витражного окна. — Без вины виноват, хотите сказать? Я, вроде как, за окном наблюдаю эпидемию. Пир во время чумы. Что у вас в кармане? — Любовь во время холеры, — огрызнулся Артемий, вытащил две склянки и поставил на стол к Аглае. Одну, рубиновскую, решил держать при себе. Она вдруг, будто резко забыла о Бакалавре. Села за стол, рассмотрела две идентичные склянки. Кроваво-красная жидкость плескалась в них, но была гуще, чем кровь. Она тут же пометила что-то в бумагах. — Дурдом, — вдруг, она поставила одну бутылочку к другой и оперлась лбом на ладони. — Да вроде, всего лишь моя обещанная панацея. — сказал Гаруспик и добавил с нажимом: — Всего лишь. Сказал же, за ночь управимся… — Генералу Пеплу скажете то же самое. Слово в слово. Он в пути, — она вышла из-за стола и снова, но уже более нервно начала мерить Собор шагами. — Какова вероятность от нуля до единицы, что они не ударят по Городу? Какова вероятность того, что Блок не сочтет это место, и меня впридачу, еще одной язвой на карте Страны? — Нуль. Они едут сюда без санитарной помощи. А у нас тут чума и холера, — Артемий присел на край стола. — Это самоубийство. — Нет, это убийство, — она вдруг начала перебирать бумаги и злобно швырнула их на пол. — Дрянь. Нет. Нас всех сюда послали на смерть. Меня, бакалавра, генерала — всех хотят убить. Убийство — это предательство, а предательство — это… — Смерть? Кому, Властям? Не думал, что вы скажете такое… Ее злобный взгляд переместился с отчетов для властей на Бураха. Взгляд строгий, как мазок кистью мужской рукой, свирепый, как молчание. Она вдруг подняла с пола один из листков. Держала его в руках брезгливо. И показала его на вытянутой руке Артемию. …116.2320. 19.09.192#,: Сфера. Разрезана сквозь ось. Четыре б. Т. Разговор с А. С. Заказал одну б. Т. для М. Н. 116.2350. 19.09.192#,: Тридцать три с половиной. Выходит вместе с А. Б. Пощечина, встряхивание, пощечина. Выходит А. С. Вода в лицо. На плече у А. Б. 117-113. 0430-0755. 20.09.192#: Разрез + краткое + ломать. Вышел из 117МАШИНА. Прошелся вдоль рельс. Зашел в 113АНГАР? Разговор с С. Р. 113-117.0835… Только спустя несколько секунд Бурах смог уловить хотя бы приблизительный смысл написанного. Слежка за Данковским. В документе описан вчерашний вечер и часть после того, как Данковский ушёл из берлоги. — Вот. Принесете к вечеру канистру вакцины, и документ перед приездом Пепла обратится в пепел. Помните, что Блок бакалавра вашего жалеть не будет. — Да как я!.. Гаруспик почувствовал, что спина похолодела. Она бы не дала иных вариантов, решений. Может, она делает это и из отчаяния и вовсе не собирается доносить на бакалавра — даже пьющий врач может понадобиться в городе, если как следует его… того. Да, она вполне делает все из-за этого, учитывая, что она действительно в опасности не меньше, чем город. Но ведь не согласись на ее манипуляцию — из того же отчаяния и отдаст Блоку. Может, понадеется, что не спалит ее дотла вместе с этим городом. Путь в бойни Оюн откроет лишь послезавтра, а там… Всяко, до вечера он не успеет. Вряд ли. Она права. Они едут на верную смерть, это убийство. Отправить военных без санитарной помощи в город, что кишит эпидемией — убить. Им не будет дела до отдельных людей, до Данковского тем паче, раскол в армии произойдет быстрее. Где грызутся две собаки, туда третьей не встрять. Аглая молча положила перед Гаруспиком на стол отчет о слежке за Данковским. Затем достала папиросу и пошла по направлению из Собора. — Помните, что на вас аналогичный документ. Не советую тянуть руки к чему-либо на столе, — она шла медленно, стуча низкими каблуками, с абсолютно прямой спиной, привычно держа одну руку за спиной, а другой уже прикуривала себе. Курит в Соборе. В ней точно нет бога. Затем, перед тем, как шагнуть к высоким дверям-ставням, добавила: — Везет, как субботнему утопленнику. Ему везет, Бурах, а вам нет. И вышла, хлопнув дверью. Где же у неё глаза? В Соборе даже дыхание слышно, а уж им и «конспект» вести надо. Ни росчерка карандаша, как на бумаге о Бакалавре, ни дыхания он не слышал. Осмотрел стол, не удержался. Ничего особенно — какие-то типичные инквизиторские шифры в духе «разрез + краткое + ломать». В заглавии нет букв, одни цифры или инициалы. На одном из листков Бурах увидел список: ЗАВТРА. ЧЁТ + ПРЕДАТЕЛЬСТВО. «ПТИЧКА» (ГОРДЕЕВ ?) МОРОК Д. ГОФМАН А. НЕРЧИК М. «КИСКА» (?) «БАТОН» (ФРЕГАТОВ М.) «СОСТАВ» (?) САБУРОВ А. СТАМАТИНЫ П. А. ДАНКОВСКИЙ Д.? Последние имена были вычеркнуты. Гаруспик выдохнул. Что это? Список на казнь? Нерчик? А бармена то за что? Предал кого-то, судя по надписи. Нет, плохо верится. Было видно, что он беспокоился за Данковского, своего завсегдатая. То, что «начальник» не любит вид крови на полу в своем детище — явная ложь, у Стаматина кровью пропитано и сердце, и кулаки, и, не удивлюсь, если Многогранник тоже. Защищал «дохтура», хотя боялся меня. Вытерпел мой взгляд, хотя его я уж точно пугать не хотел. Жалко Марка. Поднимал мне цены на урожай. Умный парень, знает, что доктора кормят только деньги. Уже была казнь или еще нет? Надо будет сказать Андрею, спрячет, может… да вряд ли. Ему проще найти такого же, даже на лицо похожего. Все они, утописты, такие. Бурах помрачнел и… сунул лист в карман. Не следит за ним никто. Когда она врет, она слишком ровно говорит. Она слишком ровно держится. Да даже если и за ним следят, двух докторов в один день не казнят. Но… Данковский уже вычеркнут. Это она его зачеркнула, пока сидела и слушала Гаруспика? Лгунья. Предает свои же убеждения. Не хочется думать, чем же вызвано такое особенное отношение к Артемию. Модуляции голоса у вас, говорит, интересные. Нет. Просто мне интересны люди, а не фанатичное соблюдение принципов. Гаруспик обернулся. Удостоверился в том, что та возвращаться не спешит. Ну как отец, прямо. Пиши, говорит, сочетания трав, а самому вдруг резко понадобилось выйти из комнаты. А я — в шпору глазами. Специально они оба это сделали. Оба хотели посмотреть, обману ли я их. Обманул одного, обману другую. Ее линия все равно обрывается, а истончилась она еще пять лет назад. У Данковского она спутана в клубок. И я не знаю, есть ли там у нее конец, или она уходит глубоко корнями на дно бутылки. Взял листок с отчетом о бакалавре, сунул его туда же, где находится лист с именем Нерчика и пошагал из Собора прочь. Большие песочные часы под куполом завершили свой очередной оборот. Близится вечер.

****

Со скрипом в ступенях, в полной темноте, с раздирающем грудь кашлем и со слезящимися глазами Бакалавр поднимался на мансарду Петра. Тремор рук, кожа становилась более сухой и каждое прикосновение уже начинало отдавать болью. Зашел без стука. Его и так здесь ждут. Я тебя жду, я же твоя. Соединись, войди, стань мною, стань мною. Петр сидел на полу, перемотанный в тряпье, опершись спиной на холст с одним из чертежей то ли лестницы в небо, то ли Многогранника. Андрей, будучи с защитой на лице, сидел на диване и, склонив голову, смотрел в пол. — Я останусь? — неуверенно спросил Даниил. — Маску надень, придурок. Знаешь же, — Данковский сначала поколебался, но решил пока не выдавать себя. Зачем? А черт его знает, крайняя степень отчаяния не давала нормально соображать. — Ну че там, с Бурахом? Вправил тебе мозги? — Хуже. Бакалавр сел рядом с Андреем и приспустил маску, чтобы показать ссадину на половину челюсти. Тот скривился, сжал руки в кулаки, но тут же расслабил. Он устал. — Как увижу, набью морду… — Не надо, — отмахнулся Данковский. — Он прав был. — А ты его бил? — Нет. — Значит неправ, — Андрей услышал, как брат хрипит, и подбежал к нему. — Чего тебе, Петруш? Воды? Сейчас. Он подошел к кувшину, налил стакан воды. Жестом предложил Даниилу, тот отрицательно качнул головой и все смотрел на Стаматина-младшего. Видны были лишь его глаза, и они были до холода в костях мутными. Он все смотрел на бакалавра, пытаясь разглядеть. — Даниил?.. — Да, это я, — Нет, это я, это я, это я. Я в нем и я в тебе. Ложись и засни рядом с ним, я приду, укрою тебя, заберу с собой. Скривившись от противного голоса в голове, Данковский забрал кружку у Андрея, подошел к Петру и сел перед ним на корточки. Отогнул тому край ткани, закрывающей рот и приставил кружку к губам. Тот потянулся, попил и с огромными усилиями проглотил. И то, жидкости было очень мало. — Как ты? Лучше от антибиотиков? — Я заражу… не подходи близко… — на его глазах наворачивались слезы. В его рту было так сухо, что было видно потрескавшийся язык, но пить он не мог. Кожа трескалась, выглядела, словно осыпающаяся глина. Это я, это облик мой. — Ты… еще пьешь в кабаке?.. Сидишь там?.. Где я сидел?.. И Данковский почувствовал взгляд, уперевшийся ему в затылок. Петру остались считанные часы. И, сам не зная, почему, бакалавр заплакал. Без содрагания, без истерики и даже всхлипываний, слезы просто потекли по щекам. Это от того… что я боюсь закончить так же? Я ведь не сентиментальный и никогда не считал кого-то близким мне человеком. Нет, это не из-за меня. Я просто не хочу, чтоб он так заканчивал. Если не мне, то панацея нужна ему. Особенно ему. Таких людей, как он, больше нет. Даже Андрей не такой гениальный. Закончи со мной, Даниил. Я тяну к тебе руки, а ты их коснулся. Я скоро тебя обниму, обниму, обниму. — Нет, я больше не пью, — через боль он заставил себя улыбнуться и видел, что улыбка тронула и едва открывающийся рот Петра. — Гаруспик… в общем, вакцина скоро будет готова. Ты поправишься. — Нет… лучше… себе оставь… — и тут сердце пропустило удар. Но откуда он знает? — У тебя… еще вечер и ночь… Утром я приду к тебе, обниму, обниму, обниму тебя. Я совсем близко, я почти рядом. — Что это значит?! — Андрей широкими глазами подошел к ним. Присел рядом и обратился уже к Даниилу: — Это так бред выражается? Это же бред, да? — Я не знаю… — Данковский старался не смотреть Стаматину-старшему в глаза. — Петр, отдыхай. Тебе нужно поспать. Тот безучастно кивнул, и Даниил натянул ему повязку обратно на лицо. Помог Андрею переложить его на постеленные рядом два матраса, сложенные стопкой, чтоб было мягче. Ткань в разных местах окрасилась в красный. Видимо, кожа полопалась до слоя жира и мышц. Андрей отвернулся и подошел к окну. Он выглядел не лучше, но признаков заражения не было видно. Это так его убивает состояние брата. Бакалавр встал рядом с ним, также глядя в окно. Район снова заражен. Снова непонятные черные хлопья в воздухе, даже окна не открыть. Все умирают за считанные часы. Петру помогают лишь антибиотики, Данковскому — твирин. Но тот не пил уже больше двенадцати часов. Время близилось к ночи, уже стемнело. — У тебя кожа треснула, — Андрей обреченно погладил Даниила по щеке в месте, где кожа окончательно иссохлась. А затем рывком подбежал к дивану и сел, будто не зная, куда себя деть, — Ты охрип. Ты кашляешь, я тебя еще с конца улицы слышал. Учитывая, что окна у нас закрыты и все снаружи орут. У тебя начали заплывать глаза. Вон, на лбу нарыв появился. А еще ты трезв. Ни капли в тебе не вижу. Я мог догадаться и раньше. Он лбом упал себе в руки, и Данковский не нашел ничего лучше, кроме как сесть рядом и погладить его по спине. Андрей не стал скидывать руки, но и не спешил вообще как-либо реагировать. Так они и просидели около десяти минут. Оба не слышали тяжелого дыхания Петра. Оба поняли, что он уже не издает ни звука. Оба боялись его проверить. И тут… Судорожный кашель разрывал глотку Даниила. Андрей вскочил, принес ему воды, но глотать не получалось. Я ТУТ. Я РЯДОМ. ПРИНИМАЙ ЖЕ МЕНЯ, принимай, принимай, принимай. Я не враг, я не враг, я не враг. Началось. Бакалавр обессиленно упал на диван. Андрей поднес к его лицу платок. Кашель, разыгрывающий легкие. На платок изо рта Даниила попал сгусток почти черной крови. Слышал поток брани Андрея, но вскоре она затихла. Он обессиленно сел рядом и положил тому руку на плечо. — Я сбегаю к Бураху, ладно? У него по-любому есть таблетки. Задержим твою болезнь, пока он панацею не… Он враг, менху — ВРАГ, я друг, я друг, я друг. — Да есть уже панацея! Он не верит, что я болен! — еще один приступ кашля. Данковский согнулся вдвое. — Тьфу ты… за Рубиным иди. Он на складах, в прозекторской, а она около… в общем, спроси у Грифа, тебе покажет. — Погоди, что?! Панацея ЕСТЬ?! И ОН НИХЕРА НЕ ЛЕЧИТ НИ ТЕБЯ, НИ БРАТА?! Андрей посидел еще с полсекунды, обрабатывая информацию, затем вскочил, пошел быстрыми шагами к выходу, зарядил кулаком по стене, проломив ее насквозь. Вам стены чем сегодня насолили, психи комнатные? Стаматин-старший, отдышавшись, побежал вниз по ступеням. Слышал, как в несколько прыжков пересек весь пролет, как хлопнула дверь. Послышалось шебуршание на матрасах по соседству. Петр перевернулся на другой бок. Ты дома, ты здесь, я смерть, ты мой. Ты мечтал же об этом все эти годы. Обними же меня. Даниил вымученно улыбнулся и почувствовал, как пошла трещина по коже от уголка губ до уха, пересекая ссадину от мясницкого кулака.

****

— …А он мне говорит: не подходи ко мне, Маргаритка. Я и не подошла. А он потом говорит: не приходи ко мне больше. А я ночью пришла, он и не узнал. А вот недавно, кажется, три дня назад, он мне говорит: вернусь, как всегда, за полночь. А я и жду его до сих пор. Не вернулся. Ева говорила нараспев, поглаживая мраморный пол. На ее щеку собралась пыль, прилипая к слезам. И эта пыль смывалась новыми солеными дорожками. Омут тихой вибрацией отзывался в сердце. «Не плачь, милая, из-за чужака.» — Как же не плакать, Фархад? — она села на колени, совсем по детски ее ноги разъехались. Подолом наряда утерла лицо. Волосы давно не собирала в прическу. — Сколько ждать его? Омут пульсацией погладил ее по сердцу. Она посмотрела в дверной проем, куда ведёт лестница наверх. Туда, где комната Данковского. Она скучала по многим. Скучала по людям, скучала по домам, по птицам, по детским стихотворениям, по запаху папирос и алкоголя, по ножам, острым, как бритва, по снегу и цветам. Но так, как ждет она Даниила, она не ждала никого. Ева встала, шаркая ногами по мрамору. Ногой задела книгу. Посмотрела вниз. Присела на корточки, подцепила порванный переплет пальцем. «Alie quidem dei sunt immortales . Д. Данковский.» По щеке прокатилась слеза. Она взяла книгу, прижала ее к груди, как котёнка, и забралась на мраморную полку. Поджала ноги к груди, оперлась лбом на коленки и, зажимая в руках книгу, заплакала. — Фархад, а как это так жить, и чтобы не умереть? — говорила она шепотом сквозь слезы. — Мне снился сон… мне снова снился сон… «Знаю, милая. Не плачь. Душа человека бессмертна.» — гудел Омут в суставах, нервах и крови. — «Я знаю твои сны. Я трогаю их каждый раз.» — Какие они?.. «Были больше шершавые. Когда ты смотрела в степь, на ощупь были точно шершавые» Она выдохнула с замиранием сердца. Оторвала лоб от коленей, посмотрела сквозь стены. Ева умела так делать — нужно представить, что стен нет, и где-то далеко, по вымощенной гранитом дороге, к тебе идет уставший доктор с тяжелым грузом на сердце. — А сейчас? «Гладкие.» Она сглотнула и улыбнулась. И тут, в дверь раздался стук. Это не Даниил. Даниила она слышит издалека. Это и не кто-то с Моста. Что-то чужеродное, громоздкое, кровавое, тянущее, рваное, сшитое. — Мясник! — крикнула она, и ее голос чуть не сорвался на последней букве. Чувствовала, что человек поколебался: этот крик был приглашением войти или пойти вон? Но тут она постаралась себя приземлить. — Заходи. И снова голову в колени. Ничего не видно, но глаза ей были не нужны. Чувствовала медные, тяжёлые, горькие шаги. Чувствовала запах сердец и почек. — Бакалавр у себя? — спросили ее низко, грубо. Он почти рычал. — Нет… — она поняла, что еще пара слов и расплачется. — Хочешь послушать мой сон?.. И оторвала голову от колен. По ее щекам текли невесомые, почти несуществующие слезы. Волосы путались, залезая в глаза и рот. Ступни были грязные, в Омуте без бакалавра оседает пыль. Или это от того, что она так часто плачет? Она не знала. Она боялась мясника до остановки сердца, но чувствовала, что сейчас он будет ее слушать. Он готов к ней, и она расскажет. Бурах, тем временем, чувствовал, что странный клубок нитей клубится в сердце. Он вдруг потрогал себя за грудь, будто бы и впрямь съел катушку кетгута. Нет, на месте. Но почему тогда… все так странно? Ева сидела совсем разбитая. Вот что странно. Раньше она беззаботно лежала, созерцая, или гуляла по обсерваториями медленными шагами. Только он проходил мимо, как она застывала и смотрела на него, не моргая. А теперь… теперь она будто желает быть с ним рядом, но боится. Нет, она желает быть рядом хотя бы с кем-то. Одиночество Гаруспик чувствовал за три километра, но… — Я правильно понял, что его тут давно не было? — она не ответила, опустив взгляд. Как к тебе подойти, чтобы не ранить? Я был слишком легкого мнения насчет тебя, Ева Ян. Возможно, так действуют чары Омута. А возможно, ему она и впрямь показалась такой хрупкой, какими могут быть только крылья бабочки. Она держала в руках какую-то книгу. Не видел толком названия. Однако, ее пальцы сжимали переплет так крепко, что можно было смело предположить, что это одна из работ Данковского. Так бы меня кто-то любил. Ни за что. Просто так. Данковского ведь не за что любить, а она его любит. Лара раз за разом ищет причины меня полюбить, находит, а потом расстраивается. Оно и понятно, она наша, а не утопически-неземная. Но Ева… она даже причин не ищет, чтоб его любить. Просто любит. Любого. Наверное, я сейчас ему завидую. Гаруспик хотел подойти к ней ближе, но она сжалась. Он осмотрел свою мясницкую робу, и понял, что она ее только пугает. Кровь плохо отстирывается, особенно, когда ты давно не видел даже хозяйственного мыла. Отстегнув все ремешки, Бурах скинул буро-зеленую спецовку и остался перед ней в небесно-синем свитере. Ощущал себя даже… каким-то голым? Будто форма мясника служила ему и защитой, и барьером от внешнего мира. — Теперь я не мясник. Давай познакомимся заново. Я Артемий, я врач. Я помогаю людям. Давай… и тебе что ли помогу, чем смогу, — он нерешительно протянул ей руку в рукопожатии, и вдруг, она подала ее так, как будто он собирается галантно поцеловать ей ладонь. Бурах растерялся. И тут он просто сжал ее тонкие пальцы, как бы «здороваясь». Не успел он подумать о том, что вдруг сделал что-то неправильно, как она улыбнулась. — Я Ева. И я… — она вдруг замолчала и нахмурилась. Решила не продолжать. — Так ты хочешь?.. — Давай поговорим. Но… не здесь. На меня как-то давят эти стены, — он видел, как она удивленно окинула его взглядом, и, наконец, убрала свою ладонь из его руки. — Хочешь прогуляться? На улице сейчас тепло. Земля греет, твирь цветет. — Меня еще не звали гулять, — она была словно из другой вселенной. Неземная, не сказать, чтобы глуповатая. — Хорошо, пошли. Только недалеко. Я не могу оставить это место. — Понимаю. Спускайся. И может, оденешься?.. — А разве я голая? Она спустилась, и то ли перевязка, то ли свалявшаяся накидка покрывала только ее грудь и лобок. Бедра, живот, даже ребра были голыми. Вся одежда-тряпка была разноцветная, из разных материалов, будто она собирала свой наряд из того, что попадется под руку, лишь бы скрыть гениталии. Единственное, на руках были перевязки и на ступне носок. Вторая нога была босой. — Хотя бы… обувку какую, что ли. Кофточку. На улице тепло, но не лето же, — она смотрела внутрь него, и ему стало не по себе. Он заметил, что нечто в комнате было закрыто огромным красным полотном. Подойдя поближе, он сорвал полотно и увидел, что под ним было деревянное пианино. То ли белая, то ли бежево-серая краска облупилась, и была золотая гравировка «Сонная группа. P. et А. gemini». Переведя взгляд на Еву, он понял, что она не изменилась в лице. Сейчас она разрешала ему трогать все в этом доме. Она его впустила в себя. — Играешь? — тот кивнул на пианино. — Нет. Это Фархада. Я накрыла, чтобы не плакать. Небольшая капля холодного пота пробежала по затылку. Вчера ночью, собирая сечь и твирь на кладбище, он наткнулся на огромный могильный памятник. Большая, скошенная прямоугольная плита, окруженная такими же по структуре столбами. На ней был рисунок глаза и эпитафия: «Здесь лежит Фархад Самый упрямый из зодчих Этот памятник мы построили на прекрасном фундаменте От безутешных собратьев по цеху P. et A. gemini» И холод пробежал по спине уже во второй раз. — Вы… были вместе? — нерешительно спросил тот, все также держа в руках красное полотно. — Нет, — она подошла ближе и коснулась пальцами пианино. — Шершавое. Он умер давно. Я его не знала. Но я его знаю лучше всех. Это благодаря ему существует Омут. Если бы не он, мне было бы холодно и страшно. Он мне имени своего настоящего не говорит, представился чужим. Ничего не понимаю. На могиле же «Фархад» написано. Ах, да, ее же возводили Стаматины. Ну их, блаженные деятели искусства. Гаруспик решил не выяснять. Все таки, сейчас его заботил не покойный архитектор. Он накинул полотно на Еву, подвязав сверху и снизу. Стало похоже на что-то в ее стиле, но более теплое. Наверное, сгодится. Она осмотрела себя, и вдруг ловким жестом скинула второй носок и бережно положила на пианино. Распустила до конца почти распутавшуюся прическу. Встряхнула волосами, и они легли ей на лицо. — Я красивая? — спрашивала она совершенно серьёзно. — Да. Твоему другу со второго этажа повезло, — совершенно серьезно ответил он. И нерешительно взял ее под локоть. — Пошли. Расскажешь мне про свои сны. Все равно исследования без твоего друга-алкоголика стоят на месте. Вся надежда на Рубина. — Рубин — это камень такой драгоценный? У меня было кольцо с рубином, сережки, и ожерелье… — она доверилась его сильным рукам. Вместе они вышли в ночь, и она нерешительно наступила босой ногой на голый гранит. Травяные невесты тоже ходят босые. Наверное, у девушек другие ступни, более… правильные? Мы ведь не ходили в обуви до того, как начали обматывать ноги в лапти. Я бы давно замерз. А она, вон, какая правильная. — Да, камень. Самый драгоценный в нашем нынешнем положении, — усмехнулся Гаруспик. Рубину что ни день, то работай. Вон, недавно чуть его Уклад не порешал за слишком фанатичное отношение к своей профессии. «Прощай, Маргаритка. Возвращайся скорее,» — Омут в последний раз отозвался гулом, и затих. Ева обернулась и ощутила себя предательницей. — Прости, Фархад. Пока, — она помахала Омуту рукой и поймала на себе пристальный взгляд шокированного Гаруспика. Он не понимает меня. Он другой. Но… наверное, я ошибалась. Он хороший. Позаботился обо мне, прямо как Фархад когда-то. Хочу чего-нибудь попить и поплакать, в горле пересохло.

****

Они не прошли и десяти шагов по площади Мост, как Ева заявила о том, что ей хочется плакать. Артемий не переставал контузиться от каждой ее реплики. Не отвечая ни на один вопрос, она спустя несколько минут увидела колонку с водой и рванула босыми ногами к ней. Конечно, бежала она так, словно парила. Но дергать кран было бесполезно — колонка сломана. Недавно этот район входил в число зараженных, и обезумевшие люди переломали все источники хорошей, не сырой воды. И она расплакалась. Сломанная. Но хорошая. Колонка или Ева? Артемий подошел, достал гаечный ключ из кармана брюк, подобрал с пола открученные гайки и прикрутил их на место. Подергал кран — вода снова льется. Ева вдруг перестала плакать и посмотрела на него, будто тот на ее глазах возвел еще один многогранник. — А как ты?.. — совершенно потеряв дар речи от такой, казалось бы, простой вещи, спросила она. — А что, Даниил так никогда для тебя не делал? Не понимаю правда, почему плачешь, — он сунул ключ обратно в карманы брюк, достал засмоленную папироску, которую тайком подобрал после того, как ее злобно выбросил Стаматин, чиркнул спичками и прикурил, сев на скамейку после колонки. — Я постоянно Ларе чиню у «Приюта» колонку. Она пусть не плачет, но искренне расстраивается, когда мракобесы начинают ломать все подряд. — Ты любишь Лару, — сказала она с тенью огромной грусти, набрала воду в ладони и попила. — А я для Даниила сны охраняла. Конечно, ты сделал куда более полезную вещь, чем я. Даниил говорил, что я, ну, такая… Кто же ее так сломал, интересно? Неужели Даниил? Вряд ли она сама сломалась. Похожа на травяную невесту, да только их Одонхе укрощают, готовя к жертвоприношению. Приносить ее в жертву, надеюсь, никто не собирается. — Такая — это какая? Она села на скамейку рядом с ним. Заправила волосы за уши и поджала пальцы на ногах. Ей все равно холодно. — Ну… такая… незаконченная, — улица ее будто отрезвляла. Она перестала смотреть в пустоту, перестала прислушиваться к теням и перестала так судорожно прикасаться к стенам. Ей будто стало легче дышать. — Но пусть так думает, ему так легче. Я то все про себя знаю. Я знаю, что я всего навсего никчемная. Он смотрел, как она постепенно начинает преображаться. Уже нет тени на лице, сидит она свободно, пусть и замерзла. Но слова… Ее слова до сих пор удивляют. Раньше она действительно казалась легкомысленной, «незаконченной», но уж точно не никчемной. Сейчас… нет, Бураху сложно было осознать ее натуру. Но пусть он ее не понимал, он знал, что нужно побыть с ней рядом, пусть на это и сгодился больше бы бакалавр или близнецы-архитекторы. Ведь он чувствовал, что ее линия скоро оборвётся. Эта линия болезненная, рваная и ведёт она к Собору. Те трое ее не увидят, не почувствуют. Артемий чувствовал, что никто никогда не фокусировался на ней сильнее, чем как на красивом и диковинном предмете интерьера. — Что тебя связывает с обсерваторией? — спросил он. — У «обсерватории» есть имя, «человек», — она улыбнулась, и впервые посмотрела ему прямо в глаза. Действительно, чем они дальше от дома, тем больше она будто начинала пребывать «в своем уме», даже способна на язвительность. — Омут — это мой дом. — Но ты… меняешься, когда отходишь от него. — Тебе кажется. — Нет, не кажется. — А вот и кажется! — она вдруг покраснела и вскочила. — Просто там… то, что мне дорого. — Понял. Бакалавр. — А вот тут тебе еще как кажется. Больше, чем до того. Она снова села рядом, закинула ногу на ногу и оперлась на коленку локтем, подпирая подбородок. Вероятно, ей между двадцатью и тридцатью, толком не разберешь. Красивая и невесомая, у таких нет возраста. Но поведение ее было не лучше маленькой и капризной девчонки в такие моменты. В остальном она… больше пугала, но Бурах предпочел забыть, как она говорила о давно покойном Фархаде так, будто успела его застать и даже влюбиться. И узнать «лучше всех». — Я думал, ты его любишь, — Артемий перестал понимать их взаимоотношения. Какие-нибудь «платонические» или «свободные», что считается практичным и модным у Утопистов. — Я многих любила. Особенно Андрея. Особенно Юлю. Особенно Даниила. Особенно Виктора. Особенно Анну. Особенно много кого, может, даже тебя могу полюбить. Но живу я другим, — она посмотрела куда-то в сторону дома. — Эмоции становятся ярче. Чувства обостряются. Становишься сама не своя, но будто бы искренне собой. Боишься, плачешь, а через секунду видишь прекрасные сны. Омут строился так, чтоб соединять души человека и звезд. И немногие могут выдержать долгое пребывание в нем, одна я такая. Потому что я незаконченная и никчемная. Его перестали посещать как обсерваторию. Иногда там останавливаются путники. Даниил, например, стал видеть более яркие сны в нем. На тебя, говоришь, стены давят. А я просто становлюсь частью него. Больше не могу сказать, личное… Но ты и без того и половины не понял, да? Я тоже. Я глупая. — Да не глупая ты, и не никчёмная, и не незаконченная. Просто ты… как бы… — Бурах старался собрать мозги в кучу и подобрать правильное слово, но он и говорить есть вещи несовместимые. — Ты другая. Вот. Я тоже другой. — Ну спасибо, что хотя бы не «сумасшедшая», — она улыбается и начинает смеется. Что-то в этом смехе Артемию напоминало песню. — Рассказывай давай свой сон, не ерничай. А то вон как боялась меня раньше, визжала или пряталась. — А я думала, тебе интересно про Даниила послушать. Сон тоже про него, не переживай, — она вдруг протянула руку к его еще не затушенной папиросе. Глаза Бураха округлились. Вот так на. Чтоб она и курить? Да не в жизни в это не… хотя, почему, поверю. Я уже во все поверю, я с ней скоро сам крышей поеду и начну с покойниками говорить.

****

Сладкое, приятное забытье. Рубин будто смаковал моменты сна, не просто пропадая в нигде. Сон, такой долгожданный, и такой… Недолгий. Дверь в прозекторской распахнулась и с силой ударила по противополжной стене. Холодильник, стоящий рядом, подпрыгул, и внутри затрещали всевозможные мешки с таблетками, колбы, инструменты и спрятанная на дне бутылка черного твирина. На всякий случай, говорил себе Стах. Мало ли понадобиться. — Вставай! Бери все, что у тебя есть и пошли ко мне! Заплачу деньгами, едой, выпивкой, чем хочешь! Или просто тебя поколочу! — позади ударял по ушам рваный, рявкающий голос, как у порезанной собаки. Стах неохотно открыл глаза, протер лицо, выпрямился. Обернулся. Нарушитель сна был, порядком, на голову ниже. Ага, слышали уже. Этот обычно все языком треплет. Я вот человек незамысловатый, сразу в нос бью. Он был крепок, нельзя отрицать, но что сделает средней величины разъяренный бульдог против невыспавшегося немецкого дога, готового на все, лишь бы продолжить спать? Стаматин, видимо, сам это понимал, потому выпрямился, выдохнул, — Станислав Рубин, — Стах равнодушно протянул архитектору руку, и тот ее крепко, но коротко пожал — Стаматин. Думаю, ты меня знаешь. — Не впервые слышу, по крайней мере, — Рубину не нравилось то, каким он появился в прозекторской. Взъерошенный, вспотевший, будто бежал весь путь без передышки. Злой. Отчаянный. Так обычно смотрят пациенты на врачей, когда те действительно сделали все, что могли. — Для твоего брата-алкоголика вакцины нет. Была только одна, пришлось отдать врачу… — Кому?! Бураху?! Данковский и Петр умирают у меня дома! Рубин устало выдохнул. Не выпил вакцину. Отдал. Идиот… Он подошел к холодильнику, игнорируя красноречивые причитания архитектора и даже его бесконечное курение там, где курить могут только врачи. Стах открыл холодильник, взял охапку антибиотиков и сыворотку. Пробная версия вакцины. Не получилась, свернулась в колбе. Но если Даниил при смерти, может, оно и поможет… Они шли быстро, уже молча. Стах шел широкими шагами, тогда как Андрей, едва поспевая за ним, бежал трусцой, иногда задыхаясь. Пересекли железную дорогу у складов, остановились у подвала в Машину. Закрыто. Не говоря ни слова, двинулись дальше. Прошли сквозь сырые застройки, через заводы, через «Разбитое сердце» через район Жильников, Дубильщиков и, наконец, пришли Кожевенный. Черт бы побрал Каиных так строить город. Дороги, как артерии. Хрен куда дойдешь по прямой. Чувствую себя оторвавшимся тромбом, и застрял я где-то у повздошной кости. Зашли на первый этаж. Оба постояли, как бы собираясь с силами, и двинулись выше по лестнице. Пока поднимались, ударяющий в уши кашель становился все громче и громче. По рукам пробежали мурашки, но Рубин приказал себе успокоиться. Ты знал, куда идешь, нечего расслабляться. Если Данковский увидит, что мне вообще может быть страшно, то испугается тем паче меня. Ему точно не нужно ускоренное сердцебиение и еще более быстрое распространение болезни. Вошли на мансарду, она уже погрузилась во тьму. Петр молчал, а Даниил стонал, крючившись на диване. В голове Стаха мутнело от недосыпа и смрада песчаной чумы. Он подошел к Даниилу, отодвинул со лба волосы. Язвы покрыли мочки ушей, линию роста волос и едва заходили на сам лоб. Вокруг них кожа трескалась, окончательно иссушалась и из ранок проступала уже запекшаяся кровь. Глаза бегали по комнате, лишь едва задерживаясь на Стахе. Да, в комнате было темно, но даже после того, как Рубин, пока Андрей держал Данковского за голову, посветил фонариком тому в глаза, зрачки не сужались. Тело трясслось, он не мог лежать неподвижно. — Лихорадка. Зрачки неестественно расширены, — заключил Стах. — Скоро последняя стадия. С антибиотиками протянет до утра. — Но ведь Петр держится уже три дня! Почему у него так быстро?! — Стаматин все держал Даниила — Петр твой вовремя начал лечение, спасибо Медведю. — Стах подошел к младшему архитектору, положил тому два пальца на сонную артерию. Пульс есть. Ладонь приставил к носу. Дыхание есть. Приоткрыл веко. В сознании. Спит от анальгетиков, вероятно. — А Данковский наш поднимал себе толерантность твирином. Синдром отмены только усугубляет состояние, болезнь прогрессирует быстрее. Иди к Петру, не хочу тратить время на бессмысленные лекции. Стаматин опустил взгляд и сдержанно кивнул. Пропал из поля зрения. Можно работать. Из дорожной сумки достал янтарно-желтый пузырек. Поправил перчатки, отломил стеклянную верхушку, бросил куда-то в угол, успокоив себя тем, что здесь бардак похуже прозекторской, о санитарных условиях говорить и не стоит. Транспортировать в больницу посреди позднего вечера не выйдет, да и вряд ли бакалавр переживет такое двухчасовое путешествие. Одной рукой с силой разжал челюсть Даниила, другой влил ему в рот морфий. — Пей. Это я, — сказал Стах, приблизившись ближе. — Голос узнаешь? Даниил кивнул головой, что-то промычав. Тризм челюсти. Говорить не сможет. Достал из сумку шайбочку неомицина, взял кувшин с водой с журнального столика, положил тому антибиотик в рот и дал запить. — Знаешь, где сейчас Бурах? Спустя недолгое время снова кивнул. Зубы скрипели, желваки были натянуты. Еще и бруксизм. — В Омуте он, наверное, — ответил Стаматин, поглаживая брата по сальным волосам. — Да, Дань? И снова сдавленный кивок. Стах устало покачал головой, взял с пола мешающий под ногами то ли коврик, то ли кусок текстиля, которым обычно закрывают картины от солнечного света, сложил в несколько раз и подложил Данковскому под голову. Достал из сумки вазелин с перчатками и передал его Андрею. — Кожу помажь обоим, чтобы не кровила. На лице и шее. И хватит его голыми руками трогать. Стаматин кинул косой взгляд, затем принял от Стаха и перчатки в придачу. Из тонкого латекса, но уже хотя бы минимальная защита. Видел, что Даниил обернулся, мутным взглядом ища в комнате Рубина. Под глазами просели лиловые мешки, кожа цветом, как известка. Стаматин сложил вазелин и перчатки в карман, достал из шкафа столичное пальто из змеиной кожи и накрыл им бакалавра. Ничего не говоря, врач и архитектор кивнули друг другу. Рубин вышел с мансарды и застыл на лестничной клетке. Омут, значит. Потер глаза. На путь есть час, а лучше полчаса. Лодочники меня не повезут, я в чёрном списке уклада. Как добраться быстрее? Бежать пришлось быстро, в чумных районах почти не втягивая носом воздух. Сердце колотилось от усталости и недосыпа так, будто готово было отдать концы прямо по дороге. Иногда Рубину казалось, что прибить Медведя в том самом Омуте — затея хорошая, а главное, очень приятная.

****

Она поджала под себя ноги и положила голову на колени. Еве всегда нравилась ночь. Она знала, что ночью Город открывается с другой стороны медали. Что гладкое и шершавое меняется местами. Люди открываются, дома шепчут на ухо, улицы ведут правильной дорогой. И она знала, что Гаруспик чувствует эти… как их там… линии? Она не знала степной веры и степного языка, но чувствовала, что будто понимает их. Шершавых. И гладких тоже. Шершавое — не черствое, не твердое, не горькое, а чувственное, болезненное, действующее, нацеленное. Гладкое — не интеллектуальное, не искусственное, не бумажное, а эфемерное, парящее, безвкусно-сладкое, рассеянное, возбуждающее. Но оба они — про любовь. И она любила. Но не понимала — как? Она нерожденная дочь и того, и того. Будто недолепленная, пошитая сметочными нитями и из нее лезет набивка. Тут носок потеряла, там забыла одеться. От одного человека к другому. С такой широкой душой, но бесполезной. Куда ей податься? И вот, Гаруспик. Самая законченная кукла. Самая любимая кукла. С ней обычно засыпают по ночам, отворачивая к стене лицом другие игрушки. Его выбрала Лара, его выбрали Рубин и Гриф, его выбрал, в конце концов, Данковский, что сегодня, наверняка, у него побывал. Она это чувствовала, и чувствовала это беспокойство за него в Гаруспике. Сомнения. Злость. Недоверие. Может, ненависть. Но заботу. Еву никто не выбирает… не выбирал. Гаруспик мог сломя голову бежать в «Разбитое сердце», выпрашивать у Стаматина местонахождение бакалавра, не обратить внимание на Еву, конце концов, проигнорировать, как обычно. Но он встал, послушал. Не понял, правда, но вслушивался в нее. Он шершавый. И полон любви. Все уверяют, что боятся его, но Ева точно знает, что все его любят. От ненависти до любви слишком мало, это одна и та же эмоция в разных обертках. И главное, что эта эмоция есть. Еву Ян же обычно держат за ветреную дурочку, либо попросту не замечают. Она положила ему голову на плечо, а он и не возражал. Она не полюбит его, как любила Даниила, Андрея, Юлю и всех-всех. Но полюбит по-другому. Тех любила гладко. А Потрошителя таким не проймешь. — Я шла по талому снегу, иногда проваливалась, но шла, — она чувствовала, что колышется ветер в ее волосах. Надо распускать их чаще. — Вышла на тропу. Шла. Из-под талого снега лезли маргаритки. Сначала увидела одни кости. Такие гладкие, белые, тонкие. Наверное, это были мои кости. Потом шла и увидела другие кости. Были крупнее, тверже, но тоже гладкие. Это кости Его. Я любила его, врач-мясник. Умерла сначала я, потом он… — Это и есть твой сон? — Гаруспик передал Еве почти скуренную до конца папиросу. Она затянулась и выпустила дым, будто уже делала так тысячу раз. И будто бы истосковалась по сигарете. — Надеюсь, не вещий. — Потом я шла, и увидела, как земля пропадает из-под ног. Я упала и проснулась в Соборе. Точнее, я не проснулась, я… ну не знаю, — она задумалась. — Очнулась, но не проснулась. И не в Соборе. Это я была Собором. И говорила с ней, с сестрой темной хозяйки… — Лилич, что ли? — Не знаю. Но ей было больно. Это мне напомнило… то, как Фархад говорит со мной, то есть, не важно. Ты слушаешь? — Да, слушаю. Она обернулась на него, будто бы стараясь понять — слушает или нет? Нет, слушает он точно, а вот слышит ли. — И Лилич эта твоя, оказывается, многое пережила, — она все смотрела на Собор, что возвышался на самом краю Площади Мост. — И репрессии, и то, как реформы сломали ее семью, и перестройку в бюро. Одним словом — предательство. А предательство — это смерть, но как убить самого себя в себе? Она не знала, спрашивала у меня. Думала, что сумасшествием заболела, или сентябрь так на нее влияет. Видишь, какие умные слова я знаю? Это она меня научила. Я стала душой Собора. Я видела ее слезы, ее страдания, то, как она раз за разом перечитывала письмо Нине, что писала в поезде пять лет назад, как думала — а могла бы я все изменить? А поверни я там, подкрути тут, смогла бы решить свою собственную жизнь? А если банальное самоубийство, как у той девчонки? А если я убегу? А если смогу победить? Вот бы мне прожить еще год, целый огромный год… И ни на один вопрос она не находит ответ. А я глажу ее по голове своими вибрациями, проникаю ей в самое сердце, и говорю Ну же, Вишенка. Не плачь. Ты же сама те кости сложила. Ты чиста, ведь тебя простили. Я тебя простила. А насчет него не беспокойся, у него нет души. А потом ты умрешь, как и хотела. И твоя душа поселится в старом товарном вагончике. Он сам говорил мне. Вот такой он, мой сон. Мне так страшно, что Даниил умрет. Ты присмотри за ним, ладно?.. Хотя, это, конечно же, глупость. Просто глупый сон. Наверное, это все Омут. Или оттого, что я краду сны Даниила. Все равно, ему снится одно страшное… Она улыбнулась и встала. Видела, как лицо Бураха приобрело мрачные оттенки, и он, словно умственно-отсталый, пялился в одну точку. Все в порядке. Это ему так думается, трудно, наверное. Но я все понимаю. Я вообще глупая. Она вдруг потрепала его по волосам, помахала ему рукой и побежала. То ли в сторону Собора, то ли в сторону Омута, пока непонятно. Да и она сама не до конца знала. — Стой, ты куда?! — отчего-то обеспокоенный Бурах рванул за ней. Отчего-то он волновался за нее. — Я поняла кое-что, Тёма! — она вдруг рассмеялась и покружилась на месте. — Не нужен мне этот Даниил, бери себе! Я лучше пойду… не знаю… — Глупостей не натвори! — он остановился посреди дороги. А она, вновь помахав, побежала дальше, говоря вслед: — Я глупая, Тёмочка! Очень глупая! Но ты не волнуйся за меня! Тебя на Площади уже ждут! Прощай, Тёма! Она плакала и бежала. Сначала решила, все-таки, к Фархаду, но вдруг у самого порога остановилась. Огляделась. Поняла, что почти свободна. Что не нужен ей Омут, она, наконец, стала чуточку целее. Еще раз посмотрела на Собор. Теперь я готова. Теперь я уже чуть-чуть чего-то стою. Такая же глупая, но уже не никчемная. Фархаду бы понравилось. Нужно только кое-что сделать… Она забежала в Омут. Отыскала на полу «Alie quidem dei sunt immortales», взяла карандаш и начала писать.

****

На мосту у Площади Рубин уже сбавил темп. И как только он перешел на шаг, то не мог сделать ничего, кроме как облокотиться на перила. Воздуха не хватало, сердце готовилось совершить последний пируэт. Он потер лоб рукой и почувствовал, как по нему и по бритой голове стекают многочисленные капли пота. И вдруг услышал отдаленный женский смех: — Прощай, Тёма!.. В висках застучала кровь, заглушая прочие звуки. Стах полуобернулся в сторону Собора и увидел убегающую девичью фигуру в яркой атласной… накидке? В платье? Ее светлые волосы блестнули в свете фонаря и скрылись в тени огороженного другими домами двором Омута. Лишь в блаженном смехе он мог признать Еву Ян. За ней, было, бежал более высокий и крупный в ширину силуэт, но впоследствии догонять не стал. Встал посреди Площади и отупленно смотрел в темноту. Попался, братец Медвежонок… Совершенно обессиленно, Стах поковылял к Гаруспику. В темноте складов, бегая по рельсам, тот запнулся и чуть было не вывихнул лодыжку. Туша у меня большая, и одного падения бы хватило. Но он, благо, не упал, однако, нога безнадежно больше не «бегательная». Они без того ее перенапряг — бежать шибко медленнее не был намерен. И только теперь в полной мере прочувствовал всю боль. Хромая, все больше приближался к мяснику. Но тот его заметил и уже подошел сам. — Чего хромаешь? — совершенно буднично спросил тот, в темноте ночи не видя истинное лицо Рубина. А он чувствовал, как в оскале искажается его рот. — Пизды дать хотел тебе поскорее, да рельсы меня опередили, — грубо ответил тот и протянул руку. — Вакцину отдай, менху года. Артемий лишь изогнул бровь и, похлопав его по плечу, вдруг улыбнулся. Достал у того без спроса из кармана куртки смятую пачку сигарет, подкурил и выпустил облако дыма. Оно растворилось в свете Многогранника и тени Собора. — Ты слышал? — из-за усталости и боли в ноге Стах не мог сдержать раздражения. — У нас люди умирают. — Данковский, что ли? — безразлично ответил Артемий. — У меня тоже с утра в берлоге умирал. Зря ты так, старина. Сам дал алкашу вакцину на опохмел, а теперь на меня… — Да хорош душу к кишкам пришивать! — Рубин выхватил у того свою пачку сигарет, и потянул того за рукав. — Дай вакцину! Он сейчас у Петра, и жить ему осталось часа четыре! — До утра протянет, — отмахнулся Гаруспик, однако, его лицо поменялось. Безразличие — то, чем он всегда прикрывается. Лара так же делает, когда злится. Он так делает, когда чувствует свою вину. Два комика, только в хуевом театре. — Мог бы и в Берлогу ко мне прийти. Спичка изнутри заперся, надо было постучать. — Обычно я захожу без стука, — Рубин скривился и прижался спиной к стене дома. Нога гудела. — Иди сам к нему. Бегом я уже не смогу. И только попробуй не прийти, я тебе… — Ага, знаем. Давай только докурим сначала. — Ты сам заболел, что ли?! — рванул, было, к Гаруспику, но нога загудела. — Нет, это пустое. Дай мне настроиться. И спустя десяток минут, улицу разрезал истошный девичий крик. Они оба повернулись в сторону Собора. На фоне то ли отражающей лунный свет, то ли мерцающей в собственном сиянии башни, они видели, как камнем с крыши Собора летит вниз женское тело. Вслед за ней — накидка, блестящая ярко-красным атласом. Глухой удар об землю. Стах сглотнул. Бурах еще с десяток секунд растерянно смотрел на Собор, а затем рванул к месту. Рубину ничего не оставалось, кроме как, кряхтя, идти за ним следом. Бурах был на порядок быстрее его. Потому, когда дошел, увидел лишь стоящего над оголённым женским телом мясника. Он не плакал, не кричал, не высказывал не единой эмоции. Даже инквизиторша, идущая вдалеке к ним с накидкой из атласа, была на порядок эмоциональнее. А Гаруспик лишь стоял и смотрел. Ее тело словно и не было брошено с высоты, по меньшей мере, десяти этажей. Не было свернутой шеи, не было переломанных ноги и рук, вытекшего мозга и раздробленного позвоночника. Она будто… упала, словно кукла. Мертвой и окоченевшей она не могла упасть, был слышен крик. От нее не было запаха крови, мочи, фекалиев и серы, чем обычно пахнет от самоубийц. Она пахла талым снегом, сыростью собора, дымом и маргаритками. Словно вместо самоубийцы на землю положили муляж. Лишь небольшая лужица крови под головой. Все не так с этими утопистами. И жить нормально не могут, и умереть. — Она зашла внутрь. Я сказала, что прием только с десяти утра, — сбившимся голосом и плохо скрываемым шоком говорила Аглая. Она накрыла ее красным атласом, прикрывая наготу. Стах уже не смотрел на тело. — А она… сказала, что у меня кровь, на удивление, все еще горячая, улыбнулась, как дурочка и побежала наверх. Я даже не успела… — Спасти ей жизнь? Инквизиторы обычно занимаются прямо противоположным, Лилич, — сказал Стах, отворачиваясь от тела и закуривая. — Чего это вас так тронуло? Не вы ли вчера десятерых казнили? — Двоих, — холодным голосом поправила того Аглая. — Растлителя с Дубильщиков и содомита со Створок. Плохо, разве? И вы ей рассказали, Бурах? Стах полуобернулая на Артемия. У того были крепко сжаты губы. — О чем? — сдавленно спросил тот. — Вы украли у меня листок. Список на казнь. Данковский там фигурировал, — сухо ответила та, и вдруг подошла к Рубину. — Могу у вас одолжить папиросу? Благодарю. Мне показалось, что она… из-за него. — Данковский вычеркнут, — Бурах не курил и не смотрел на них. Лишь на тело. — Ваши комментарии никого здесь за душу не берут. Идите к себе, инквизитор. — Позову могильщиков после того, как мы… — сказал Рубин, но не успел договорить. Артемий вдруг развернулся и пошел прочь таким быстрым шагом, что Стах сначала не сообразил. Он поковылял вслед за медведем, и в последний раз обернулся на Аглаю. Ему показалось, или она сейчас присела на корточки перед телом и гладила его, что-то нашептывая? Показалось, конечно. Инквизиторам ломают мозги, лишая чувств. Она такая же, как остальные. Только после смерти такие страдают больше, чем другие. Не хотелось думать ни о ней, ни о девчонке, но по пути мысли все не выходили из головы. Кем она была? Девушкой Даниила? Да нет, слухи ходили, что ветренная девица. А с Бурахом у нее что? Потом об этом, всяко. Обидно только будет, если и он с ней вошкается. Не за нее, не за него, а за Лару обидно. Любит Лара проблемных дядек, и лишь бы проблемы Гаруспика не заключались в изменах ей. Нехрен об этом думать, когда город умирает. Они шли вдоль Почек. Полная темнота, уже часа два или три ночи. Фонари то потухают, то загораются вновь. Гаруспик вскоре поравнялся со Стахом, следуя его темпу. Однако, шли они оба молча. Недолго, правда. Первым разрезать тишину решил Рубин. — Ты там чего с ней делал такого, что она сбросилась? Девушки тебя настолько не любят? — Закрой рот, — немногословно ответил Гаруспик. Если бы Стах не так сильно устал, то пожал бы равнодушно плечами, но на такое уже сил не было.

****

Прошли по рельсам сквозь Склады, обогнули Машину — Спичка помахал им рукой, сидя рядом со входом на заборчике, но ему не ответили. Мальчишка не знал, что случилось этим вечером с бакалавром и девушкой-затворницей с обсерватории. Казалось, о последней не знал никто, даже город. Город обычно чувствует, когда теряет кого-то значимого. После единоразовой смерти Симона и Бураха-старшего клубок линий Города разом истончился. Гудели артерии-улицы, гулом отзывались дома. После смерти Евы город молчит. Потеря для него несущественная. Оттого Артемию, наверное, еще больнее. Больно, возможно, не так сильно, пообщайся он с ней подольше, но… странное чувство комка. Закрытия. Недосказанности. Будто та хотела сказать свое последнее слово, но записки бы не хватило. Понимала, что Гаруспик долго еще не забудет, даже если видит ее впервые. Даниилу бы не рассказала, а другим своим «близким» — те даже не запомнили бы ни одного ее слова. Бурах запомнил почти все. Не понял половины, но запомнил. Щемило. И параллельно с мыслями о Еве в голове возникал Бакалавр. Я ему не поверил, а мог бы. Что вообще натолкнуло меня на мысль, что он лжет? Объяснение у него было вполне логичным, запить бы по-настоящему он вряд ли бы запил, даже будь на то причина. Возможно, не здесь и не сейчас, да, но в данный момент — точно нет. Надежда же у нас была, как никак. Тогда почему? Я, что, на него обиделся просто из-за того, что он меня ночью со своим любовником-педерастом спутал? Он кретин, безусловно, но я кретин больший. Вообще не по врачебному вышло. А если он умрет из-за меня? С одной стороны, конечно, я говорил ему дожидаться в Омуте, но с другой… теперь я понимаю, что он говорил про Еву. Если она плакала из-за того, что просто хотела пить, то можно представить, какая бы у нее была реакция на Данковского. Сейчас ее слезы уже ничего не значат… уже. И как я об этом Даниилу скажу? Они уже приближались к мансарде. Вошли в дверь деревянного подъезда, остановились в потемках. — Стах. — Да? — Рубин полуобернулся, держась за больную ногу. — Про Еву — держи пока в секрете, ладно? Он иначе и без чумы сопьется. Стах поразмыслил, нахмурился, но вдруг расслабленно кивнул и продолжил подниматься по лестнице. Ему все равно. Наверное, отчасти это к лучшему. Отворилась дверь в Мансарду. Андрей стоял, уткнувшись лбом в брата. Услышав скрип, тот сорвался и подбежал к докторам. — Петр умирает!!! БУРАХ, ЛЕЧИ! Он схватил Гаруспика за ткань на плечах, то ли вис на нем, то ли тряс. Данковский как и лежал в той позе, в которую Стах его положил, так и лежал. Рубин нахмурился. Андрей к бакалавру даже не подходил. Гаруспик попытался оттолкнуть Стаматина, который сам выглядит так, будто бьется в предсмертных конвульсиях, но архитектор, словно клещ-переросток, так вцепился ему в грудки, что ткань свитера начинала трещать. Бурах схватил того за шкирку плаща и встряхнул: — Уйди, ты же сам мне мешаешь. — Иди сначала к Петру! К ПЕТРУ! Артемий отшвырнул Андрея, но тот едва пошатнулся. — Стах, иди к архитектору. Я с Бакалавром разберусь. — ДАЙ ЕМУ ВАКЦИНУ! — кричал Стаматин-старший и все пытался нашарить ее в карманах Бураха. Смог выудить один бутылек, но тот ловко попал в руки Стаху. Стах вернул его Бураху, достал из дорожной сумки два шприца, банку спирта и похожую колбу, но с другим оттенком. Один из шприцов и бутылек со спиртом отдал Бураху, предварительно себе смочив марлю. Набрал в шприц сыворотку, чем вызвал вопросы: — Это что такое?! — Тоже… вакцина, — неуверенно ответил Рубин и подошёл с ней к младшему архитектору, словив на себе недоверчивый взгляд старшего. Гаруспик подошел к бакалавру. Его грудь едва вздымалось, и лицо уже совершенно не было похоже на то, каким оно предстало перед менху утром. Чума постепенно окрашивала танатолога смертью. Он перевернул Даниила на спину, расстегнул тому верхние пуговицы на жилетке. Только собирался вытащить панацею, как вдруг сзади: — Все. Осталось надеяться только на чудо, — сказал Рубин. — Чудо?! Это же вакцина! — Вообще-то… Стараясь не слышать диалог на заднем плане. Стараясь игнорировать их крики и сосредоточиться только на Данииле. А он, тем временем, приоткрыл глаза. Те были, словно у несвежей рыбы. Побелевшие, заплывшие гноем и слезами. Данковский сглотнул и вдруг положил свою руку на предплечье Артемия, которым он оперся о диван. — Ты прости… — начал тот осипшим голосом. — ТЫ ЕМУ ВВЕЛ НЕДО-ВАКЦИНУ?! ДА Я ТЕБЯ УБЬЮ, ХУЙНЯ ТЫ ЛЫСАЯ!!! — крики архитектора глушили уши. — Но я тогда… — пытался продолжить Даниил. — Слышь, боец карандашный, обороты сбавь, — Рубин, вероятно, отмахнулся от него своей тяжелой рукой. И последняя реплика Данковского затерялась где-то в ней. Не переспрашивай, твердил Артемий сам себе. Ты знаешь, что он скажет, поэтому не спрашивай. Ты не услышал. — Повтори, — вопреки всему сказал мясник. В горле почувствовался ком. Данковский улыбнулся. Вероятно, даже сквозь полубред понимал, насколько извращенно-комично все выглядит. Гаруспик заметил, как треснула губы с другой стороны. Его десна были почти в тон кожи. — Я тогда не спал. И тут, на него падает оттолкнутый Андрей. Он быстро ретируется и пытается отобрать вакцину у Артемия, но подбежавший сзади Стах накинул тому холстовую ткань на голову. Оттащил в дальний угол, схватил бичевку, которой до этого были перевязана огромная, почти в высоту полтора метра, охапка чертежей. Связал руки и ноги старшего архитектора, будто делал так уже не раз. И запястья его были перевязаны через спину к лодыжкам. Гаруспик удивленно вскинул бровями. — Что? Я Сабурову в управе с тюрьмой помогал, пока ты пять лет по столице шастал. Там всякие буйные были, — Стах пожал плечами и кивнул Артемию на Даниила. — Вводи давай. Свою, а не мою. Так будет правильнее. И Артемий кивнул. Почему так правильнее, он, правда, не знал, но чувствовал то же. Откупорил склянку. Твириновая бичевка упала на грудь Даниила. На заднем плане злобно матерился Андрей, явно портя всю интимность картины. Стах прошагал к Стаматину-младшему, послушал его дыхание и довольно подошёл к старшему и что-то ему шепнул. Тот успокоился и даже позволил развязать себя. Сидел также в углу комнаты, наблюдая за тем, как менху набирает панацею в шприц. Закатал рукав рубашки бакалавра, протер сгиб локтя спиртом, ввел иглу. Кожа, хотя и была сухая, но игла вошла в нее, как горячий нож в подтаявшее масло. Это хорошо. Надавил на поршень шприца. Панацея медленно текла по венам Данковского. — У тебя легкая рука… — сквозь морфический сон и чумной бред прошептал Данковский и улыбнулся. — Как же, легкая, — почти нежно ответил Гаруспик. Ввел вакцину до конца. — Знаешь, а она и правда… говорит… Поет… Чума — разумна… Вытащил иглу, обработал. Обернулся. Петр лежал на своей стопке из матрасов и, перевернувшись, с улыбкой глядел на них. Спустя полчаса Андрей вовсю вился вокруг брата, а Стах помог Бураху отнести Данковского в Берлогу. Хотел поговорить о том, где же все-таки похоронить Еву, но Гаруспик о ней и слышать не желал. Распрощались, и Рубин взял с Артемия слово как минимум три дня его не будить. Спичка соорудил «букуламру» что-то похожее, что делал Андрей для брата, только из мешков, набитых сухой твирью, белой плетью и листьями савьюра. Дети глазели на умиротворенно спящего доктора, с которого еще не сошли бледность, язвы и трещины с долей шока и интереса, и все разглядывали, как тигров в зоопарке. Уставший Гаруспик сразу улегся к себе и задремал, даже не сняв ботинок. Спичка, пока тот спал, деловито и совсем как взрослый обрабатывал настойкой твири уже подсохшие на лице язвы. Спустя час Артемий проснулся и понял, что в глазах слезы, в носу щекочет и кашель проступает к трахее. Открыл глаза, а это Мишка положила Букву на грудь к Данковскому. Мытую, сытую, все еще ободранную, но уже почти домашнюю. Она мурчала и переминала его грудь лапками. Только тот хотел напугать, но Мишка встала между ним и котенком, и он махнул рукой. Ну его, он пошел к выходу из подвала Машины, все равно они тут со спящим бакалавром носятся. Мне спокойнее будет у Рубина перекантоваться. Но завтра же этого кошака бубонного в берлоге не будет. Будет. И кошак бубонный, и мурлыкающая Буква.